Дневники архимага. Трилогия. (Все книги в одной)

      В часовне было тихо. Приглушённое эхо шагов Раймона отражалось от высокого потолка и скошенных окон, откуда лился свет, бежевый, бархатный, чуть приглушённый, как в детской спальне из счастливых воспоминаний. На скамьях застыли тени — почти недвижимые человеческие силуэты. Алтарь украшала статуя длинноволосой молодой женщины в длинном воздушном платье. Её сложенные на груди руки оплетала цветущая лоза, на голове сверкал драгоценностями выточенный из того же мрамора венец, а у ног вились змеи, окрашенные в песочные и белые тона. Краска выцвела, облупилась и усыпала пол мелкой крошкой. Хвосты змей поднимались вверх, превращаясь в подсвечники, на них плакали воском, как кровью, алые свечи.       Раймон не был в этой часовне с тех пор, как умерла Диана.       Он прошёл между рядами скамей, потревожив застывшие в солнце пылинки, сел и сложил руки в молитве, опустил на них голову и замер, превратившись в такую же тень — почти недвижимый человеческий силуэт.       Лекари давали неутешительные прогнозы. Ещё полгода, и он не сможет обходиться без кислородных трубок. Ещё год, и сядет в инвалидное кресло. Если не умрёт раньше от внезапного приступа. Пока оставалось немного времени. Только переступив точку невозврата, ему по-настоящему захотелось жить. Открывать окна в солнечные утра, будить поцелуями Тину, отбирать у Габриэля книжки и гнать его на улицу. Завтракать на террасе, а не в душной лаборатории, чьи фиолетовые стены он видел чаще родных.       Он выбрал путь науки и не заметил, как Габриэль вырос. Как Тина перебралась жить в его дом. Так много они не успели, и так мало оставалось времени.       Сквозь окно в высоком потолке, точно благословение, лился свет. Раймон сравнил его со светом в конце «того самого» тоннеля и постарался запомнить, чтобы потом сравнить.       — Рай, это ты?       Он обернулся, не ожидая, что кто-то заговорит с ним. Рядом на скамью села молодая женщина. Он её смутно помнил. В детстве они были близки. Ая — они вместе ходили домой из академии, и однажды она дала Раймону пощёчину за поцелуй. А потом попросила поцеловать снова, когда они стояли в увитой виноградом беседке. Им было лет по тринадцать.       — Здравствуй, Ая. Давно я тебя не видел.       — А я тебя видела. Но не вживую.       У неё были тёмно-рыжие волосы, что едва-едва доставали до плеч, а лицо её казалось иконой с изображением Двуликой: строгое, бронзовое и почти лишённое мимики.       — Как сын? Как Диана?       — Здоровы.       Её улыбка отразилась в глазах печалью. Ая очень изменилась со времён школы, а может, время исказило воспоминания: Раймона помнил её другой. Безбашенной и весёлой. Время отпечатало морщинками на её лице задумчивость и печаль.       — А ты? Слышала, очень болен?       — Люди всякое говорят. Кашляни, дай повод — заживо похоронят, — он улыбнулся. — А как дела у тебя?       Она промолчала, глядя сквозь солнечный столб на статую.       — Нельзя умирать молодым, Рай, — сказала Ая. — Там, — она указала взглядом наверх, — за это ругают.       Раймон пожал плечами. Как будто он мог что-то изменить. Он посмотрел на богиню, а, когда обернулся, Аи не было рядом. Он взглянул на двери, чтобы успеть увидеть её удаляющийся силуэт, но проход меж скамьями был пуст.

***

      Габриэль вернулся домой до захода солнца с букетом собранных в лесу трав. Мягко ступая носочками по дощатому полу, прошёл на кухню. Он старался идти тихо, но половицы всё равно скрипели. Вечер был светлый, закат уже не пылал пожаром, только на горизонте за кронами поросших грибами дремучих дубов растекалась медово-янтарная полоса. Букет трав пах землёй и лесом, Габриэль смахнул ползущую по руке букашку и положил его на стол.       — Дедушка спит, — сказал Раймон тихо.       Габриэль освободил подоконник, застелил старыми газетами, принялся мыть и раскладывать собранные травы. Окно выходило на усыпанный чёрной землёй двор. Голос отца звучал фоном:       — Последние годы он не в себе. Предложил ему переехать к нам. Он отказался. Не могу же я тащить его силой. Думал нанять сиделку. Скорее всего, так и сделаю.       Габриэль слушал и кивал, как кивают люди, погружённые в свои мысли. Вид из окна удручал: сквозь рыхлую землю пробивались молодые травинки, пень — жалкий остаток некогда прекрасного дерева — криво улыбался кольцами прожитых лет. Ему бы ещё жить да жить…       — А ты не думал, — произнёс Габриэль, не отвлекаясь от раскладывания трав, — что он может быть прав? Он всё-таки прорицатель.       Раймон устало усмехнулся. Он сидел, подперев подбородок руками, и смотрел в окно. Вид ему тоже не нравился. Взгляд бегал, пытаясь зацепиться за что-то живое, напоминающее о детстве, но о нём напоминали только изломанные качели, что лежали неподалёку от пня кучей досок.       — Хочешь сказать, ты чёрный маг? И сигнализация сработала из-за тебя?       Он беззвучно рассмеялся. Не от того, что было смешно, — смех помог сбросить напряжение. Распущенные волосы перекатились с плеч на лопатки. Габриэль заметил седой волосок среди других, блёкло-русых. Потом ещё один, и ещё… множество серебряных искорок сверкали то там, то тут.       — Магами становятся после ритуала, — сказал Раймон тихо и грозно.       В северном взгляде былого бойца отразились искры стали и брызги крови снесённых голов. А потом Габриэль присмотрелся и понял, что это всего лишь отражение заката.       — Жрецы не проходят ритуал. Но они тоже маги. Только светлые.       — На жрецов не действует Белый Шум. И чтобы ими стать, нужно творить добро, а не ритуалы.       Габриэль поправил разложенные на подоконнике травы, завёл за ухо упавшую прядь и обернулся.       — А как же Змееносец, который посередине?       — Имеешь в виду того, о ком говорил дедушка? — Раймон печально поджал губы. — Ты знаешь. Дедушка нездоров. И, даже если бы такие Змееносцы существовали, мы бы давно узнали об этом.       — Сейчас вернусь.       Габриэль оставил травы и вышел. Вернулся вместе с книгой и положил её перед отцом, сел и сложил руки, как примерный ученик. Позабыв о травах, позабыв обо всём, видя лишь собственные отражения в прямоугольных стёклах очков.       — Есть маги светлые, — начал он, — по-другому их называют жрецами. Есть маги тёмные. Маги отличаются от волшебников тем, что им подвластны все известные человечеству дары, и каждый маг, тёмный или светлый, использует дары в своей категории.       — Вообще-то…       — Подожди! — Габриэль строго нахмурился и даже легонько ударил ладонью по столу, вызвав у отца снисходительную улыбку. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Каждый маг может овладеть дополнительными дарами, которые уже не будут доступны простому волшебнику. Вроде бессмертия или контроля над мёртвыми. Я знаю о магах не меньше, чем ты!       Габриэль снова остро взглянул на отца, который хотел что-то добавить, и Раймон опять улыбнулся и махнул рукой, мол, продолжай.       — Архимаг не был ни тёмным, ни светлым магом, — заговорил Габриэль. — Он был посередине, поэтому позволял себе использовать любые дары. Силы архимагу давал его фамильяр в облике змея. Хотя некоторые легенды уверяют, что архимаг мог колдовать без него.       Люди совершали много злых поступков. Они воевали друг с другом и назначали смертные казни за крохотные провинности. Богиня на них разгневалась и выпустила из Топей дьявола, который стал воровать дары. Но люди вместо того, чтобы одуматься, сделались ещё более злыми и принялись уничтожать обездаренных, из-за которых начинались природные катастрофы. И чем больше они их убивали, тем чаще они рождались.       Наступили ужасные времена. Палачи убивали ни в чём неповинных младенцев. Среди них были и те, чей дар попросту не успел проявиться. Ведь не всегда дары проявляются при рождении. За сокрытие обездаренного ребёнка могли убить всю семью. Палачей заставляли совершать казни под страхом собственной смерти! Обездаренных, которые чудом выживали и скрывались, путешествуя с места на место, выслеживали, ловили и заживо сжигали, чтобы «огонь очистил от греха не принятую волшебством душу». Они убивали друг друга в то время, когда повсюду ходили слухи, что существует ещё один мир, Материк, где живут не-волшебники, и он готов безвозмездно принять обездаренных. Богиня, видя, что люди сделали только хуже, дала им ещё один шанс и через своих Вестников объясняла, как найти Материк. Но люди не верили в него и в порталы, как ты не веришь в существование архимага.             Раймон цокнул и назвал Габриэля занудой. Габриэль с педагогической чуткостью проигнорировал его провокацию.       — Богиня создала людей и мир, но влиять на него и изменять судьбы она способна только через человека. Тэо погряз во тьме. Ещё немного — и Топи затопили бы землю, так много на ней было зла! Природа стала гневаться без причины, люди рождались больными уродцами, и всё шло к концу. Никому не известно, откуда взялся архимаг, но именно он стал тем, кто спас мир.       Раймон едва дождался, когда у Габриэля кончится дыхание, и ткнул пальцем в название книги.       — «Легенды Тэо». Ты очень впечатлителен. Лучше почитай учебники по истории.       На секунду он увидел своё отражение в жгучих глазах сына. Спокойно выдержал этот взгляд и откинулся на спинку стула. Стёкла узких очков холодно блеснули, отразив небо.       — Читал, — произнёс Габриэль, слегка приподняв брови. — И нашёл множество доказательств, что архимаг равновесия существовал. В книге истории говорится, что Башня Чёрной Кобры начала действовать в двадцать шестом веке на берегу Моря Снов, которое во-он за теми горами, — он махнул в сторону занесённых дымкой верхушек гор. — А по легендам архимаг равновесия преподавал в Башне Полумесяца в предыдущем, двадцать пятом столетии, на берегу Исталого Моря. И, если мы обратимся к учебнику истории, там говорится, что маги не сами отстроили Башню. Они захватили уже существующую. Я думаю, Башня Кобры когда-то принадлежала архимагу. Так как старое название Моря Снов — Исталое, потому что оно образовалось после того, как с гор сошёл ледник. И территория Кобры по форме напоминает полумесяц. Легенда не противоречит истории. История подтверждает легенду!       — Сказку.       Габриэль поглядел на отца, будто тот сказал что-то оскорбительное.       — Вот такие, как ты, не верили архимагу и не желали его слушать, — с обидой сказал он. — И когда Богиня поняла, что даже через архимага до людей ей не достучаться, она обернулась к нему тёмной стороной и нашептала ему ритуал. Он написал его и исчез. Этот ритуал стал превращать людей в тёмных Змееносцев. Обездаренные подняли бунт, все стали делаться магами. Жадные до даров к ним присоединились. Маги размножались с поразительной скоростью и почти завоевали мир. Не хотели искать порталы? Вот вам, получайте неубиваемых чудищ вместо родных детей! Злобных, бесчувственных, не умеющих сострадать!..       Выжившие были в ужасе. Даже самые закоренелые скептики были готовы верить в Материк и порталы. Люди много молились и просили Богиню помочь, и она вернула им архимага. А вместе с ним в мир пришла первая жрица — Тиоланта. Она была такой сильной, что смогла отправить всех магов в Башню и запереть их там. А архимаг и люди открыли первый портал.       Тэо, который до этого делился на королевства, стал единым миром, и Тиоланта по сей день его охраняет. Сам у неё спроси, как всё было, если не веришь! Думаешь, тёмные маги не могут захватить мир только из-за твоего устройства? Вовсе нет. Несомненно, твоё устройство сдерживает мелкое, в масштабах мира, зло. Но до тебя тэовцы как-то жили?       Всё дело в равновесии.        «С тех пор, как появилась Тиоланта, а после и другие стали становиться жрецами, от завоевания мира тёмных магов сдерживает светлая сторона. Чаши качаются, но ни одна не может перевесить другую. А обездаренные теперь имеют шанс обрести силу. Стать жрецом. Или магом. И каждый решит за себя». — Габриэль зачитал последние строки и с торжественно захлопнул книгу.       — Восхитительная легенда, — после долгого молчания, сказал Раймон. — Но не забывай, что первый портал открыл твой много-раз-«пра»-дедушка, а не сказочный архимаг.       Раймон кивнул на дверь, над которой висела вышитая на обрезе ткани Печать Изгнания — её вышила бабушка, когда была жива. На печати изображалась ладонь, в центре которой находилась незавершённая звезда, похожая на букву «А». Габриэль всегда думал, что с этой буквы начиналось имя его «многоразпрадедушки». Отец же был уверен, что это видоизменённый герб Далагонда.

***

      Старые ворота кладбища оплетал плющ. Тропы петляли между могил, памятники были старыми и замшелыми. Вечер был светел, несмотря на то, что солнце уже утонуло за вершинами гор. Рвать высокую траву оказалось непросто — она пустила корни так глубоко, словно хотела оплести гробы, передать мертвецам объятья, что уже не могут подарить им живые. Для отца с сыном поход на кладбище и уборка на могиле Дианы в первый день пребывания в деревне стало чем-то вроде семейной традиции.       Габриэль тянул сорняк изо всех сил, но он выскользнул и ободрал ему руки.       — Надень перчатки, — сказал отец.       Габриэль облизнул раненную ладонь. Горький сок травы сковал язык.       — Ты что! Ядовитые! — изобразив ужас, пошутил отец.       Габриэль напомнил ему, что хорошо разбирается в травах, и демонстративно лизнул царапину.       — Грязные, — уже без шуток сказал отец.       С этим Габриэля согласился.       Застывшее лицо женщины смотрело с портрета на камне. У ног Раймона уже лежал стог оборванных сорняков. Габриэль боролся с пучком травы, и пока трава одерживала победу. Раймон им не мешал.       Обычно у могилы они оба молчали. Легко было угадать мысли Раймона. Габриэль же не думал ни о чём. Он не знал этой женщины и вполне счастливо рос без неё. Но чужая боль нашёптывала грусть — светлую, как закатное небо. Пока они убирались на могиле, стемнело. Остался последний сорняк, с которым так и не справился Габриэль. Раймон отстранил сына, вырвал пучок травы вместе с корнем, подхватил остальные сорняки в охапку и понёс за ворота кладбища. Габриэль остался стоять напротив молчаливого портрета очень молодой женщины.       Какая она была?       Габриэль никогда не спрашивал. Наверное, добрая. Умная. Хозяйственная. О покойниках всегда хорошо говорят. А ещё лучше говорят о покойниках, в которых были влюблены. Габриэль подобрал оставшиеся сорняки и собрался идти за отцом, но вдруг заметил поодаль от могилы матери ещё одну. Безымянный камушек, почти утонувший в земле. Габриэль уже видел его — только верхушку, и думал, что это обычный камень, каких полно возле гор. Но в этом году от проливных дождей почва осела, и камень показался Габриэлю похожим на могильный. Отложив сорняки, Габриэль принялся разрывать землю вокруг, затем приспособил для этого найденную неподалёку палку. Чем он глубже копал, тем понятнее становилось, что это действительно чьё-то надгробие.       На нём не было ни имени, ни портрета, только силуэт младенца, смутно узнаваемый на растрескавшейся поверхности.       За спиной послышался шелест шагов.       — Кто здесь похоронен? — спросил Габриэль.       Раймон остановился. Не дождавшись ответа, Габриэль обернулся и растерялся, потому что никогда до этого не видел на лице отца такого выражения. Его словно разоблачили в чём-то, в чём он не был готов сознаться. А когда Раймон улыбнулся и попытался принять непринуждённый вид, догадки Габриэля лишь подтвердились. Отец молчал, не решаясь или не зная, что говорить.       — Ладно, — сказал Габриэль.       Конечно, в этом «ладно» не было согласия принять неизвестность. В нём была лишь отсрочка. Семя вопроса уже проникло в голову и успело пустить корни. Габриэль снова посмотрел на отца, и во взгляде его увидел выжженную пустыню.       — Здесь… твой брат.       Раймон смотрел сквозь могилу. Габриэль пытался увидеть в его глазах картинки минувших лет, но Раймон опустил голову, и очки скрывали глаза белёсыми отблесками.       — Так бывает, — продолжал он, — младенцы иногда умирают. Все умирают. У всех свой час.       — Он умер до или после смерти мамы?       — После.       Габриэль зачем-то кивнул. Ему показалось, что отец винит себя в его смерти. Ведь если этот ребёнок умер после смерти Дианы, Раймон до сих пор мог думать, что это он не справился. Не уберёг. И в то же время сквозь сочувствие проступила обида — за столько лет отец ни разу не упомянул, что Габриэль не единственный его сын!       — А кто из нас старше?       — Он.       — Как его звали?       — Как и тебя, — Раймон помолчал. — Всегда хотел назвать сына Габриэлем.       — У него был дар?       Раймон не ответил. Но Габриэль был настойчив. Любопытство и обида взбунтовались в его крови.       — Так был или нет?!       Поняв, что молчание не уведёт от ответа, отец признался:       — Был.       Габриэль надолго замолк. Траву качал ветер. Габриэль думал о том, что там под землёй спит младенец, который мог бы стать сильным волшебником, и это ему следовало жить, а такому, как Габриэль, вечно спать, погребённым под безымянным надгробием.       — Было бы лучше, если бы умер я, а не он.       Он незаметно покинул отца, и, когда Раймон понял, что остался один, обернулся. Скрипнули ворота, выпустив из городка могил и склепов сникшего юношу. Раймон пошел за ним, но замер, остановленный внимательным взглядом знакомой девочки.       Девочка смотрела с портрета на надгробии.       «Покойся с миром, Ая, любимая дочь и сестра!»       Могила была столь старой, что дата смерти заросла мхом.       — Отпусти его, — произнес тот же голос, что Раймон слышал в часовне. — Архимаг должен восстановить равновесие.

***

      Габриэль засыпал в тишине. Ему казалось, что отец стучится к нему, и Габриэль садился в постели, готовясь к разговору, а потом обречённо вздыхал, глядя, как о карниз его окна бьётся скрюченная ветка кустарника.       Снились ему башенные коридоры и лестницы, кони в стойлах, мальчики в одинаковых платьях. Ему приснился архимаг равновесия — как будто он смотрит на Габриэля из зеркала, улыбается, поглаживая белую змейку.       Проснулся Габриэль от странного шума. Ему показалось, что кто-то кричит. Сонный, он вбежал в спальню, где спали отец и дедушка, тут же задохнулся от едкого запаха гари. Горели свечи, бросая на стены страшные тени. За окном нависала тьма. Дедушка метался по комнате, отмахиваясь от невидимых врагов зажжённым букетом полыни, и гневно бранился. В него, безумного и взлохмаченного, словно вселился злой дух, который смотрел через его глаза и насыщал измученное безумием сознание нереальными образами. Отец сидел в постели и заходился страшным, разрывающим легкие кашлем. Габриэль едва разглядел его среди дыма. Тело вздрагивало так болезненно, что рвалось сердце. Растрёпанный, белый. Увидев Габриэля, он распахнул глаза, белые растрескавшиеся губы искривились в попытке что-то сказать, а может, это была судорога. Пляшущие тени и боль обезображивали его лицо, кашель с хрипом вырывался из горла, вдох был похожим на свист. Дым вокруг был душный, густой, как при пожаре.       «Он умрёт, он умирает», — подумал Габриэль, но остался стоять, приклеенный ужасом к половицам.       — Не бойся, я сейчас его выгоню, он не будет тебя душить! — кричал Мартин.       Горящие травы сверкнули прямо над головой Раймона. Кашляя, он пригнулся.       — Уйди… Габриэль… отсюда вон! — приступ кашля повалил его на кровать, он спрятал голову под подушку — всё, что мог сейчас сделать, а смерть просвистела сверху.       Мартин подбежал к постели больного. Принялся хватать кого-то невидимого, пытаясь оттащить его от кровати, а Раймон отодвигался к стене, заходясь удушливым кашлем. На него сыпалась жжёная трава и пепел. Дым окутывал его и душил. Старик кидался на невидимого врага, страшные тени плясали на стенах, а Габриэль стоял, не понимая, происходит ли это на самом деле или это лишь продолжение посетившего его днём видения.       — Хватит его душить, поганец! Давай выйдем и посмотрим, кто кого победит!       — Его никто не трогает, уйди, дедушка, позволь ему взять ингалятор!       Габриэль кинулся к старику, вцепился в его руку и упёрся пятками в пол, пытаясь его оттащить. Но дедушка оттолкнул Габриэля, как букашку. Габриэль поднялся, кинулся к нему, вцепился в налитые кровью мускулы. Он кричал и болтался на его руке, как моль, и ему было неистово страшно. Свеча опрокинулась с подоконника и захлебнулась собственным воском.       — Отпусти, я не дам ему умереть!       — Дедушка уйди, он так задохнётся!       — Проклятая тварь, я тебя породил, я тебя и прикончу!       — Отойди от него!       — Я должен прогнать Змееносца!       — Здесь никого нет! Отойди, его никто не трогает!       — Его душат!       — Уйди!       Габриэль визжал, дедушка размахивал руками и с кем-то дрался горящей травой, а отец задыхался, пытаясь избежать случайных ударов. Габриэлю казалось, что это никогда не закончится. Он охрип. В какой-то момент ему показалось, что отец перестал дышать, потому что он вдруг замер, спрятав лицо в ладонях. И тогда Габриэль оставил и дедушку, и отца, выбежал из дома и пересёк границу двора. Заорала сигнализация. Габриэль помчался обратно в дом, к чёрному ходу. Дедушка тяжёлыми шагами уже мчался к крыльцу. Габриэль проник в дом и заперся с отцом в спальне.       Раймон сидел в постели и тяжело дышал в кислородную маску. Его трясло, он часто моргал. Габриэль открыл все окна и попытался поднять отца, чтобы увести его в другую комнату, но тот так ослаб, что не смог сдвинуться с места. Габриэль обнял его, и какое-то время они сидели молча. Дым утекал в распахнутые окна. В спальне было тревожно, тускло, словно кошмар не ушёл, а спрятался, притворившись чёрным кустарником за окном. Раймон оторвал от лица аппарат и попросил срывающимся голосом:       — Иди… проверь его, — затем снова приложил маску к лицу.       Габриэль спустил ноги на пол и ощутил, как дрожь пронзила колени, отчего они подогнулись. Старик стоял на крыльце с арбалетом, смотрел вдаль и курил. Всё такой же лохматый и страшный. Безобразный шрам пересекал его щёку, бровь и прятался в клочьях седой бороды. Он резко обернулся, и Габриэль попятился.       — Там никого не было, — на всякий случай сказал Габриэль.       Они стояли, пока сигарета тлела. Чувствуя дрожь в коленях, Габриэль прислонился к дверному косяку, чтобы не упасть, ненадолго закрыл глаза и тут же почувствовал, что засыпает. На смену истерике пришло бессилие. Ночной воздух вносил ясность в мысли. Дедушка докурил сигарету, бросил бычок и придавил.       — Положи арбалет, пожалуйста.       — Я спасал ему жизнь.       Когда дедушка прошёл мимо с арбалетом в руках, Габриэль вздрогнул. Мартин повесил оружие на крепление и махнул мускулистой рукой.       — Пойдём. Нужно поговорить где-то за пределами дома.       Габриэль остался стоять. Мартин упёр руки в бока, как былой боец перед армией молодых новобранцев.       — Я знал, что ты сообразишь.       — Ты о чём? — Габриэль сделал вид, что не понял.       — Успел дать ему имя. И боишься рассказывать отцу. Думаешь, это его расстроит, — он цокнул. — А и правда расстроит. Он испугается. Как и ты.       Он вышел на крыльцо и поманил Габриэля. Габриэль обернулся через плечо на едва прикрытую дверь спальни.       — Мы ненадолго, — сказал дедушка. — До портала и обратно. С ним ничего не случится. Он сейчас заснёт. Я вижу. Как и амулет под твоими одеждами.       Когда он сказал об амулете, сердце вздрогнуло. Ещё раз бросив взгляд в глубину дома, Габриэль пошёл за стариком.

***

      Они шли в ночи, и их путь освещали керосиновые лампы. Крутая тропа, протоптанная тысячами изгнанников, вела в горы, к пещере, где находился нерукотворный портал. Дедушка Мартин молчал всю дорогу, Габриэль шёл, стараясь наступать на его следы.       Возле входа в пещеру они оставили лампы. Изнутри пещера освещалась кристаллами голубого цвета, издали похожими на цветы. Они росли из серых стен, прокладывая путь к уходящему вглубь туннелю, из которого лучился потусторонний свет. Шаг вперёд — и этот свет унесёт тебя в чужую землю, где чужие люди, язык, законы, где не будет полутёмной фиолетовой лаборатории и срывающегося на кашель голоса.       — Вот он.       В пещере было холоднее, чем на улице. Габриэль попытался прочитать руны, высеченные на скалах, но не смог — язык был очень древним. Рука дедушки тяжело ухнуло на его худенькое плечо.       — Не тяни время, — гулко произнёс Мартин. — Иди, куда собирался.       Габриэля даже перестало трясти. Он вновь увидел себя идущим по коридорам злой башни, увидел мальчиков в чёрных платьях с красными вставками, увидел себя среди них, но как будто со стороны.       Мартин вдруг широко улыбнулся, обнажив нечищеные зубы, и его шрам исказили складки морщин на лбу.       — Опять увидел?       Габриэль часто заморгал.       — Мне нельзя всё тебе говорить. Ни тебе. Ни твоему отцу. Говорю только то, что можно. На историю это влияет, понимаешь ли.       — О чём ты?       — Нельзя! — рявкнул старик, и Габриэль отпрянул.       — Я хочу помочь ему, — прошептал он, когда отзвуки грозного эха смолкли. — Я не хочу быть таким, как они.       — Ты уже такой. И ничего не изменится. Почти ничего, — Мартин помолчал, что-то выискивая взглядом во внешности внука, и указал крупным пальцем. — Он у тебя там.       Сердце дрогнуло. Дедушка Мартин указывал туда, где у Габриэля прятался Чак.       — Неси бремя, раз согласился. Множество испытаний тебя ждёт. И как бы ты ни пытался обойти их, всё сложится, как предначертано. Будет непросто. Но сделай так, как задумал. Иной выбор есть, но нужен ли он тебе?       Он посмотрел так внимательно, что Габриэль физически ощутил, как дедушка вытягивает из его головы все мысли о Башне Кобры. Перед глазами снова замелькали коридоры, мальчики, факелы с живыми змеями на креплениях, всё завертелось разноцветным вихрем, и из вихря проступило лицо Сэликена. Сэликен сказал слова клятвы. Они спустились ниже и тронули Габриэля за кончик языка.       — И… если я сделаю, что задумал… к чему это приведёт? — борясь со словами клятвы, спросил Габриэль.       — Кольцо замнётся.       — Какое кольцо?       Габриэлю вдруг показалось, что он уже знает ответ. Он вспомнил сон, где голос женщины говорил о кольцах.       — Верно думаешь, — сказал дедушка. — Ответ тебе известен.       — Не лезь ко мне в голову!       — А ты запрети. Поставь защиту. Не можешь? — он цокнул. — А там тебя научат. Покажи мне его. Своего змея.       Габриэль колебался.       — Я знаю, что он у тебя там. Он белый и зовут его Чак.       Габриэль расстегнул верхние пуговицы мантии, из-за воротника показалась змеиная голова. Чак с любопытством осматривался и показывал розовый язычок. Он поднял мордочку и склонил голову, чтобы посмотреть на Мартина косым глазом. Мартин легонько щёлкнул его по носу, и змей спрятался.       — Это твой дар. Да ты и сам можешь колдовать, у тебя нет склонности к чему-то одному, верно? Ты можешь лечить, можешь и убивать, различаешь вибрации зелий и слышишь песни трав. Всего понемногу, когда у других волшебников сила проявляется в чём-то одном. Я больше не буду пугать вас. Я уже во всём убедился.       — То есть ты всё это делал нарочно?! Ты нарочно травил полынью отца?!       — Полынью я травил тёмного духа, — серьёзно сказал старик. — Если бы я просто поговорил с тобой, ты бы ни в чём не сознался. Я предвидел это. Я прорицатель, мне позволено видеть несколько путей и выбирать один, наиболее действенный. Тот, что как можно скорее выведет тебя на разговор.       — И для этого перекопал весь двор?! Отец собирается отправить тебя в дом сумасшедших!       — Дом сумасшедших! — он расхохотался, будто и вправду был психом. — Когда-нибудь ты поймёшь, зачем мне всё это. Сейчас ты рискуешь гораздо, гораздо больше!       Габриэль выдохнул, и лицо его сделалось ровным. И пусть гнев ещё бунтовался в груди, Мартин был прав. Страх выбил Габриэля из колеи, позволив Мартину пробить юношеское упрямство и избежать долгие дни уговоров рассказать о змее.       — Ты можешь рассказать, чем всё закончится… исполню ли я, что хотел? — осторожно поинтересовался он.       Старик склонился над ним так низко, что Габриэль ощутил его несвежее дыхание. Мартин поставил два пальца между бровей Габриэля, двумя пальцами второй руки прикоснулся к своей голове и сосредоточился.       — У тебя будет выбор.       — Так я исцелю его?       — Тебе будет дан выбор.       Габриэль мотнул головой. Исцелять отца или нет? Ответ очевиден!       — А теперь слушай, что я тебе скажу. Прощайся с отцом, но не говори, что ты куда-то уходишь. Проведи с ним сегодня этот день. Пусть он почувствует себя счастливым. А вечером, когда он ляжет спать…       — Я уйду, — продолжил за ним Габриэль, и Мартин кивнул.       Они внимательно смотрели друг на друга. Габриэль вдруг понял, что его решение было принято давным-давно, но всё это время он откладывал его исполнение. Он уже давно решил, что поступит так, но не мог признать, простить себе это. Он заранее собрал вещи для Кобры, убеждая себя, что собирает их в деревню к дедушке. Он взял перо и бумагу, чтобы написать прощальную записку с объяснениями, но убедил себя в том, что перо пригодится ему, чтобы рисовать или делать конспекты. Он взял с собой зимнюю одежду — вдруг в жаркий день выпадет снег? Воспоминания о сборах пронеслись в памяти, и Габриэль зажмурился. Затем они оба посмотрели на молчаливого свидетеля их разговора — портал изгнания. Над ним висел тот самый трофей — Печать с недорисованной звездой или буквой на отпечатке ладони.       — Вода здесь течёт иначе… — неожиданно произнёс старик. — Вот, погляди.       Он достал из кармана флягу и вылил содержимое под ноги. Запахло совсем не водой. Жидкость вместо того, чтобы потечь вниз по небольшому склону, потекла вверх и слилась в большую каплю над их головами.       — Аномалия, — пояснил дедушка. — Они всегда в тех местах, где порталы.       — А тот младенец… мой брат, — попытался спросить Габриэль.       — Младенцы иногда умирают, — словами отца ответил дедушка. — Отец тебе не рассказывал?       — Нет.       — Значит, и я не скажу…

***

      Завтрак прошёл спокойно. Раймон не знал об их ночном разговоре. Бледность осталась с ним с ночи, но, успокоенный душевным здравием отца и окружённый заботой сына, который с утра заплел ему косу и приготовил завтрак, к десяти часам Раймон вернулся к прежнему настроению. После завтрака Мартин принялся хвастаться новыми шапками, которые он сшил. Нахлобучивал их на Габриэля одну за другой и умилялся. Огромные, меховые, старомодные, с помпонами и козырьками, шапки-ушанки и круглые на плетёных завязках. Габриэль жалобно смотрел на отца, ожидая, когда тот его выручит.       Впрочем, спустя всего полчаса Габриэль с сожалением вспоминал шапки и стул, когда его, отчаянно протестующего, тащили в ледяную воду. Пытаясь плыть, Габриэль запутался в водорослях и наглотался тины, а отец, коварный зачинщик умышленного утопления, не торопился его спасать. Стоял и смотрел, как тонет его единственный сын.       Габриэль еле выполз на берег, а Раймон помахал ему и нырнул. Потревоженный покой воды сомкнулся над его головой. Габриэль в панике бегал по берегу, потом решился войти в воду, поскользнулся, упал, стал захлёбываться, и крепкие руки утянули его на глубину, где он забарахтался, вынырнул глотнуть воздуха и снова начал тонуть, затем вцепился во что-то живое, тёплое, вытащил голову из воды, и его ослепило солнце. Горячее, яркое. На лице блестели жемчужные капли, мокрые волосы качались на крупной речной ряби. Где-то сверху смеялся, иногда срываясь на кашель, отец. Габриэль нащупал носочками мягкое дно, встал и успокоился. Солнце било в лицо, от воды не перехватывало дух, теперь она казалась горячей. Качаясь, обжигала шею и грудь. Габриэль двигал руками, вода их выталкивала и качала. Габриэль попытался лечь, но захлебнулся, испугался, выскочил, а потом снова лег, рассёк искристую рябь руками, и брызги загородили солнце.       Вода укачивала и была горячей. Солнце уже не слепило так сильно. Габриэль осторожно плыл и смотрел на дно, где между водорослей сновали мелкие цветные рыбёшки. Раздвигая воду руками, он двигался вдоль полосы водорослей, где усыпанное ракушками и цветными камнями дно плавно спускалось ниже. Рыбёшки замирали в водорослях, превращались в искры и разлетались. Габриэль был наверху, а его тень ползла по дну, чуть-чуть отставая. Это было похоже на полёт.       Потом они жарили сосиски, говорили о пустяках, кидали камушки в воду и считали, сколько раз камень подскочит, прежде чем утонуть. Раймон огорчился, узнав, что Габриэль никогда не слышал о «пускании блинчиков». Габриэль удивлённо таращился на отца, когда тот опустил былинку в муравейник, подождал, пока наползут муравьи, стряхнул их и предложил Габриэлю лизнуть. Габриэль помотал головой. Раймон облизнул былинку. Габриэль сказал, что его тошнит.       Чак не мешал им, ползал неподалёку, исследуя окрестности. Случайно попался на глаза Раймону. Решив, что это безобидный полоз, Раймон попытался поймать его. Габриэль закричал, что до смерти боится змей, и от этого Раймону захотелось поймать Чака ещё сильнее.       Вечером они ловили рыбу. Габриэль поймал окуня и с трудом снял его с крючка. Окунь забился, Габриэль уронил его в реку. Когда отец принялся разделывать рыбу для ухи, Габриэль отвернулся. Он сидел бледный, и отец пошутил, что один на природе Габриэль сдохнет. Прямо так и сказал. И добавил:       — В первые же сутки от укуса бабочки.       — Бабочки не кусаются.       — Тебя сожрут.       Они вернулись домой под вечер. Габриэль сразу же отправился в душ отмываться от речной грязи. На ужин была уха, но Габриэль, помня, как она была приготовлена, ел хлеб и овощи.       — Тепличное растение, — невесело пошутил Раймон и вздохнул, ощущая к шутке свою причастность.       День подходил к концу, и громкое тиканье часов усиливало тревожность. Раймон не заметил, как Габриэль на протяжении всего ужина переглядывался с дедушкой. Он ушёл готовиться ко сну, а Габриэль мыл посуду и думал, в каком отец будет ужасе, когда поймёт, что видел Габриэля сегодня в последний раз. От страха Габриэля трясло. Он убеждал себя, что вернётся как можно раньше. Как только изучит всю лечебную литературу. Он будет стараться, и в кратчайшие сроки доведёт своё мастерство до высшего уровня, придёт к отцу, и вместо всех извинений вылечит его. А после всё объяснит. И они будут счастливы. А пока с ним побудет дедушка.       Из спальни раздался кашель. Габриэль отложил посуду, хотел пойти, но Мартин удержал его за руку.       — Сейчас, — он сделал на слове акцент, внимательно посмотрел на юношу, — ты ему ничем не поможешь.       И Габриэль остался.       Позже он собрал чемодан и робко заглянул в спальню. Дедушка, увидев его, вышел, стараясь не привлекать внимание. Ночной кошмар всё ещё прятался в кустарнике за окном. В комнате было свежо. Габриэль огляделся, стараясь запечатлеть в памяти каждый сантиметр комнаты: деревянный подоконник в трещинках, тонкую занавеску, столик возле кровати, саму кровать и раскладушку, на которой спал дедушка. На столике стояла алюминиевая кружка с дымящимся травяным отваром. Раймон причёсывался, готовясь ко сну. Габриэль сел рядом, и пружины кровати закачались.       — Богохульствуешь, — сказал Габриэль.       Раймон нашарил ножницы в одном из ящичков прикроватного столика, собрал волосы в хвост и срезал концы.       — Теперь не дотягиваешь и до учителя сельской школы.       — Отрастут. Всё равно секлись.       Он обернулся. Распущенные волосы с изломами от косицы подчеркнули остроту скул, и Габриэль в очередной раз отметил в его лице собственные черты.       — Тот младенец… — начал отец и кашлянул, но не так, как кашлял от болезни. — Заснул и не проснулся.       Габриэль поморщился. Он и не вспоминал о том мёртвом ребёнке.       — Так не должно было быть, — сказал Габриэль тихо. — У него был дар. Не ему лежать в той могиле.       Он сомкнул веки, спрятался в их темноте, загородившись мыслями от внимательно взирающих на него серых глаз, но очнулся, ощутив прикосновение к кончику своего носа. Открыл глаза и увидел глаза напротив. Серые, как замёрзшее озеро.       — Не наличие дара решает, кому жить, а кому нет. Будь у тебя дар, я не любил бы тебя сильнее, потому что вряд ли это возможно.       — Я оборвал династию волшебников.       — Неправда.       — Правда. Мои потомки не родятся волшебниками.       Выражение лица Раймона изменилось. Он отстранился. Отвернулся к окну. Помолчал.       — Не знал, как тебе сказать.       Почему-то Габриэль испугался. Почему-то подумал, что отец скажет, что ему осталось недолго — Габриэль это знал, но не хотел слышать, тем более, от него.       — Тина… беременна, — отец замолк, глядя куда-то сквозь половицы, словно посчитал свои слова предательством. Габриэль выпрямился.       — Мальчик? Девочка?       — Не знаю. Пока неизвестно. Не знаю, как вышло.       — Объяснить?       Раймон взглянул на сына и вдруг засмеялся. Габриэль тоже начал смеяться. Смущённо и глупо. Он повалились на кровать, перебросились подушкой и почти одновременно затихли. Глядя на отца в сером свете комнаты, где так легко дышалось, Габриэль вдруг заметил следы болезненности на его лице, усталые морщинки, что тенью пали на носогубных складках, между бровей и под глазами. Габриэль не успевал замечать, когда они появлялись. Он видел уже изменившую картину и чувствовал себя сторонним созерцателем искусства Времени. Морщинки хранят истории жизней. По ним легко было прочитать, каким был человек. Много ли улыбался, часто ли хмурился. Морщинки Раймона придавали его лицу свет и печаль.       «Как много новых морщинок появится за время моего отсутствия? — подумалось Габриэлю. — И, главное, какую эмоцию они увековечат?».       Он обещал себе сделать всё как можно скорее, не давая отчёта верхней границе срока. Он приблизился, положил одну руку отцу на грудь, вторую на спину, чтобы запомнить, как выглядит его болезнь, но ничего не почувствовал, ведь змей остался в комнате, в рюкзаке. Отец спросил, что он делает, и Габриэлю пришлось притвориться, что это объятья.       — Ложись спать.       Любого другого на месте Габриэля обжёг бы лёд его голоса. Но Раймон скрывал льдом смущение, битый хрусталь, который всякий раз царапал осколками. Габриэль отсел, сдвинул волосы, упавшие на глаза, к затылку. Сейчас своей нежностью ему не хотелось тревожить раны.       — Я просто хотел сказать… — Габриэль опустил голову, с трудом формулируя чувства в осмысленное предложение. — Когда мы расстанемся, каждый мой шаг будет совершён ради тебя. Даже если мне придётся шагнуть в пропасть.       Он вышел из комнаты, чтобы не видеть выражение его лица. Он успел запечатлеть его образ в памяти, и теперь понесёт его сквозь время к цели.