Глава 8. Дневники архимага.
20 апреля 2023 г., 20:44
Как призрак, как дух. Он проник в комнату незаметно, Август уловил лишь движение: что-то мелькнуло, тень или занавеска, сцапало с кровати напротив сумку и исчезло, скользнув в узкий проём двери: ни шороха одежд, ни шагов. Габриэль ходил бесшумно, и иногда Августу казалось, что соседа он выдумал, что его никогда не существовало. Август не встал у него на пути и не поинтересовался, куда он идёт, точно этот тихий изгнанник мог убить его одним только взглядом.
Шалари, что всё это время сидел на своей кровати, перевернул страницу учебника.
— Противно, — прокомментировал он.
Он выглядел разочарованным, и если раньше Августа это бы огорчило, то сейчас ему было плевать. Впервые плевать на то, что думает о нём Шалари.
Но Август всё же спросил:
— Что противно?
— То, как вы с ней спелись.
Август пожал плечами.
Шалари разговаривал немного и только по делу. В каждом его слове была заложена интонация: «слушай, ведь я всегда прав». Может, поэтому с ним никто не спорил, все слушали и раскрывали рты. Эта интонация роднила Шалари с настоящими магами, как и присущие ему сдержанность и умение сосредотачиваться на чём угодно, будь то заклинание или разговор. Он читал, медленно водя пальцем по строкам, и палец часто возвращался на несколько строк назад — Шалари перечитывал материал по нескольку раз, чтобы лучше запомнить. Он никогда не дрался — за него дрались другие. Как кукловод, он дёргал за ниточки всякий раз, когда ему требовалась чья-то услуга. У Шалари имелись гонцы и доставщики провизии, резчики колбасы и заварщики чая, носчики книг и собутыльники — последними становились только особо услужливые кобровцы: такова была плата за общение с самым популярным учеником.
Шалари родился в Кобровом городке и с самого детства знал, где ему предстоит учиться. Он пришёл сюда, уже чувствуя себя магом, и это его чувство, как внушение, передавалось другим.
Шалари подражал отцу, который был военным, а в мирное время тренировал бойцов. Шалари подражал его безжалостности и умению смотреть на других свысока. Подражая Коулу, он разговаривал цитатами именитых колдунов. Подражая Сэликену, Шалари делал интонацию своего голоса ласковой; подражая Линде Ленуа, делал вид, что знает всё, что происходит в стенах Кобры. Никто и не сомневался — повсюду были его глаза и уши, а он, знай себе, дёргал за ниточки.
Шалари отвечал профессорам их же словами, копировал поведения всякого, с кем говорил, кто, как казалось ему, был влиятельнее. С остальными он разговаривал свысока. Когда у Шалари ещё были волосы (старожилы помнят эти светлые патлы), он носил длину до лопаток, завязывал их чёрной лентой, и профессора ему ничего не говорили.
Шалари состоял из кусочков, которые к настоящему времени сложились в более-менее целостную личность, неприятную, подлую и злопамятную. Младшекурссники слагали о нём легенды, а старшие равнялись, завидовали, а некоторые становились теми самыми кулаками, ушами и глазами. Август и его ныне покойный друг Лион видели то, чего не замечали другие: тонкие швы между кусочков украденных качеств — собственных у Шалари не было. Лион избегал его, Август старался влиться в авторитетную компанию и в своих самых смелых мечтах видел на месте Шалари себя.
После смерти Лиона Август окончательно растворился в личности главаря. Шалари к этому времени уже склеил собственный образ, сделав швы почти незаметными. Он научился заставлять других делать так, как ему хочется, но при этом, чтобы другие думали, что это их собственные желания. Он говорил — его слушали. Он приказывал — приказ исполняли. Идол всех младших, лысоголовая легенда, никто не знал, из-за чего всего за одну ночь выпали его длинные патлы. Никто, кроме Августа.
В Габриэле тоже было это, изворотливое и пренебрежительное, но, в отличие от Шалари, который состоял из кусочков, Габриэль всегда был целым и разговаривал он, вытаскивая слова откуда-то изнутри себя, из той глубины, в которую утягивали его глаза. Он не думал, что хотят от него услышать и как следует вести себя, чтобы получить всеобщее уважение, он действовал, по правилам или вопреки, не волнуясь о мнении окружающих, и в этом было его преимущество.
— Сегодня Джо придёт. Сгоняй за сухариками.
Август привычно спустил ноги с кровати, но вдруг одёрнул себя, подумав, как бы поступил на его месте настоящий, не собранный из кусочков маг, и вновь почувствовал себя смелым.
— Сам сгоняй.
Шалари оторвался от учебника и особенно долго посмотрел на Августа. Тот сделал вид, что не смущён его взглядом. Он очень боялся, что главарь раскусит его страх, но Шалари, в отличие от Габриэля, только казался проницательным, поэтому ничего не заметил. Он опустил взгляд в учебник и перевернул страницу.
«Добром это не кончится», — со странным спокойствием осознал Август.
***
«Здесь ничего нет — уходите!» — смеялась стена в подвале. Габриэль расколдовал вход в сокровищницу, и стена вместе с надписью отъехала в сторону. Уютное кресло, книжный шкаф, настольная лампа и стол — всё, что помещалась в крохотной библиотеке. Потолок плакал трещинами, стены сыпались чешуйками краски. Время остановилось, запутавшись в паутине по углам, слившись с рунами на корешках книг, расстелившись слоем пыли на столе и щекоча её запахом ноздри. Змеи отнеслись к гостю равнодушно: выползли из темноты, посмотрели и расползлись по углам. В порыве гнева Габриэль кинулся к стеллажу и встряхнул его, точно плодовое дерево. Книги посыпались на пол и на него, на голову, плечи, снова на голову, больно ударяя переплётами и обжигая охраняющими заклятьями. Габриэль чувствовал злое удовлетворение. В воздух поднялась пыль, настольная лампа тревожно замерцала, в тёмных углах взволнованно зашуршали змеи. Не столь тяжёлыми были книги, сколь болезненно обжигало тело защитное заклинание. Боль, такая нужная, такая необходимая, как тот страх на скале, принесла облегчение. Успокоившись, Габриэль взглянул на разбросанные книги и поднял книгу с цифрой «один» на обложке. Вспыхнула молния. Острый поток боли прожёг руку до ключицы. Габриэль едва сдержал крик. Морщась, он перенёс книгу на стол, как горячую чашку супа. Книга закрывалась на металлическую защёлку, её обложка была окрашена в голубой цвет, рельеф на ней отливал позолотой, корешок был разбит. «По ту сторону времени» — так она называлась. Шрифт на обложке выглядел рукописным, а подпись в уголке: «авторство принадлежит архимагу равновесия» взволновала сердце. Габриэль вдруг почувствовал необъяснимый трепет перед сокровенными текстами. Тайнами, которые держат под замком, под охраной заклятия и ещё чего-то страшного и опасного, о чём предупреждал Август. Прежде чем открыть книгу, Габриэль несколько раз глубоко вздохнул, затем отстегнул крохотный замочек, испугался звука, помедлил и легонько поддел обложку. Кляксы, каракули, непонятные надписи и рисунок змейки — это было явно не тем, что Габриэль ожидал увидеть на форзаце. «Они мертвы». «Меня не простит... простит?» «Разбудил мышь вместо коршуна, возвращаюсь в спячку» Надписи накладывались одна на другую, расплывались и тускнели, были гигантскими или крохотными, закручивались в спирали и обнимали надписи побольше. Словно кто-то чихнул буквами, и они случайно сложились в слова. Некоторые фразы невозможно было прочитать, некоторые плавно перетекали в рисунки или прятались под крупными кляксами. «Что общего у птицы и путешественника во времени?» «Вечная песня мёртвого сна». «Видел глазами Времени…» — продолжение фразы перекрывала клякса. «Смерть в кольце — выход?» — вопросительный знак превращался в рисунок птицы, похожей на утку. Габриэль долго разглядывал форзац, но время шло, и он заставил себя перевернуть страницу. Надписи пересыпались с одной страницы форзаца на другую. Далее вместо аккуратных завитков букв, какими обычно писали в древних книгах, Габриэль увидел небрежные штрихи торопливого почерка: «Меня зовут… а впрочем, неважно. Я пишу этот текст, чтобы не лишиться рассудка. Никому не будет дела до моих заметок. Я — глупый мальчишка, провалившийся в прошлое и не нашедший пути назад. Моя любовь увела меня в пропасть, и нет мне надежды, нет мне спасения…» Почерк неожиданно оказался понятным. Едва вглядевшись в его штрихи, Габриэль с лёгкостью разобрал текст и неожиданно заглянул за кулису чьей-то жизни. Сперва даже усомнился, архимагом ли была написана эта книга. Но охраняющее заклятье жглось, и надпись на обложке подтверждала авторство. Габриэль продолжал читать. «Я исполняю предназначения, для которого были созданы мои не-волшебные руки. Плету амулеты и собираю рябину для бус. Мои знания считают удивительными, хотя я никогда не удивлялся столь обыкновенным вещам. Я в западне и ужасе, но моя работа спасает. Не помню, когда ел в последний раз, но помню благодарные глаза женщины, которая не хотела со мной прощаться. Я попал сюда, и моё сердце разбилось; оно разбитое до сих пор, но его осколки сдерживают чужие улыбки».«Лечение загноившейся раны»
Текст неожиданно оборвал возникший на следующей странице заголовок, жирно подчёркнутый несколько раз. Ниже подробно описывалось, как лечить гноящуюся рану в условиях какого-то средневековья. Архимаг даже пытался нарисовать эту рану (гной вышел очень правдоподобным), а потом Габриэль обнаружил список правил, которые должен соблюдать человек, страдающий от припадочной болезни. Читая, Габриэль подумал, что он на верном пути и вот-вот доберётся до лекарства, которое поможет исцелить болезнь отца, но лекарские заметки закончились, и начался план какого-то обряда от бессонницы. Записи были непоследовательные, небрежные, словно это был личный дневник, хламовник, склерозник, ежедневник, как у отца. Две страницы были исписаны ничего не значащими для Габриэля именами. Далее вновь начиналась личная запись: «Аисис соблазняет меня, но она мертва, как все остальные. Жив лишь я, а мир вокруг — красивая декорация минувших столетий. Не могу смотреть ей в глаза, не вижу их жизни. Не вижу жизни даже в глазах младенцев. Смотрю на них, и мне чудится, как они растут, взрослеют, и вот уже они не дети, а старики — одной ногою в могиле. Я продолжаю смотреть и вижу, как истлевают их тела и оборачиваются в прах кости. Они — семена минувшей эпохи, а я странник, занесённый в прошлое глупостью и любовью». Габриэль оторвался от чтения. Он никогда не задумывался, кем на самом деле был архимаг. Чудесник-мастер с загадочными амулетами? Травник? Кулинарные рецепты, лечебные мази, женщины… он писал о таких обыкновенных вещах. В легенде не говорилось, откуда архимаг взялся, и Габриэль всегда думал, что он явился по повелению Богини, как ангел или посланник тьмы, чтобы наказать людей за совершаемые ими злодеяния. Думал, что между архимагом и Богиней состоялся разговор, в котором они обговорили план, и архимаг, могущественный и гениальный, пришёл в Тэо, создал ритуал и бесследно исчез, чтобы потом вернуться и восстановить равновесие. Но, судя по тексту дневника, архимаг родился и жил обыкновенной жизнью в каком-то другом столетии и попал в прошлое случайно, не участвуя в договоре и не зная уготованной ему судьбы. Габриэлю не хватало подробностей. Личных записей было мало, и, как только начиналось что-то интересное, текст обрывался каким-нибудь рецептом или схемой создания амулета. Потом Габриэлю показалось, что он заснул. Он открыл глаза уже в пассажирской капсуле. Один. Вид из окна был мрачный: чёрное небо с нависшими тучами; травы низко подгибались к земле, а тёмно-синие кроны деревьев беспокойно качались. Габриэль страшно перепугался. Когда он успел покинуть Башню, куда он едет и почему один? Его бросило в жар, спина намокла. — Чак, где мы?! Никто ему не ответил. Ни писком, ни шорохом. Никто не лизнул щёку. Габриэль оглядел, затем ощупал себя: змея с ним не было. Стало трудно дышать, волна ужаса накрыла его, будто болотная жижа. Габриэль сел на мягкий пол капсулы. Он помнил, как читал дневник архимага, помнил место, на котором остановился: архимаг писал, что видит всех мертвецами или что-то вроде того. Может, это сон? Всё казалось реальным. Габриэль взглянул на свои ладони и увидел огромные открытые раны. Чувство жжения становилось невыносимым. Читая, он так увлёкся, что не заметил, как магия сожгла кожу! Он принялся дуть на ладони, ему чудилось, что это облегчает боль. Тем временем пейзаж за окном показался знакомым. Замелькали крыши домов небольшого пригородного посёлка, а после показались увитые виноградником мостовые столицы. Капсула пронеслась над городом, почему-то пустым и безжизненным, затем над такой же пустой Долиной, дрогнула и остановилась неподалёку от дома Габриэля. Тревожное небо заплакало мелким дождём. Габриэль представил отца, представил, как он сперва обрадуется, захватит в болезненные и крепкие объятья, а после стиснет так, что Габриэль будет умолять отпустить. Но отец стиснет его сильнее, до боли — таким будет его наказание. А потом испугается, позволит вздохнуть, и они будут сидеть на полу, обнявшись. Спотыкаясь, Габриэль подбежал к дому и принялся колотить в дверь, что есть силы. Ему открыл Хорькинс. Лицо его вытянулось от удивления, и он стал похож на хорька. Хорькинс отошёл от двери и прокричал в глубину дома о возвращении глупого не-волшебника. Его голос отразился от стен гулким тревожным эхом. Эхо замолкло, и стало тихо. Тяжёлая, серая тишина. На лестнице показалась Тина. Её лицо выглядело опухшим, а глаза покраснели, словно она заболела или долго и сильно плакала. — Убийца, — прошептала она. И только сейчас Габриэль увидел крышку гроба, что стояла, приставленная к стене, заметил, что Хорькинс и Тина одеты в траурные белые одежды; ощутил запах ритуальных курений. Все потемнело перед глазами, подкосились ноги, а сердце кануло в пустоту. Следующие несколько часов превратились в обрывки воспоминаний. Габриэля не пускали к гробу. Он так кричал, что сорвал голос, но продолжал кричать болезненным сиплым шепотом, срываясь на рыдания. Он убил отца. Убил, когда побежал навстречу с кобровским ножом, зажатым в правой руке. Смертельно ранил, и он погиб. В день похорон Габриэль не смог встать с постели. Отца хоронили без него. Габриэль смотрел в стену и не чувствовал ничего. Ему казалось, он спит, и всё это ему снится. Но он не спал. Пришёл Хорькинс. — Ты убил его в Башне, и маги прислали нам труп. Габриэль приподнялся на локтях. Он вдруг почувствовал себя потерянным… сколько прошло времени, как долго он находится дома? Последние дни напоминали торопливый водоворот событий. Габриэль лежал на кровати и одновременно на полу, видел потолок своей комнаты и бетонный потолок, покрытый трещинами, похожий на морщинистое лицо. Ладони его истекали кровью, а на столе лежал раскрытый дневник архимага.***
Габриэль очнулся в своей постели в комнате общежития Кобры. Его ладони были перемотаны бинтами, у ног сидел Август. — Понравилось? — спросил он, заметив, что Габриэль очнулся. Габриэль с трудом приподнялся. Ладони под бинтом чесались и болели. — Я предупреждал. Комната показывает твой самый страшный кошмар. Думаешь, почему Шалари лысый? У него волосы были длиннее твоих, пока он не сходил к дневникам. Это он спёр у Сэликена пароль. Хотел стать самым великим магом, а в итоге только облысел. Интересно, что он увидел?.. Габриэль ничего ему не ответил. После этого он заболел. Так тяжело, как не болел никогда. У него был сильный жар, а ночами ему снились сны о смерти отца. Каждый раз он просыпался с криком, чем довёл Шалари, и тот вышвырнул его, больного, посреди ночи из комнаты, выбросил вслед его вещи, а потом вытолкал Августа, который по состраданию или, как выразился Шалари, по дури, заступился за Габриэля. Вещи Августа вскоре тоже оказались в коридоре. Шалари запер дверь и объявил, что теперь будет жить один. Полуживой-полуварёный от жара Габриэль сидел на полу и не понимал, что происходит. Вещи куда-то исчезли, Август увёл его в другую комнату, где Габриэль прометался в бреду ещё два дня. Наутро, когда жар спал, Габриэль очень удивился смене обстановки. Это была крохотная коморка с одним шкафом, двумя узкими кроватями и столом между ними. Окно занимало почти всю стену, ставни распахивались наружу так широко, что комната становилась частью улицы, а улица — частью комнаты. Гобелен с фениксом казался огромным. Свежо, тесно, но главное — чисто. Габриэль даже обрадовала смене обстановки. А Август очень ядовито сказал: — Надеюсь, ты чувствуешь себя лучше. Габриэль счёл опасным интересоваться, по какой причине они теперь живут здесь, к тому же он смутно помнил, как сидел в коридоре, а Шалари выбрасывал их вещи. За всё время болезни к Габриэлю не заходили учителя, еда и лекарства сами собой появлялись на прикроватной тумбочке, Габриэль держался за чью-то руку, когда шёл через весь коридор в уборную, кто-то укладывал его в постель, когда Габриэль в бреду начинал ходить кругами по комнате и бормотать что-то о дневниках. Все странно посмотрели на Габриэля, когда он впервые после болезни появился в столовой. После пения хвалы Змееокому их с Августом закидали едой. Это был первый случай в Кобре, когда кто-то сделал изгоем выпускника. Стоя в туалете перед умывальником, Габриэль вытаскивал из волос кусочки и пищи и радовался, что его волосы коротки. Позади его отражения возник Август. На его платье пролили что-то похожее на молоко или йогурт, а на волосы опрокинули гречневую кашу. Со стороны греча казалась продолжением веснушек. Такое глупое диво — веснушки на волосах. — Смеёшься, — прокомментировал Август выражение лица Габриэля, которое наблюдал через зеркало. — Смешно тебе. — Что же мне, плакать? Какое-то время они молчали, каждый приводил себя в порядок. Габриэль хихикал и причёсывался растопыренными пальцами, Август вытряхивал гречу из волос в раковину. — Уже внёс меня в список своих друзей? Август так и замер с рукой, запущенной в волосы. — Что? — И на каком же я месте? — Габриэль помолчал, ожидая ответ, которого не последовало. Он отвернулся и произнёс будничным тоном. — У тебя лицо грязное. — Это веснушки. — Вытри. Август наклонился над краном, умылся холодной водой — горячая была только в душе, —посмотрел в своё отражение, в свои огромные золотые глаза. Чувствовал он себя обиженным, даже злым… и каким-то глупым. Врать он не хотел, да и ни к чему это было. За него уже всё сказали волосы в грече, форма в йогурте, и что живут они теперь в тесной комнатке, где раньше никто никогда не жил. — Сам-то как думаешь? — сквозь зубы процедил он. Габриэль посмотрел на него, но в этот раз не через зеркало. Повернулся и уставился своими глазищами. — На единственном? Август плюнул в раковину. Посмотрел на плевок и повернул кран. — Провались в Топи, Манриоль, — себе под нос сказал он, наблюдая, как плевок смывает вода. На несколько дней наступило затишье. Габриэль посещал занятия, пел со всеми гимн Змееокому, правда, строки «славься Змееокий маг» он менял на «славься архимаг». Его не наказали за посещение запретной библиотеки, но он успел заметить, как преподаватели и мальчики косо на него смотрят. Как позднее он узнал, в библиотеке его обнаружил Сэликен. «Глупый мальчик искал целительство», — понял маг. И ничего не сказал, даже не вызвал к себе в кабинет. Должно быть, последний поступок, когда не-волшебник устоял перед соблазном уйти с отцом, внушил магу доверие к Габриэлю. «Они всё знают, — думал Габриэль, безразлично наблюдая за кобровцами и преподавателями. — И думают, что я больше туда не сунусь. Но я сунусь. И буду ходить туда снова и снова. Этот кошмар — предупреждение. Я сделаю всё, чтобы не позволить ему осуществиться в реальности». Август грыз ногти и карандаши, скрепкой нацарапывал защитные руны на коже и подолгу смотрел на гобелен. Более перед ним никто не расступался, и, заметив вышитую на груди кобру, шептались и переглядывались. Ему вслед летели объедки и жёваная бумага, он находил в рюкзаке червей и птичий помёт. Тонкие исцарапанные запястья пряталась в рукавах, обкусанные заусенцы кровили. Он завтракал, обедал и ужинал в одиночестве, плохо спал, если спал вообще, а в один из вечеров отобрал у Габриэля учебник, принялся рвать его и трепать. Вытряс из жалкой книжки страницы и душу, потом швырнул на кровать Габриэля и ушёл, хлопнув дверью так, что она распахнулась. Когда Август вернулся (а вернулся он посреди ночи), Габриэля в комнате не было. На следующий день все поразились виду Шалари. Он появился в столовой в жутких ожогах. Кожа покраснела и покрылась волдырями, на левой щеке образовались коросты, а на лысом черепе — волдыри. Двигался он неловко и морщился, когда подносил ложку ко рту. Все таращились на него с ужасом и злобным удовольствием — самый грозный старшекурсник Кобры выглядел как ошпаренная и отравившаяся морилкой гадюка. Август остановился перед столиком, где сидел Шалари, вытаращился на него с ужасом и удивлением, даже проникся какой-то жалостью, хотя ещё вчера думал, что ни за что не стал бы жалеть, если б с Шалари что-то случилось. — Кто тебя так? — искренне сочувствуя, спросил Август. — Какая разница?! — огрызнулся Шалари. — Вали отсюда, пока ножом не пырнул. Август ещё какое-то время таращился на него, на закруглённый нож в его руке и ушёл. Вечером после занятий Август столкнулся с Габриэлем на пороге их новой комнаты. — Что ты сделал с Шалари? — спросил Август, перегородив Габриэлю выход. Габриэль остановился с вещами в руках: две пары перчаток и самодельный амулет — камень с привязанными к нему травами и засушенным хвостиком не то крысы, не то мыши. — С ним случилось что-то ужасное? — он спросил это с той интонацией, после которой у Августа пропало всякое желание что-либо спрашивать. Габриэль решительно двинулся вперёд, и Август освободил ему путь.***
«До последнего не хотел писать, как сюда попал, но сейчас чувствую в этом необходимость». Габриэль устроился с дневником архимага в уютном кресле. Защитные заклинания не жгли ему руки, в этот раз его защищал амулет. Ощущалось лёгкое пощипывание, но Габриэль был уверен, что теперь магия не сожжёт его кожу. Он наконец-то дошёл до главы, в которой архимаг рассказывал о том, откуда он взялся. К сожалению, часть текста была смазана, и Габриэль не смог прочитать, с чего всё начиналось. «…и тогда я задумал тебя спасти. Это была моя вина, я хотел всё исправить, хотел убить две утки одной стрелой, и отправился из настоящего в прошлое, чтобы разыскать Великого и Ужасного. Я прошёл через портал и оказался в измерении, где время идёт иначе — только будучи связанным с ним можно совершить переход. Но перед тем, как уйти, я успел попрощаться с семьёй, после чего совершил переход. Ошибка едва не стоила мне жизни, а формула увековечилась на моём запястье клеймом». На следующей странице был изображен магический символ с указанием даты и времени. Габриэль перевёл дух, оторвавшись от текста. Формула путешествий во времени! Габриэль схватил перо, собираясь сделать зарисовку в тетрадь, но странное недоверие к бумаге остановило его, и он принялся выцарапывать формулу на коже собственного запястья. Кожа была тонкая и синеватая, сквозь неё виднелись сосуды, её так легко было повредить. Габриэль не чувствовал боли и надеялся, что останется шрам. Такой же, как у архимага. В книге говорилось, что при перемещении во времени формула обязательно должна быть нарисована. На песке, на бумаге, руке, где угодно. Также для того, чтобы она сработала, над ней нужно было произнести заклинание, которое занимало целый блок страниц. Его нужно было прочитать вслух тринадцать раз. Архимаг советовал, что лучше всего один раз нанести эту формулу на какой-то предмет, заговорить его и более с ним не расставаться, чтобы не пришлось делать всё заново. Чак пискнул, увидев, что творит хозяин, и принялся зализывать кровь. Формула выглядела красиво, сложно, не так, как формулы, которым обучали будущих магов. Кожу жгло, но это было приятно. Нацарапав формулу, Габриэль прочитал над ней заклинание, и сквозь кровавые прорези она засветилась мягким голубым светом и впечаталась в кожу. Габриэль смотрел с восхищением. «Вот, где сокровище, — думал он. — В этих книгах. Я останусь в Башне, пока не изучу каждую и, может быть, найду рецепт лекарства для моего отца». Потом Габриэль принялся тренировать воспроизведение формулы: круг, стрелки, цифры, даты... Это было непросто. Волшебство сверкало в запретной комнате, свет сочился из-под двери-стены. Пальцы со временем должны были приспособиться, и, в очередной раз щурясь от холостой магической вспышки, Габриэль увидел перед собой лицо. Формула вспыхнула и исчезла. На Габриэля набросился Хорькинс, схватил его за плечи и заорал: — Зачем ты его убил, зачем ты убил отца?! Перед глазами не-волшебника все ещё стояла формула, рана на запястье подсохла, навеки увековечив шрамом узор. Габриэль находился в комнате отца. Вместо кровати на четырёх табуретках стоял открытый гроб. Габриэль не стал туда заглядывать. — Опять этот морок, — пробормотал и понял, что находится в тайной библиотеке. — Какой ещё морок?! — разгневанный Сэликен влепил Габриэлю пощёчину. — А ну, быстро за мной!
