Глава 3. От любви до ненависти...
13 февраля 2023 г., 20:40
Габриэль вторгся в чужой мир со шваброй и пятью мусорными пакетами. Обнажил пол, сняв с него пёстрый хлам, заправил кровати, отнёс в прачечную грязное бельё, а чистое разложил в комоде — оказалось, у них есть ещё и комод! Он протёр полки в шкафу и бутылки с подозрительным содержимым. Злость гнали резкие взмахи веника, паучьи кружева — мокрая тряпка. Пятна на подоконнике бледнели, бледнела и отступала боль.
Он пытался представить своего больного отца с кислородными трубками возле носа и с «шумелкой» наперевес — с громоздкой пушкой на кожаном ремне.
Раймон действительно когда-то возглавлял отряды и убивал тварей. Он называл это «охотой». Он захватывал волосы в высокий «хвост», надевал чёрный кожаный плащ и митенки. В нагрудный карман клал несколько карамелек (которые обязательно грызть) и уточку в камуфляже — талисман на удачу. Когда Габриэль был маленьким, он любил расспрашивать отца об «охоте», а тот устраивал целые спектакли, делал вид, будто он стреляет в невидимых врагов из воображаемого оружия. Слушая его рассказы, Габриэль представлял на его месте себя.
Сейчас, когда Раймона так подкосило здоровье, он действительно проводил всё время в лаборатории дома или в городе, занимался бумажной работой и руководил процессом со стороны — иначе зачем ему лгать? Чтобы не дать близким повод для беспокойства?
Допустив мысль, Габриэль занервничал. Открыл окно и принялся выметать жучков, навеки заснувших между двойными ставнями.
Такое и правда было в духе отца. Но точно не убийство родного брата, о существовании которого никто никогда не слышал.
«Как они хотят, чтобы я его ненавидел, — думал Габриэль, снимая ленты с прилипшими к ним мухами. — Я останусь им всем назло и научусь исцелять, а когда вылечу отца, мы придём сюда вместе. И снесём чародейские головы».
Габриэль устало огляделся. Комната преобразилась. Оказалось, что здесь деревянный пол цвета горького шоколада и мебель очень изящная. С изогнутыми спинками у кроватей и стульев, и мозаика красивая на двери шкафа, и зеркало на второй двери чистое и большое, а окно с видом на башенку с колоколом и обзорную площадку крыши. Габриэль оставил нетронутыми только стены. Теперь гирлянды, плакаты и рисунки выглядели уместно, а гобелен с фениксом стал главным украшением комнаты.
Заслышав шуршание, Габриэль заглянул под кровать. Здесь обреталась свежая коллекция хлама, состоящая из бумажек, стёклышек, бутылочных крышек и фантиков: пока Габриэль выносил мусор, Чак потрошил оставленные без присмотра пакеты. Присмотревшись, среди мусора Габриэль увидел застёжку серёжки и сломанные часы. Змей приветливо пискнул. Габриэль вытянул его за хвост.
— Нас с тобой накажут.
Он потряс змея, и тот выплюнул перстень. Огромный, с большущим рубином.
— Немедленно всё верни!
Чак протестующе запищал, а Габриэль снова потряс его. Чак щёлкнул пастью.
— Ещё и кусаешься? Посмотрим, что там у тебя.
Крепко держа Чака за хвост, Габриэль вытащил шваброй из-под кровати грязный носок и винную пробку, фигурку дракона без головы, фантики, скрепки и всяческий мелкий мусор. Чак извернулся и ущипнул Габриэля за предплечье.
— Косточку от персика разрешаю оставить.
Ворча на своем пискливом языке, Чак подобрал перстень и уполз в коридор.
«Надеюсь, он действительно относит вещи владельцам, а не собирает новую кучу там, где я не найду», — устало подумал Габриэль, но сил выяснять у него не осталось.
Горка «сокровищ» осталась молчаливым напоминанием о доме. В куче хлама Габриэль разглядел жёлтую отцовскую уточку в фиолетовой мантии и с колбой на клюве. И бережно посадил её на ладонь.
— Бэкки смотрела, как ты спишь.
— Ты дал ей имя?
— Она сама мне его сказала.
Наверное, отец очень напуган и ищет его, а дедушка пытается его утешить и всё объяснить. Скажет правду или соврёт? А если не соврёт, и отец организует набег на Башню? Или останется ждать, решив, что самая сильная армия не справится с целым городом тёмных магов?
«Никто не сунется сюда ради спасения глупого изгнанника. Одного из тысячи. Даже если этот изгнанник — сын Манриоля».
Сын самого Манриоля!
Какой позор.
«Мы скоро встретимся. И я тебя вылечу».
Он сморгнул мутную пелену и размазал слезу по щеке, и в этот момент в комнату вошли соседи. Шалари невнятно что-то пробормотал и даже вышел в коридор, чтобы убедиться, не ошибся ли он комнатой. Август стоял на пороге с разинутым ртом.
— Теперь ты у нас не принцесса, теперь ты горничная? — прошипел Шалари. — Кто тебе разрешил трогать наши вещи?!
Август на него покосился и внезапно поменялся в лице, нахмурился, подбоченился.
— Да, Манриоль, кто тебе разрешил?!
Габриэль всё ещё держал на ладонях фарфоровую уточку, и глаза его были блестящими.
— Где мой алтарь из носков, где флаг из исподнего?! А угол плевков? Ты вымыла уголь плевков!
Так и не дождавшись ответа, Шалари плюнул на только что вымытый пол, взял что-то из своей тумбочки и вышел. Август неловко топтался на пороге.
— В последний раз здесь было так чисто… даже не помню, когда... Не думал, что я кого-нибудь это скажу, но… у нас такой красивый пол.
Он походил кругами по комнате, стёр носком плевок Шалари, внимательно заглянул Габриэлю в лицо.
— А я это потерял, — он взял с кучи сокровищ Чака аметист на шнурке и повесил себе на шею, затем снова внимательно посмотрел на Габриэля.
— Как думаешь, — спросил его Габриэль. — Сэликен мне наврал?
— Не знаю. Вряд ли. Ты и правда похож на Рональда. Можешь зайти в библиотеку и поискать что-нибудь о нём.
— Они подтасуют любые факты, найдут доказательства. Я никому здесь не верю.
— И правильно делаешь.
— Как узнать правду?
— Можешь поговорить с отцом.
— Это его расстроит. Он не должен знать, что я здесь.
— Я про другого отца. Вызови его дух и поговори.
— Как это сделать?
— Откуда я знаю? — Август ещё раз внимательно посмотрел на него, словно хотел что-то сказать, но передумал и вышел.
Габриэль глянул в зеркало на двери шкафа, удивился и принялся тереть заплаканные глаза.
***
Уже утром следующего дня Габриэль стоял за дверями кабинета Сэликена и, как только раздались первые звуки колокола, уверенно постучал. Сэликен открыл дверь так быстро, словно только и ждал, когда Габриэль постучит. — Доброе утро, юноша. — Я готов произнести клятву, — с порога выпалил Габриэль, и только потом поздоровался и поклонился. Лицо Сэликена не выражало удивления. Оно было приветливым и спокойным. — Совсем как Рональд, — Сэликен хотел потрепать Габриэлю макушку, но тот отстранился. — Ну точно он! Он не любил всякие нежности. — Я готов произнести клятву, — тверже повторил Габриэль и краем глаза увидел, что за ним наблюдают кобровцы. Сэликен тоже заметил их. — А ну брысь! — прикрикнул он на мальчишек, а сам шире распахнул дверь, приглашая Габриэля войти. Два тёмно-зелёных кресла, просторный стол, большое окно и горы в искристых клубах тумана. В тумане плавали обрывки вчерашнего разговора. — Облака сегодня как вата, — пропел Сэликен и закрыл дверь. — Это облака? — Габриэль вгляделся в то, что изначально принял за туман. — Не думал, что они… такие. — А когда гроза, молнии сверкают, будто находятся в комнате! — Должно быть, это очень красиво. Габриэль ещё несколько секунд смотрел в окно, воображая чёрные тучи и сверкающие молнии, и обернулся. Сэликен сидел на подлокотнике зелёного кресла. Сэликен выложил на стол ежедневник, который несколько дней назад ему передала компания Шалари. — Прекрасная подделка, я почти поверил, — сказал Сэликен, довольно улыбаясь. — Фальшивые адреса, формулы, которые выглядят, как настоящие. Ты сам это всё написал? Габриэль посмотрел на потрёпанную книжку, над которой трудился несколько ночей подряд, пытаясь нарисовать точную копию ежедневника Раймона, чтобы глупые кобровцы не заподозрили его в обмане. По крайней мере, сразу. — Мне нужен был амулет, — равнодушно сказал Габриэль. — В Кобре ведь... ценят обман, верно? Губы Сэликена растянулись в широкую улыбку. Он швырнул ежедневник камин, и огонь поглотил его. — Ты очарователен, знаешь? — маг помолчал. — Я бы не советовал тебе торопиться с решением. Неужели наш разговор так сильно на тебя повлиял? Или что-то другое? Всем своим видом он старался показать, что готов слушать. Его забота пыталась прорваться сквозь ледяной панцирь, который вырастил на себе Габриэль. Сэликен нащупал трещину и вскрывал неподатливый материал отнюдь не магическим инструментом. — На меня повлиял ваш разговор. Я вам верю, — с честным лицом солгал Габриэль. — Я хочу здесь учиться, как мой… отец, — он всё же слегка выделил интонацией последнее слово и испугался, что Сэликен заподозрит его обман, но Сэликен ничего не заметил. — Если мне не понравится, я смогу уйти, когда угодно, не так ли? — В любой момент, — закивал маг. — Я не совсем представляю, чем мне предстоит овладеть. Сэликен встал, положил руки на плечи Габриэля и широко улыбнулся. — Юноша, перед тобой открыты двери в храм знаний! — бархатным баритоном торжественно произнёс маг. — Тебе предстоит овладеть силами, на которых зиждется мироздание. Тайна жизни и смерти, управление стихиями, путешествия в астральные миры, вуду, любовная магия… — Целительство, — перебил его Габриэль, — целительство у вас есть? Лекарьство, знахарство, что-то подобное? — Целительство? — участливо переспросил маг и задумался. — Да, целительство у нас есть. Но это факультатив, а доступ к факультативам имеют только ученики. Им выдаются пропуска, дающие доступ к специальным классам. В классе целительства… понимаешь, у нас там формалин, тела для вскрытия… — Я готов произнести клятву! Это ведь всё, что нужно? Сэликен рассмеялся. — Радостно слышать. Клятва — это действительно всё, что потребуется. Пока что не торопись, позволь себе здесь обжиться, клятва не убежит. Всё равно тебя никто не определит в класс целительства сразу, профессора будут присматриваться к тебе и твоим знаниям, чтобы подобрать специальную программу. Мы учитываем индивидуальные способности каждого. Сядь. Я решу, на какой курс тебя определить. Габриэль сел в противное зелёное кресло, ожидая, что маг сейчас даст ему письменные задания или будет задавать вопросы, но вместо этого Сэликен положил Габриэлю руки на голову и приказал не двигаться и постараться ни о чём не думать. Тут же Габриэль почувствовал, как кожу головы закололо, словно сотни маленьких хищных пиявок всосались в голову и стали вытягивать мысли. Габриэль испугался, что Сэликен сейчас раскроет его обман и выгонит Габриэля из Башни. Или, чего хуже, начнёт убеждать Габриэля, что его настоящий отец — мёртвый маг, и приведёт тому множество доказательств. Таких же ложных, как те воспоминания. Габриэль старался думать о тумане за окном, который на самом деле был облаком. К счастью, чужие мысли Сэликен читать не умел. — Неудивительно, — закончив, маг погладил Габриэля по голове. — Пасынок известнейшего учёного, иначе не может быть. Есть проблемы с арифметикой, но знания географии, биологии, истории, рунописи на высоте! — Сэликен помолчал, удовлетворённо разглядывая едва проявившуюся на бледных губах юноши улыбку. — Раймон нанимал репетиторов, верно? Польщённый его лестью, Габриэль сдержал себя, чтобы не начать рассказывать о том, как занимался с отцом, с нанятыми учителями и самостоятельно, ведь это и было нужно Сэликену, это сделало бы трещину в панцире ещё глубже. Трещину, что появилась в первую их встречу, когда Габриэль плакал у него на коленях, а руки мага гладили его волосы. — На какой факультет вы меня запишете? — У нас нет факультетов, — неожиданно резко отрезал Сэликен. — Системы факультетов придерживают незаурядные волшебники, вроде твоего алхимика. Истинные будущие маги изучают все дары, потому что после перевоплощения они становятся им доступны. Наше обучение имеет уровни. У нас их пять: базовый — сюда входят основные знания о волшебстве и общеобразовательные предметы. Теория даров — на этом уровне изучается каждый существующий дар. Практика даров — этот уровень учит будущих магов использовать любые дары. Для этого в нашем распоряжении имеются подзывные змеи, вроде твоей, но, думаю, ты в них не нуждаешься. Далее идёт уровень разрушительной магии, на нём будущие маги учатся боевым приёмам и другим видам опасного колдовства. Последний уровень самый сложный — истинная чёрная магия. Каждый уровень имеет три подгруппы, мы распределяем учеников по их способностям. Мы оставляем за собой право переводить ученика из одной подгруппы в другую или с одного на уровня на другой. Выше или ниже. Я определяю тебя в третью подгруппу второго уровня. Но сперва… Маг начертил линию указательным пальцем, будто разрезал воздух, затем сунул руку в образовавшийся «карман» и достал оттуда чёрное платье с красными вставками. — Переоденься. Так принято. Если стесняешься, я отвернусь. Сэликен сел за свой стол, взял книгу и отвернулся к окну. Габриэль представил, как будет тонуть в новой одежде, но всё же переоделся. К его удивлению, форма пришлась ему впору. Рукава идеально совпали по длине, талия находилась, где надо, изящный подол спускался ровно до щиколоток, не мешая ходить, а декоративные красные вставки подчеркнули осанку. — Разрешишь взглянуть? — Я готов. Сэликен развернулся на стуле и всплеснул руками. — Великолепно! А ну, повернись. Габриэль покружился на месте. Подол платья с лёгким шорохом вспорхнул, отзываясь движениями. Сэликен рассыпался в комплиментах, Габриэль невозмутимо смотрел на него, но, когда глянул в зеркало, сдержано улыбнулся. — У вас сейчас чтение древних рун. Первый урок ведёт профессор Коул. Тебе следует познакомиться с ним поближе, встреча той ночью оказалась пренеприятнейшим недоразумением. Он ещё преподаёт историю. Особенно интересно послушать — он прожил несколько сотен лет, и видел всё своими глазами! Сэликен проводил Габриэля в класс. Это была душная комната с узкими неоткрывающимися окнами, пропахшая потом и колбасой, заставленная стеллажами с магическими предметами. Между стеллажей теснилось восемь парт, за которыми сидели мальчики. Лица некоторых Габриэль видел в столовой. Среди них не было ни Августа, ни Шалари, никого, кто имел бы вышитую на груди золотую кобру. Габриэль выбрал свободное место и сел возле коротко стриженного мальчика, который грыз измятое письменное перо. Мальчик посмотрел на Габриэля и широко ему улыбнулся. Габриэль положил на парту тетрадь и перо. На него оборачивались. Он старался слушать профессора Коула. Тусклый профессор, издали похожий на восковую фигуру, выглядел молодо, никто не дал бы ему более сорока. Он выглядел свежо, как свежо может выглядеть нереставрированная картина, написанная много веков назад. Сэликен, скорее всего, был его ровесником, но, в отличие от Коула, не молодился с помощью магии и, выглядя пожилым господином, казался живее. Глаза Коула прятались глубоко в тени бровей, бескровный рот вяло шевелился, от монотонной и тихой речи клонило в сон. Он рассказывал правила чтения рун-активаторов. «Ему больше ста лет, он устал от жизни, но продолжает жить, потому что его жизнь — дар и проклятье», — подумал Габриэль, и ему сделалось жаль профессора. Коул не интересовался, слушают ли его ученики. Он даже не обернулся, когда вошли Сэликен и Габриэль. Ученики скучали, зевали, клевали носом. Только появление Сэликена и Габриэля их немного расшевелило. На кафедре сидели змеи, такие же сонные и медлительные, как профессор. Они тихо качались из стороны в сторону, можно было уснуть, только глядя на них. Габриэль сложил руки на парте и напрягся, пытаясь вслушиваться в пресную речь, и, когда в бормотании профессора ему удалось разобрать слова, он почувствовал себя счастливым, будто солнечный луч, просочившийся из окна, осветил не только парту, но и душу. Десять лет он мечтал оказаться в академии, чтобы вот так сидеть за партой, смотреть на доску, слушать профессоров и получать знания, и сейчас мечта его осуществилась, всё происходило так, как он рисовал в воображении. Лишь одна гаденькая мысль копошилась в отдалённом уголке сознания, твердя о том, что всё не так радужно, и это не обычная академия, а академия тёмного колдовства. Каждый раз, как мысль всплывала, Габриэль отодвигал её, переключался на речи Коула. Не поворачиваясь к классу, нудный маг бубнил правила чтения, постоянно делая ошибки в произношении и тут же исправляясь. Старый язык едва ворочался. Ликование Габриэля вскоре стало угасать. Он зевал, как другие, и его сильно клонило в сон. «Нет, так не пойдёт, — решительно подумал он, когда, задремав, чуть не упал со стула, — я пришёл сюда учиться, а не спать». И в следующий раз, когда Коул оговорился и не удосужился исправиться, Габриэль поправил его: — Не «йол», «ёль». Верхняя граница активатора закрыта, а две нижние линии соединены. Это даёт облегчённый звук «ё» и мягкую «эль». «Й’ол» может выработать лишнюю энергию, как следствие — взрыв. Коул выронил мел и обернулся. На секунду Габриэлю показалось, что Коул только сейчас понял, что находится в классе не один. Он растерянно осмотрел класс, и взгляд его маленьких тусклых глаз бессмысленно остановился на Габриэле. — Новенький. Габриэль не понял, был ли это вопрос или простая констатация факты, но на всякий случай кивнул. Коул посмотрел под ноги, куда упал мел, потупился, будто забыл, как двигаться, поднял его и снова бессмысленно воззрился на мальчиков. — Похлопайте юноше, он был очень внимателен. Он жутко улыбнулся: его губы растянулись в кривую дугу и чуть разомкнулись, обнажив мелкие зубы. Габриэлю показалось, что в пустых глазах профессора отразилась боль — такой дискомфорт ему причинила улыбка. Раздались вялые аплодисменты. Урок взаимодействия с тёмными силами вела молодая миссис Ленуа с таким же тусклым лицом, как у Коула. Её глаза странно вращались в разные стороны независимо друг от друга. Благодаря этому она чудесным образом видела всё, что происходит в классе, даже стоя к нему спиной. Она делала замечания резким, как струна, голосом, даже когда ученики просто зевали от духоты. Габриэлю почти сразу стало дурно при виде её глаз, и он старался не смотреть на неё. На её уроке все сидели с прямыми спинами и вжимались в стулья всякий раз, когда она оглядывала вращающимися глазами класс. Она рассказывала о том, как общаться с тёмными силами, как задабривать их и как давать подношения. На арифметике и письме Габриэль расслабился. Как оказалось, общеобразовательные предметы были обязательны на всех уровнях, кроме пятого. Арифметику вёл обычный волшебник, не Змееносец. Полный нервный мужчина лет сорока в круглых толстых очках. Он говорил с одышкой и боязливо смотрел по углам. Его никто не слушал. Мальчики кидали в него скомканные бумажки. Когда Габриэль вежливо попросил его объяснять чуть медленнее, арифметик до того испугался, что обрушился на стул и стал обмахиваться носовым платочком. Письмо вела запуганная пожилая женщина. Весь урок она стояла спиной к классу и объясняла, что такое причастный оборот. Потом прочитала диктант, который никто не писал. После урока, когда Габриэль подошёл к ней с готовой работой, она попросила, чтобы он не подходил к ней слишком близко. Сотню раз извинилась, взяла листочек с его работой и убежала. Из ровесников с Габриэлем никто не общался. За его спиной шептались. Стоило Габриэлю посмотреть в чью-либо сторону, шепчущиеся замолкали и улыбались. От обеда Габриэль отказался — ему ли не знать, как чёрные маги любят колдовать над едой? Он только попил воды из-под крана в сортире — ей он доверял больше, чем воде из питьевых фонтанчиков. Потом вместо обеда он пошёл в библиотеку, попросив случайного кобровца проводить его. Всю дорогу кобровец ему улыбался. Увлёкшись чтением, Габриэль опоздал на урок истории, который тоже вёл профессор Коул. Коул не обратил внимания, даже не обернулся. Это занятие было последним. Габриэль вернулся в комнату и лёг на кровать. Шалари никак не отреагировал на его появление, Август болтал с рыжим мальчиком, они курили, и в комнате было дымно. — Принцесса-горничная! — оторвавшись от разговора, шутливо прокричал рыжий. Чак складывал в углу новую кучу мусора.***
Неделя учёбы была самой счастливой в жизни Габриэля. Он посещал все занятия, влюблённо смотрел на преподавателей, аккуратно конспектировал лекции. В конце занятия, когда преподаватель спрашивал: «У кого-нибудь есть вопросы?» — рука Габриэля взметалась вверх. Он оставался после занятий, чтобы выполнить дополнительные задания, и с нетерпением ждал, когда начнётся период практики, когда он сможет применить знания и продемонстрировать всем ловкость рук. Мысли об отце после того вечера почти не тревожили его. Поглощённый исполнением давней мечты об обучении в настоящей академии, Габриэль пребывал в фантазиях о возвращении домой в облике учёного-целителя с невероятным магическим даром. Мечты дразнили и дарили второе дыхание, когда Габриэль, будучи усталым, находил силы вновь взяться за только что отложенный учебник. Юноши и девушки учились отдельно и встречались только в столовой. Он не замечал кобровцев, что носились, как мошкара, по коридорам, отмахивался от них, а они рябили перед глазами, роились, жужжали. Габриэль видел рты и глаза, руки, амулеты-подвески. Он не знал их имён и не помнил их лиц. Не отзывался, когда его окликали, и не поднимал глаз, отвечая на их вопросы. Только его соседи выделялись средь жужжащего роя. Габриэль здоровался с ними и желал «мерзкого сна» и «дурных снов». Шалари казался Габриэлю немного сумасшедшим. Он не вылезал из книг, постоянно практиковал формулы с подзывной змеёй на плечах, а лицо его было похожим на маску. Кожа блестела на гладком черепе, а глаза, бесцветные и пустые, смотрели, как разбитые окна. Время от времени Габриэль чувствовал, как Шалари исподтишка рассматривает его. Август был заурядным, нераздражающим соседом. Они виделись только рано утром и поздно вечером, не разговаривали друг с другом, не считая ежедневного пожелания «утра» и «снов». Оба соседа широко ему улыбались. Август больше кривлялся. По утрам в столовой звучала хвала магу. Габриэль не заходил туда и ничего не ел, но слушал пение. Пол под ногам трясся, когда из-под него выплывала статуя. «Как долго они собираются играть этот спектакль?» — думал он, усмехаясь. От еды он отказывался, боясь, что снова окажется зачарованным, но, когда на четвёртый день упал в обморок прямо в классе, всё же позволил себе немного поесть. На удивление, почувствовал себя лучше, и странные мысли не лезли в голову, и вера в слова Сэликена не появилась. За мрачной атмосферой дружелюбия Габриэль с каждым днём всё сильнее ощущал напряжение между кобровцами. Он наблюдал за мальчишками из окна. Они вместе играли, а те, что постарше, разговаривали и курили в беседках — за курение их никто не ругал. Профессора не разнимали драк и вмешивались только в тех случаях, когда применялось колдовство. Девушки гуляли парочками и строили глазки выпускниками. Младшие кобровцы, которым было от семи до двенадцати лет, жили в отдельном корпусе и со старшими не пересекались. Казалось бы, откуда им здесь взяться среди отчаявшихся обездаренных? Габриэль знал, что Кобра имела собственный небольшой городок, где у магов были жёны и дети. У них был целый мир, крохотную часть которого Габриэль видел из окна Башни. Кобровцы вместе развлекались, но, когда дело касалось учёбы, каждый был сам за себя. К учебе кобровцы относились серьёзно. Серьёзнее, чем в простых академиях. Никто никому не помогал. Если кто-то не понимал тему, над ним смеялись. К общеобразовательным предметам относились как к отдыху, но внимательно слушали обо всём, что касалось магии. Особенно серьёзно кобровцы относились к урокам боевой магии. Занятия проводились в зале с мягким полом и стенами. Мальчиков делили по парам. Габриэлю нравилось, что в боевой магии от него не требовалась физическая сила, только ловкость рук и скорость произнесения заклинания. Было важно произнесение каждой буквы, интонация, акцент, чтобы слова совпадали с движением пальцев. Лёгкие заклятья, вроде удара или броска, практиковались на живом сопернике, а серьёзные и травмирующие — на муляжах. Башня имела ограничение на колдовство. Вне специальных классов колдовать получалось не более двух секунд — это только подначивало Габриэля учиться работать быстрее. Из уроков Габриэль не мог выделить ни одного, который мог бы отнести к чистому злу, о коем твердили отец и Хорькинс. Габриэль считал, что боевая магия может пригодиться для самозащиты. Читая о спиритизме, Габриэль мечтал связаться с умершей мамой или со лжеотцом. Способный во тьме видеть свет, он старательно собирал куколки-вуду. На уроках говорили, что если связать такую куклу с душой живущего человека, то человек будет чувствовать то же, что чувствует эта куколка. И пока мальчики изучали наведение порчи, болезней или просто способы причинение боли, Габриэль думал о том, что куклу можно беречь и заботиться о ней, чтобы привязанный к кукле человек на расстоянии чувствовал любовь и заботу. А так же думал, как было бы забавно пошутить над Хорькинсом, заставив его снять на сцене штаны или прокукарекать на важном совещании. Собирая куколку, он представлял, что это Хорькинс, и коварно улыбался. «Любое зло можно использовать во благо. Сердце и разум — всё должно быть в равновесии, и тогда магия не причинит зла тем, кто его не заслуживает», — рассуждал Габриэль, отрабатывая магические удары на манекене. Чак сидел на его плечах и делился магией. Заказ у фамильярника, — коротко объяснял Габриэль наличие у себя змея, и его больше о нём не спрашивали. Среди мальчиков очень много было тех, кто не имел сил. Им разрешалось пользоваться общими подзывными змеями, каких полно было в Башне. В Кобре не придавали значения наличию дара. Важнее было правильное произнесение формулы и точное движение рук. — Силы вы обретёте после ритуала, — утешал их Сэликен. Он вёл уроки боевой и практической магии. Сэликен смотрел на Габриэля с одобрением и никогда не упускал возможности сказать, какие у него прекрасные руки и как он похож на отца. Габриэль принимал комплименты холодно, но торжествовал в душе, чувствуя на себе взгляды завистливых однокурсников. По истечении недели Сэликен пригласил Габриэля к себе в кабинет и сказал, что ошибся и Габриэлю следует перейти на другой курс, ведь он гораздо способнее, чем все ожидали. — То есть теперь я смогу посещать курсы целительства? Маг улыбнулся. — Сможешь. После того, как… — Я давно готов произнести клятву! Сэликен негромко и добродушно рассмеялся и потрепал его по плечу. — Давай завтра утром. Сейчас уже поздно. Мне нужно будет подготовиться. Пусть это и формальность, но день клятвы должен стать праздником для тебя. Вбежав в свою комнату, Габриэль станцевал дикий радостный танец, напевая что-то о том, что он скоро станет целителем. И только потом понял, что находится здесь не один. Шалари вытаращился на него. А потом вскочил, путаясь в простынях, и выбежал в коридор, рассказывать всем, что Габриэль чокнулся. Габриэль рассмеялся. Почти сразу после ухода Шалари в комнату пришёл Август. Габриэль уже сидел в своей постели и как ни в чём не бывало листал учебник. Август сперва поинтересовался, как прошёл его день, потом спросил, подружился ли Габриэль с кем-нибудь из ребят и что Габриэль читает. Габриэль отложил учебник и спросил, с чего это вдруг Август решил пообщаться с ним. — Шалари рассказал, что я остаюсь? Август замотал головой и этим себя выдал. Габриэль раздражённо поднял учебник. — Ради курсов целительства? Габриэль ему не ответил. Это не вписывалось в их обычный формат общения. — Я бы на твоём месте… — Август помолчал, раздумывая, стоит ли продолжать. — Я бы не радовался.***
Этой ночью Габриэль долго не мог заснуть. Накануне важных событий всегда дурно спится. Бессонница подкатила мыслями о доме, вкусных блинчиках Тины и дедушке с арсеналом оружия, коего хватило бы на целую армию. Отец, наверное, сходит с ума. Не спит, мечется по комнате и смотрит в окно, бессильно падает в кресло и хватается за кислородную маску. Тина готовит ему лечебные отвары, не зная, чем ещё может помочь. Только один Хорькинс тихо злорадствует в своём маленьком прокуренном кабинете: «А я говорил, что Габриэль пойдёт в Змееносцы». Раймон не верит ему, заставляет смотрителей обыскивать леса, ходит с ними, кашляет от сырости, подрывает и без того слабое здоровье, пока его сын здесь, сытый, одетый и обласканный чёрными магами, лежит в тёплой сухой постели. Габриэль засыпал, видя в воображении оставленный им в чаще леса фонарь. — Спишь? — над ним неожиданно склонился его лохматый сосед. — Пойдём. Косясь на спящего Шалари, они на цыпочках прокрались к двери. Чак сонно выглянул из-под одеяла, соскользнул с кровати и пополз следом. Они шли по мрачному коридору, выстланному бордовым ковром. Факелы тихо потрескивали, пламя трещало от сквозняка. Август шёл впереди. Его тёмные волосы были смяты, на спине болтался подвешенный на шнурок аметист. Чак старался ползти вровень с Августом, а Габриэль отставал. Он хотел спросить, куда они идут, но молчал, решив, что если это так важно, он увидит всё собственными глазами. А если Август решил над ним пошутить, Габриэль придумает способ отомстить ему или ответит каким-нибудь пакостным заклинанием, которое успел выучить за пребывание в Башне, благо, скорость рук позволяла уложиться в пару дозволенных для колдовства секунд, и змей был рядом. — Сюда, — шепотом позвал Август, остановившись возле тяжёлой металлической двери и с трудом отворил её. Из проёма подуло прохладой весенней ночи. За дверью оказался винтовой проход в башню, где вместо окон были узкие незастеклённые арки. За ними виднелись вершины гор, окружённые облаками. Ребята мёрзли, обнимали себя за плечи и сутулились. В конце винтового коридора находилась низкая тяжёлая дверь. В полный рост сюда мог пройти разве что гном, поэтому им пришлось пригнуться. Ход вывел их на обзорную площадку крыши. Её поверхность усыпали звёзды. Габриэль случайно задел одну, и она с тихим звоном покатилась, взлетела и поплыла. Звёзды висели в воздухе, качались на щупальцах облаков, проплывали прямо перед лицом и задевали плечи. Габриэль вспомнил, как ещё несколько дней назад тянулся за той, единственной, звездой из окна своего дома. Сейчас в своём множестве они потеряли значимость. Ветер окатил запахом ночи, поднял пыль и стих. Небо простиралось от края до края, от полосы леса и уходило за пределы гор. Габриэль подошёл к краю крыши и остановился, задумчиво глядя вниз. — Хочешь меня отсюда столкнуть? — Разумеется. Вожу сюда новичков и толкаю. Знаешь, как погиб наш предыдущий сосед?.. — Ты столкнул его с крыши? — Да. — А он что? — А он упал. Каменные дорожки у подножия Башни выглядели муравьиными тропками, крыши беседок — грибными шляпками, фонари — светлячками. Земля выглядела совершенно не страшно, в отличие от неба, что не имело дна и обхвата — бездонное, тёмное, колючее… — Опасно стоять так близко. — Как же иначе ты меня столкнёшь? — Как-нибудь столкну. Ты только не сопротивляйся. — Ладно. Габриэль обернулся, посмотрел на Августа затуманенным звёздами взглядом, и они сели рядом. Август замахал руками, разгоняя звёзды, как светлячков. Чак радостно ползал, пытаясь поймать хоть одну, щёлкал пастью, а звёзды, звеня, разлетались. Прежде чем начать говорить, Август огляделся, словно пытался кого-то увидеть. — Я скажу кое-что важное. И пока я говорю, делай, что у тебя хорошо получается: притворяйся, что слушаешь, и не перебивай, — Август недолго помолчал, проверяя, готов ли Габриэль выполнить всё, что он скажет. Габриэль молчал, равнодушно взирая чёрными очами сквозь горизонт. Август вздохнул, придвинулся ближе и зашептал: — Спектакль кончится, когда ты станешь одним из нас. Я не знаю, действительно ли ты сын того Манриоля, но то, что Рональд и Раймон были братьями — это правда. Я слышал об их битвах от выпускников, что были тут до меня. Им удалось застать Рональда живым. Его тело до сих пор здесь, в склепе, в Саду Памяти. Но всё это сейчас не важно. Сейчас ты любишь человека, который делает Белый Шум. Маги хотят, чтобы ты убил его во время прохождения ритуала. Ритуалу нужна жертва любви. Каждый будущий маг должен убить человека, которого он очень любит. Маги хотят промыть тебе голову. — Знаю. Август осёкся, замолк. Испуганно заозирался, вглядываясь в темноту, как будто искал кого-то. Габриэль держал в ладони звезду, она пульсировала и звенела, освещая его лицо, придавая коже серебристый оттенок. — Тогда зачем ты здесь? Ты… — Август снизил голос до шёпота, — правда хочешь его убить? Ради силы? Габриэль смотрел на звезду так внимательно, как если бы смотрел сейчас на Августа. Но он не смотрел на него. И не отвечал. — Ты не похож на них… кто приходит сюда, чтобы стать магом, — Август снова огляделся. — Ты словно уже маг. Но другой. Если кто-то узнает, что я тебе сказал, меня накажут. Глядя на звезду в ладонях, Габриэль лучезарно улыбнулся, а затем с губ его сорвался смех. Тихий и горький, как плачущая песня ветра. — Как только ты произнесёшь клятву… всё изменится, — Август говорил, изо всех сил стараясь игнорировать его смех. — Так было со всеми. Со мной. Потом всё будет по-другому. Они только кажутся милыми. Они заставляют нас улыбаться. Август замолчал. Габриэль смеялся, и глаза его были закрыты, и бороздка тени пала между бровей, и улыбка была искажённой. Август толкнул его, опрокинув безмятежные звёзды. Габриэль упал на бок, и смех оборвался всхлипом. — Они не кажутся милыми. Мне сказать, какие они? Мне сказать? — Габриэль неуклюже сел и посмотрел на Августа, и звёзды, что отражались в его глазах, приумножились в тысячу раз. — Ты тоже в этом замешан. Это Сэликен заставил тебя говорить со мной. Так и скажи ему, что я ни секундой не сомневался. Я скажу эту клятву! — Меня никто не заставлял. Если ты скажешь клятву, а потом решишься уйти… тебя никто не будет держать. Но ты лишишься рассудка. Или покончишь с собой. Они замучают тебя до смерти. Габриэль молчал, и тогда Август закричал на него: — Это академия тёмной магии! Здесь нет курсов целительства, не было и не будет! Ложь, кругом ложь! Даже самый сильный маг не может исцелить и царапины, о чём ты думаешь! Это противоречит их тёмной сути! Что-то проскользнуло вдалеке, разогнав поющие звёзды. Август обернулся и побелел. И веснушки сделались чёрными. — Меня услышали, — потеряно прошептал он. — Это просто змея. — Мне конец. Это ты виноват! Ты, ублюдок! Август вскочил и убежал. Хлопнула дверь люка. Габриэль помчался за ним, испугавшись, что Август запер его на крыше. Но Август его не запер. Дверь люка поддалась. По лестнице грохотали удаляющиеся шаги.
