Глава 4. ...одна клятва
7 марта 2023 г., 21:28
Это была пощёчина. Болезненная. Отрезвляющая.
Это она заставила Габриэля прийти сюда и встать на краю скалы, откуда открывался унылый вид на серое море с зелёной тиной у кромки берегов. Волны пенились и бурлили, взрывались брызгами и грызли острые камни.
Габриэль не был похож на себя. Его нещадно отстриженные волосы свисали куцыми сосульками, тяжёлое от сырости платье перекосилось, оголив плечо, висело на нём, как мешок, а бинт на запястье алел маковой кляксой.
Он не собирался драматично лететь со скалы, хотя кобровцы, что стояли внизу, этого только и ждали. Он вовсе не хотел привлекать к себе их внимание и надеялся, что они скоро уйдут. К счастью, рокот волн заглушал их голоса, и они становились похожими на крики чаек.
Несколькими часами ранее
Габриэль пришёл к Сэликену с первыми звуками утреннего колокола. Непричёсанный, в мятой пижаме — серой, с голубоватой каймой. И заявил, что готов произнести клятву. Он думал, что Сэликен отправит его умываться, назначит время, оповестит жителей Башни, устроит торжественное посвящение или хотя бы проведёт собрание, на котором объявит Габриэля полноправным учеником. Но, выслушав его просьбу, маг ещё раз уточнил, действительно ли Габриэль готов, потом достал из ящика письменного стола лист бумаги, перо и… нож с изогнутым лезвием. Увидев его, Габриэль часто заморгал. — Пиши слова, произноси их вслух. И поставь подпись. Маг сидел за столом в окружении книг и свитков. Позади него раскинулось широкое окно с искристыми облаками. Воздух был свеж и разряжен. — А зачем нож? Так и не получив ответ, Габриэль сел в противно-мягкое кресло, подвинул к себе листок, взял перо и вывел первую букву магического слова. Руки дрожали, а в груди трепыхалось сладкое предвкушение таинственной жути. Слова, что уже несколько дней вертелись на кончике языка, прогнали тревогу, и так было вкусно шептать их вслух. Габриэль не спал этой ночью. Смотрел в окно, на башню с колоколом. Август так и не вернулся, его кровать пустовала, а гобелен с фениксом в полумраке казался дверью в потусторонний мир. Габриэль писал клятву, нервничая, что вокруг всё слишком обыденно: чернила, бумага, перо. Только нож немного не к месту. Стоя на скале, Габриэль теребил узелок бинта. Порез уже не болел, только неприятно саднил и чесался. Он написал фразу целиком. Не произошло ничего. Надпись не стала светиться, не исчезла и не испепелила бумагу — чернила высохли, сделавшись чуть тусклее. Мимо двери Сэликена прошли кобровцы: шаги, удаляющиеся голоса. Кобровцы шли на завтрак и не догадывались, что вершится в кабинете профессора. Габриэль ещё раз прочитал слова и протянул лист Сэликену. Маг мельком взглянул на текст, словно его не интересовала правильность написанных на не знакомом для Габриэля языке слов. — Ты не подписался. Габриэль быстро взглянул на нож. Он явно не предназначался для обедов. Изогнутое лезвие украшали руны, рукоять — изгибы, сбрызнутые бронзовой пылью, и вкрапления драгоценных камней. Целый лес умещался на крохотной рукояти, мрачные дебри и светящиеся совиные глазища. Лезвие поймало отражение чёрных глаз. Глаза ничего не выражали. Габриэль представил себя со стороны: тонкий длинноволосый юнец в мятой пижаме, волосы неровными штрихами, кончик носа острый и немного розовый, худые руки с длинными пальцами, сжимающие красивый нож. Чак высунулся из рукава и показал ножу язычок. — Кровью? — почему-то шёпотом спросил Габриэль и бросил на Сэликена быстрый взгляд. Сэликен нехотя оторвал глаза от свитка. — Можешь просто уколоть пальчик, — и снова опустил взгляд. Чтобы спасти важную жизнь, и двух капель крови не жалко. Не то рука дёрнулась, не то не-волшебник сам того захотел — воспоминания об этом были мутные, как вода у береговой кромки, — порез оказался глубже: град из капель забарабанил по столу, листку, словам клятвы. Чак в ужасе пискнул и спрятался. Комната поплыла, всё вокруг потемнело. Обмакнув перо в собственную кровь, Габриэль вывел подпись, а потом ему стало дурно. Провал в памяти — скалистый обрыв. Не-волшебник очнулся, уже сидя в противном зелёном кресле, Сэликен перевязывал ему руку, а капли крови на столе выглядели маленькими и нестрашными. На них падал солнечный луч, от луча веяло домашним уютом. — Не стоило так сильно резать, мог бы слегка оцарапаться. Как ты себя чувствуешь? — Как будто стало темнее. — Это пройдёт. Не прошло. Стоя под лучами заходящего солнца, Габриэль всё ещё ощущал темноту. Это была особая темнота, которую нельзя было прогнать светом. Она ощущалась мурашками на спине, мертвецки дышала за левым ухом. Хоронилась под кроватью и была монстром из детских сказок. Пряталась, стоило обернуться. Будучи ещё очень слабым, Габриэль не заметил, как Сэликен собрал его волосы в тугой хвост. Он опомнился, когда уже стало поздно. Взмах ножа, и тяжёлый хвост остался лежать в руке мага, а в воздухе засверкали искры оборванных волосинок. Ахнув, Габриэль принялся ощупывать прическу. Сэликен бросил срезанные волосы на пол. Габриэль посмотрел на них как на что-то чужое: «Это моё? Такие длинные?» Всего один взмах, и из сына знаменитого алхимика он превратился в уличного попрошайку! Досадно, обидно. Впрочем нет, не очень. Габриэль никогда не был в восторге от длинных волос, ведь за ними приходилось много ухаживать. — Зачем?! Сэликен извинился и сказал, что ему следовало предупредить: по правилам этикета, длина волос рядового кобровца не должна быть длиннее волос выпускника. Также сказал, что уже договорился о переводе Габриэля на уровень выше, дал ему соответствующую записку, сказал много нужного и ненужного и добавил, что теперь Габриэль может выбрать для изучения любой дополнительный предмет, один или несколько. Габриэль отдёрнул руку от новой причёски, будто она его укусила. — Я могу выбрать целительство? — Факультативами заведует Лансьер. Подвал южной башни, правая дверь от Хранительницы, лестница слева. Он будет ждать тебя в три часа после занятий. Габриэль кивнул. За эту неделю в башне он узнал, что Хранительница — это имя гигантской кобры из холла. Попрощавшись с Сэликеном, Габриэль покинул его кабинет. — Он запястье порезал! Чокнутый. — А ты говорил, он сбежит. — Теперь уже не сбежит. Мальчишки в коридоре обменялись монетками. Габриэль игнорировал их. Всё закончилось, больше нет никакого спектакля! Он не удивился, когда с лиц кобровцев исчезли улыбки, кто-то даже попытался поставить ему подножку. На смену фальшивому дружелюбию пришла злая искристая топь, воняющая болотными испарениями. Нарисованный феникс одиноко висел над незастеленной кроватью. В зеркале, куда заглянул Габриэль, отразилось тонкое существо. Из-за короткой стрижки лицо непривычно открылось, а глаза походили на паучков с длинными белыми ножками. Косо обрезанные волосы слева обнажили ухо, справа касались плеча и лезли в рот, и, сколько не задвигай, сколько не схватывай их лентой — ничего не получится, пряди будут торчать и мешаться. Пришлось ровнять причёску ножницами под самую короткую длину. Потом Габриэль обнаружил платье, которое сперва не узнал — оно показалось ему слишком большим. Но от него пахло домашним мылом, которым Габриэль вчера застирывал мел с рукава. Он надел платье, и плечо оголилось, а подол распластался по полу, как крылья дохлой летучей мыши. Платье поменяло размер после произнесения клятвы. Это неожиданно обрадовало и подтвердило окончание клоунады. Габриэль опоздал на завтрак и, подходя к дверям столовой, остановился, услышав первые строки гимна: — «Да восславится Великий, давший земли нам, большие земли на расселение тьмы…». Почему-то из-за пения разболелась голова, хотя пели кобровцы не совсем плохо. Время завтрака Габриэль провёл, сидя на полу под статуей кобры. Совсем букашка в её гигантском величии. Почему они поют? Может быть, ещё не все знают, что пора прекращать спектакль? Габриэль разглядывал каждого, кто выходил из столовой, особенно обращая внимание на тех, у кого были вышиты золотые кобры на платьях, но никто из них не был похожим на его чудного соседа. А потом все вышли толпой, и Габриэль уже не искал его.***
— Эй, так ты прыгаешь, нет? — закричали внизу. У подножия скалы уже собралась толпа. Габриэль ничего не ответил им, даже не обернулся. Голос кричавшего он всё же узнал. Это был Бэрди.***
Когда Габриэль сидел под статуей кобры, к нему подошли мальчишки. Среди них был Бэрди — угловатый и длинный, как вешалка. Сходство с вешалкой усиливало широкое платье и густая копна волос, будто старая меховая шапка. — После урока ждём тебя в восточном крыле. Там будет посвящение в кобровцы. Не опаздывай. — Это какая-то шутка? — не моргая, спросил Габриэль. Он сидел, обняв коленки, а мальчишки стояли над ним. Они улыбались, но не так, как до произнесения Габриэлем клятвы. В их улыбках было что-то злое. Бэрди толкнул локтем в живот одного из них. — Посвящение, — сказал он серьёзно. — Не придёшь, будет плохо. — Приду, — равнодушно обещал Габриэль. Он рассудил, что лучше один раз прийти, чем потом долгое время играть с ними в войну и тратить время.***
— Так ты прыгаешь, нет? — Габриэль смотрел сверху вниз, отчего Бэрди ещё сильнее напоминал вешалку. Впрочем, после произошедшего Габриэль был ему благодарен, ведь если бы не Берди, Габриэль никогда бы не узнал, что Они его слушают…***
Первое занятие, рунотворение, вёл сам Сэликен. Кобровцы тренировались, рисуя в воздухе руны. Те, кто был обездарен, для этого использовали подзывных змей. После занятия за сотрудничество змее обязательно нужно было сделать подношение в виде фрукта или конфеты, но больше всего змеи любили кровь. Одну каплю на чашку воды. Они жадно набрасывались на такое угощение, и Габриэль поспешил первым покинуть класс, чтобы не видеть этого зрелища. К счастью, его змей никогда не тянулся к крови. Во время занятия Сэликен, проходя между мольбертами и глядя, кто как работает, остановился возле Габриэля. — Очень хорошо, господин будущий маг, — одобрительно произнёс он. Одноклассники завистливо покосились. После урока Бэрди догнал Габриэля в коридоре. — Не опаздывай, господин будущий маг! — хлопнул ему по плечу и подмигнул. Шагая по направлению к восточному крылу, Габриэль не испытывал страха, только усиливающееся с каждым шагом раздражение. Что собрались сделать с ним глупые подростки? Обольют какой-нибудь жижей? Заставят съесть червяка? Габриэль представил Бэрди: будто он пытается съесть червя, а червь извивается в его руках и пытается залезть ему то за воротник, то в ноздрю. Представляя это, Габриэль неожиданно рассмеялся. — Господин будущий маг! — закричал Бэрди, увидев Габриэля издалека. Как только тот подошёл, Бэрди продолжил: — Иди туда, — он кивнул на неприметную дверь, возле которой собралась его компания. — Просидишь там десять минут, и, если выдержишь, мы тебя выпустим. — Кричать нельзя! — сказал кто-то из мальчишек. — И звать папочку тоже, — подхватил другой. Они переглянулись, кто-то засмеялся. Габриэль смотрел, не моргая. Он заметил, как Бэрди периодически отводит глаза, и поэтому смотрел пристально. — Если не войдёшь, — сказал мальчик, весь обвешанный амулетами, — мы тебя не примем. Габриэль равнодушно пожал плечами. — Как только я войду, вы недолго постоите за дверью и уйдёте, а профессору скажете, что не знаете, где я. И не важно, закричу я или нет. — Мы тебя выпустим, если закричишь, — с честными глазами обещал Бэрди. — Ты ведь даже не знаешь, что за дверью, господин будущий маг! — После того, как я войду туда, не издам ни звука, и так пройдёт десять минут, ты продолжишь называть меня так, как назвал сейчас. Вы все. — Вот снобище, — прошептал кто-то. Но все согласились. Никто не поверил, что Габриэль не закричит. И расступились, давая ему дорогу. — Сперва мы завяжем тебе глаза, — сказал мальчик, стоящий возле двери, и Габриэль послушно шагнул к нему. Ему накинули на лицо плотную ленту и крепко завязали. Габриэль поморщился, потому что в узел попали волосы. Смакуя недоумение мальчишек, он торжествовал, зная, что почти сорвал их шутку. Пусть лучше они считают его чокнутым, нежели трусом. Скрипнул дверной засов, и в лицо повеяло прохладой, а вместе с ней неприятным запахом. Габриэля резко толкнули в спину. Он опомниться не успел, как упал во что-то скользкое и дурно пахнущее, больно ударился коленками, локтем и подбородком. Дверь с грохотом закрылась, послышался смех, а затем стало тихо. Морщась от боли, Габриэль приподнялся. Что-то коснулось его бедра. Послышалось шипение, и Габриэля накрыла тревогой. Он принялся развязывать узел на затылке, выдирая себе волосы, а за дверью стояла тишина, словно мир вокруг испарился и осталась только эта дурно пахнущая комната. Габриэль снял повязку, но в темноте ничего не увидел. Он принялся ощупывать все поверхности. Наверняка это была какая-нибудь кладовка, где хранится хлам. Габриэль вытянул руку вперёд и ощутил что-то тёплое и сухое. Вторая рука угодила в лужу. Нечто скользнуло под ладонью, и Габриэль испугался. Он закрыл глаза, вдохнул и выдохнул, пытаясь выгнать из головы временно завладевший сознанием страх. Он заставил себя вспомнить, что он находится в Башне, в одной из её комнат, а по ту сторону двери есть светлый коридор и толпа глупых мальчишек, ожидающих криков. Как только Габриэль это представил, ему стало легче. Звуки вернулись в реальность. За дверью послышались шорохи и шепот. Габриэль встал и ощупал стены, нашёл шнур, потянул за него, и комнату озарил тусклый свет. Мальчишки прислушались в ожидании криков. Габриэль стоял на пороге комнаты, кишащей змеями! Не сказать, что Габриэль разбирался в змеях, но мог отличить ужа от кобры или полоза от гадюки. Змеи ярких тропических окрасок вовсе выглядели смертельно опасными. Их было много, они ползали друг по другу, путались хвостами, сплетались в клубки, а пол был испачкан их испражнениями. Чак высунул голову из рукава Габриэля, показал змеям язык и спрятался. Змеи Башни были недружелюбны, никто не хотел с ним играть. Когда одна из змей широко открыла пасть, Габриэль увидел, что у неё вырезаны клыки и сточены зубы. Наверняка, и ядовитые железы у них тоже удалены. Мальчики это знали, так же, как знали, что Габриэль нужен магам для совершения ритуала живым. Эти тупицы — они стояли за дверью и ждали, когда Габриэль, увидев змей, в ужасе закричит. С губ Габриэля сорвался смешок. В Башне Кобры, куда многие из них пришли от безвыходности и в отчаянии, обретя такой шанс, они тратят время — своё драгоценное время — на чепуху. Болваны! И это они — будущие грозные маги? Это с ними воюет отец? Габриэль смеялся, а за дверью вновь воцарилось молчание. — Он что, смеётся?.. Габриэль не мог успокоиться. Он сполз спиной по двери на пол, опустился на корточки. Перед ним ползали змеи, переплетались телами, показывали языки… Он откинул голову назад и легонько ударился о дверь затылком. Кобровцы, решив, что Габриэль струсил и уже стучит, чтобы его выпустили, радостно завопили. Габриэль услышал их удаляющийся топот.***
Тем временем, пока Габриэль находился в западне, по мёртвой изнанке Башни скитался страдалец. Коридоры велись грязной бесконечной лентой, заставляя ускорить шаг. Красные дорожки, покрытые плесенью и паутиной, тянулись вдоль приоткрытых дверей. Комнаты — пустые гнёзда. В их стенах гулял сквозняк, за окнами притаилась непроглядная темнота. Вещи, когда-то принадлежащие кобровцам, лежали пыльные и ненужные, брошенные, забытые, как мёртвые экспонаты разрушенного заклятия. Странник не принадлежал этому миру. Усталый и пыльный, он бродил, точно дух, бесцельно повинуясь поворотам гулкого коридора. На его шее была веревка, конец которой уходил далеко-далеко. Сперва он пытался найти, где она начинается. Шел, не выпуская верёвку из рук, но возвращался на то же место, откуда уходил. Или веревка сама собой оказывалась сзади и натягивалась. Спустя несколько часов Странник научился понимать желания верёвки и, если чувствовал, что она натягивается и сильнее давит на горло, поворачивался, шёл в обратную сторону. Подол его платья был покрыт паутиной, в волосах копошились пауки — замечая их, Странник кричал и лохматил волосы. Он заглядывал в пустые комнаты, видел груды брошенных вещей и оборванные гирлянды, наступал на рисунки, оставляя на них клетчатые отпечатки ботинок. Уголок гобелена с фениксом свисал, закрывая голову птицы. Странник забрался на кровать и встал перед ним на колени. Перина качалась, пружины втыкались в кости. Он приложил к фениксу руку, и ему почудилась теплота. Странник зажмурился, прижался к гобелену щекой, положил на него вторую руку и услышал чьи-то шаги. Они доносились из коридора, и Странник бросился к звуку. Коридор был тёмен и пуст. Пыльные ковровые дорожки вились вдоль дверей, на зыбких лестницах пел сквозняк. — Помогите! Его жалобный голос зазвенел эхом. Молчаливая гигантская кобра в холле не сводила со Странника взгляд. В столовой на месте статуи Змееокого образовался пролом, из его темноты веяло холодом. Снова шаги. — Кто здесь?! Странник побежал туда, откуда слышался звук. Поднялся по лестнице, свернул в коридор, открыл случайную дверь, и веревка так сильно сдавила горло, что он закашлялся и упал. Дверь захлопнулась прямо перед его носом с оглушительным лязгом. Оттягивая веревку, Странник сел, обернулся. Натяжение веревки пропало. Свободная, она уходила к неизвестному источнику. Снова шаги. Совсем близко. Подняв глаза, Странник увидел человеческий силуэт. Он поднялся и пошел к нему, в этот раз осторожно. С каждым шагом сердце билось все сильнее и радостнее. Он боялся, что человек исчезнет, и он снова будет один. — Манриоль?! Человек посмотрел на него. Странник остановился, потому что подумал, что обознался. Стоящий перед ним волшебник был молод, и одет он был в скромные одежды черного цвета. Руки его не сверкали, но от него исходила невероятная сила. Она пульсировала в воздухе, искрилась, обволакивая хрупкий силуэт. Волшебник был приятен лицом. Длинные белые волосы ровно лежали на плечах, а взгляд черных глаз обжигал. — М-Манриоль, ты? — прошептал Странник. Этот волшебник выглядел старше того Манриоля, которого Август знал. Он едва заметно кивнул на вопрос Августа, а тот разглядывал его лицо и не верил. — Кто ты? Ты ведь Манриоль? — он вдруг почувствовал страх, который, подобно острию льда, обжёг его сердце. Взгляд волшебника был печален, а глаза блестели, как если бы на них выступили слёзы. — Кто ты?! — закричал Август. — Архимаг равновесия. Он коснулся веревки, узел ослаб. Верёвка упала на пол и превратилась в змею.***
Когда после звонка кобровцы зашли в класс, Габриэль уже был там. Он не обернулся. Не посмотрел на них. Наверное, если бы не пришёл профессор Коул, мальчишки так бы и остались стоять в дверях. О том, что произошло в кладовой и как он оттуда выбрался, Габриэль никому не сказал. Его никто и не спрашивал. Каждый был слишком горд, чтобы задавать вопросы, все только переглядывались и шептались. Август не появился к обеду, его вещи лежали нетронутыми. Разозлившись на себя из-за поиска какого-то соседа, имени которого Габриэль даже не знал, не-волшебник с шумом захлопнул дверь спальни и отправился к Лансьеру, чтобы получить доступ к вожделенному факультативу. Он вошёл в холодную комнату, освещённую множеством свеч. Она напоминала отцовскую лабораторию: беспорядок на длинных столах, стеллаж с колдовскими вещами, фиолетовый полумрак. Прямоугольник света от открытой Габриэлем двери выделил висящую в центре комнаты картину с изображением какого-то господина. Габриэль огляделся в поисках Лансьера. В комнате никого не было, кроме самого Габриэля и портрета мага: истощённого, со впалыми щеками и глубокими мешками под глазами, что были затянуты старческой пеленой. В углу картины мелким почерком было написано имя: профессор М. Г. Лансьер. Габриэль на всякий случай поздоровался и почувствовал себя очень глупо. Картина ему не ответила. Под картиной стоял столик, там лежали листы бумаги, перо и чернильница. Слева висела табличка со списком факультативов. «Для того, чтобы записаться на факультатив, напишите его название на бумаге, подпишитесь и покажите вашу запись профессору Лансьеру». Габриэль взял лист из подготовленной стопки, перо, вывел название факультатива: «целительство» и поднёс записку к картине. Тут же в глазах мага появился огонь, который мигом перекинулся на записку, и она вспыхнула. Обжёгшись, Габриэль выронил её. Записка упала на стол и обратилась в пепел. Огонь в глазах мага исчез, и теперь маг был похож на простого тощего старика. — Я принят? — спросил Габриэль у картины, и картина снова ему не ответила. Однако благодаря какому-то чувству Габриэль догадывался, что маг не внял его просьбе. Он написал ещё одну записку, поднёс к картине и произошло то же самое: маг испепелил её взглядом. Когда Габриэль писал третью записку, в кабинет вошёл Сэликен. Он привёз на тележке свежую стопку бумаг. Не обращая внимания на Габриэля, принялся наводить на столе порядок. Габриэль обратился к нему: — Я делаю что-то не так? Сэликен удивлённо посмотрел на него, будто не ожидал встретить. Затем нахмурился, принял участвующий вид. — Ох, старина Лансьер… Несколько лет назад он покинул наш мир, и теперь его дух общается с нами через этот портрет. Ты написал название факультатива на бумаге? — Да. — Своё полное имя? — Да. — Странно, очень странно, — маг отстранил Габриэля, взял его записку и поднёс к картине. Это ненадолго внушило надежду. Но бумага вспыхнула так же, как и в предыдущие два раза. — Ты верно указал курс? Может, почерк неразборчив? — он внимательно осмотрел обожжённую бумажку. — Ще-ли- … — прочитал он по слогам. — Целительство, — перебил Габриэль, — там написано: «целительство». Сэликен часто заморгал, внимательно посмотрел на список факультативов, потом снова перечитал записку и сверил её со списком. — У нас нет целительства, — он рассеянно развёл руками и вернул Габриэлю записку. Его наигранность разозлила. — Вы говорили, что есть. Специальные лекарские классы, где пахнет формалином… — Я не мог такого сказать, — с ещё большим удивлением произнёс Сэликен, развёл руками, и змеи, бегущие по подолу его одежд, зашевелились. — Вот, посмотри, это список всех курсов. Привороты, спиритизм, заговоры, яды… а целительства нет. Милый, ты хорошо себя чувствуешь? Может, тебе нужно прилечь? — Он начал ощупывать Габриэлю лоб. — Целительство — это по «белой» части. Габриэль увернулся от его рук. — Целительством могут заниматься только белые маги — жрецы. А чёрному магу не дозволены «добрые» заклинания. Мне казалось, ты всегда это знал. Он смотрел на Габриэля, издевательски разыгрывая недоумение. — Разве добро нельзя использовать в злых целях? Например, если чёрному магу нужно спасти выгодного ему человека? Сэликен покачал головой. — Он не сможет этого сделать. Так же, как и светлый маг не сможет применить боевое заклятье и дать отпор врагам. Тёмным магам подвластны нейтральные дары и дары, несущие разрушения, — Сэликен щёлкнул пальцами, и фарфоровая ваза, что стояла на стеллаже и которой ненадолго залюбовался Габриэль, треснула. — И я не могу её склеить, потому что это по силам только светлому магу. Или ты думал, что жрецы, столь прославленные в Далагонде, не воюют с нами, просто потому что не хотят грешить убийствами?. Глядя на растерянного юношу, Сэликен вдруг добродушно засмеялся. Это было так неожиданно, что Габриэль вздрогнул. Он смотрел сквозь глаза мага и видел, как вместе с надеждами обрушается башня, как падают балконы, осыпаются колонны и колокол со звоном ударяется о мостовую и раскалывается напополам. Лучше бы это и правда была пощёчина. — Светлые маги не всемогущие, мальчик. В городе их боготворят, строят им храмы, словесно наделяют их вселенским могуществом и кличут жрецами Света, но таков закон: те, кто обрёл «белые» силы, никогда не смогут приказывать тьме. Нарушение того, что они называют моралью, лишит их сил. А мы свободны. Вольны казнить и миловать, и это не лишает нас могущества. — Зачем же вы обещали научить меня исцелять, подбрасывали мне записки под дверь?! Отец был прав насчёт вас. — Лично я — не оставлял никаких записок, — сказал маг, и из его рукава показалась черная гадюка. Заметив, что его ученик расстроен, Сэликен взял его под локоть и усадил на диван, что стоял здесь же, на стыке стеллажа и стены. — Ты разочарован, я вижу. И я с чистым сердцем готов отпустить тебя домой хоть сейчас. Но послушай, мой милый, — он накрыл руки Габриэля своими большими руками и легонько сжал узелок бинта. — Признаю, нам пришлось прибегнуть к кое-какому обману, чтобы задержать тебя здесь. Чтобы показать тебе, что здесь не всё так плохо, как говорит твой алхимик. Мы учим не только тёмным искусствам, но и защите от них. Вспомни уроки нейтральных заклинаний. Бытовой магии? Сушка белья, быстрое нарезание картофеля, разве в этом есть зло, милый? Ты видел всё своими глазами, и, если бы задержался чуть дольше, увидел бы город. Там живут обычные люди. Такие же, как и ты. И я буду рад, если ты вдруг захочешь вернуться. Габриэль промолчал. — Мы действительно не можем исцелять, но не брезгуем ни пленом, ни рабством, будь перед нами лекарь или жрец. Мы не побрезгуем заставить его сделать что-то для нас. Вот и будет тебе целительство! — Я думал, у жрецов и магов равные силы. — Силы равны, но разная суть. На лице Габриэля плясали тени. Чёрные глаза на открытом лице казались огромными. — Вы тоже пустышки, — шепнул он. Сэликен посмотрел на него резко. — Зря ты так думаешь, мальчик. — Вы не можете совершать волшебство, противоположное вашей сути. Каждая из сторон в отдельности — бесполезные. Спасибо, за важный урок, господин Сэликен. Я разрываю клятву. Сэликен отпустил его руки и отодвинулся, позволив Габриэлю встать. Когда Габриэль был уже у двери, окликнул: — Это невозможно. Это равно что сделка с дьяволом, дорогой. Задержав руку на ручке двери, Габриэль обернулся. — Боюсь, сделка ради любви дьяволу неугодна. — Любовь? Что за глупое слово?***
Гладкую скалу омывали фонтанами брызги. Платье Габриэля отсырело и стало тяжёлым. Волосы дыбились, будто ёршик. Крики мальчишек сливались с криками чаек. — Так он прыгает или нет? Габриэль развязал повязку и снял бинт. Взглянув на порез, даже удивился — маленькая царапинка, а он чуть в обморок не упал. — Что он там делает? — Прыгает. — Да не будет он прыгать, Бэрди, он уже час стоит. — Вот увидите, сейчас сиганёт! В окнах Башни уже зажигали свет. Окна напоминали медовые соты. В жилых что-то происходило, а чёрные окна классов мёртво сливались с серыми стенами. Даже не прикасаясь к ним, Габриэль был уверен, что стены Башни холодные и солнце не может согреть их. За одним из окон лживые колдуны прячут исчезнувшего соседа. А может, его держат на цепи в комнате без окон? Или в подвале? В столовой тоже горел свет, там было пусто. Пустые столы за большими окнами выглядели непривычно, и магический круг на полу светился. Глядя на него, Габриэль подумал, что тёмные Змееносцы настолько жалкие, что сделали местной знаменитостью какого-то мага, сумевшего отвоевать часть земель. Если они, конечно, не выдумали его специально для Габриэля. Но круг остался. И кобровцы пели утром гимн. Может, Змееокий всё-таки существовал? И Габриэль мрачно подумал, что Змееносцы действительно жалкие пустышки, не умеющие исцелять и любить, бессильные в своём могуществе и почитающие таких же бессильных и злых. Каждая из сторон имела брешь. И Тьма, и Свет в отдельности стали казаться Габриэлю никчёмными. Габриэль ещё раз окинул взглядом Башню: одна большая башня в центре и две поменьше по обе стороны от неё. Их конусообразные крыши соединялись перегородками с лестницами, по которым могли перемещаться звонари. Две маленькие башенки с перемычкой в виде лестниц неожиданно напомнили Габриэлю чаши весов. «Истинное могущество рождается в равновесии», — подумал он и вспомнил книгу легенд: «На берегу Исталого моря архимаг равновесия основал Башню и стал учить волшебников». Архимаг равновесия обладал силами светлых и тёмных магов, мог исцелять и убивать. Если бы он был жив, Габриэль попросил бы его вылечить отца. А ещё имел бы наглость попроситься к нему в ученики. Он думал про легенды, про архимага. Море Снов, что когда-то звалось Исталым, обдало солёными брызгами. Габриэлю привиделось, как великий архимаг идёт по коридору, а мальчики и девочки в чёрных платьях с красными вставками жмутся к стенам, давая ему дорогу. Архимаг был великим учёным, а все великие учёные делают записи о своих трудах. Габриэля снова обдало брызгами, а вместе с эти и осознанием: перед ним то самое море, которое когда-то звалось Исталым, а Башня Кобры — это именно та башня, в которой жил архимаг! В ней должны храниться его труды! Где-нибудь под замком, в тайной комнате, в подземелье или чердаке, столь опасные и сокровенные, что их спрятали от неумелых рук и любопытных глаз. Труды, в которых, возможно, тайны сотворения мира или рецепт лекарства от болезни отца. У Габриэля так сильно забилось сердце, что он прижал руку к груди. Стоило только выйти на улицу, встать под солёные брызги, взглянуть на башни, по форме напоминающие чаши весов… «если бы я сделал это раньше!». Отец всегда называл Габриэля затворником. Наверное, он был прав. — Стой! Не прыгай! — неожиданно завопили внизу. Крик перекрыл рокот волн, и мальчишки вдруг замолчали. Габриэль обернулся и посмотрел вниз, и увидел рвущуюся к скале фигурку, одетую в платье с золотой коброй на груди. Мальчишки возмущённо огрызались, но, узнав выпускника, замолкали и отходили в сторону, пронзая его спину злыми взглядами. Заметив, что Габриэль не торопится прыгать, Август позволил себе отдышаться. Склонился, опершись ладонями о колени. Отдышавшись, выпрямился, задвинул на затылок шторку волос. Лицо в чёрных брызгах веснушек, глаза — ясные, жёлтые, как янтари. В каждом отразилось по скале и по тонкому юноше на вершине. — Потом с собой порешаешь. Я сам тебя убью, если хочешь. Но сначала спустись и ответь мне: почему ты не сказал, что архимаг равновесия — это ты?!
