Дневники архимага. Трилогия. (Все книги в одной)

      — Это облака? — Габриэль вгляделся в то, что изначально принял за туман. — Не думал, что они… такие.       — А когда гроза, молнии сверкают, будто в комнате!       — Должно быть… это очень красиво, — Габриэль ещё несколько секунд смотрел в окно, воображая чёрные тучи и сверкающие молнии.       В этот раз ничего воображать не пришлось. Габриэль оцепенел от ужаса, едва переступив порог кабинета Сэликена.       Тучи за огромным окном закручивались в непрестанно вращающийся и сверкающий молниями тоннель, ревущий от ветра и громовых раскатов. Гроза или что-то, очень на неё похожее, свирепствовало по ту сторону стекла и одновременно в комнате, озаряя страшными вспышками руны на корешках книг. Не иначе, злые силы собрали вокруг Башни тучи, погрузив её в эпицентр бури. От рёва грома сотрясались стены и сыпалась штукатурка, а молнии, хоть и пугали, не причиняли вреда. Габриэль впервые видел, как они рождаются в тучах: сперва разгорается искра, а потом вспыхивает и бьёт — вниз, в сторону или просто взрывается светом. Первый раз увидев это, Габриэль испугался. Да и второй раз, честно говоря, тоже. Он невольно вздрагивал всякий раз, когда комната озарялась молнией. Магический шар, что стоял в центре стола, притягивал молнии, от чего свет в нём не гас ещё какое-то время. Внутри шара в фиолетовой цветопляске буйствовала собственная крохотная буря, которая словно насыщалась энергией властвовавшей снаружи непогоды.       Заметив, что Габриэль не отводит глаз от окна, Сэликен негромко сказал:       — Ты прав, это не гроза. Это прореха в Топи.       От этих слов у Габриэля всё похолодело внутри, и все волоски, что были на теле, вздыбились и закололись. Габриэлю представилось, как Сэликен толкает его в этот водоворот из туч, а Габриэль кричит и сопротивляется, но Сэликен оказывается сильнее, и вот Габриэль уже по ту сторону. Вопит, пытаясь ухватиться за раму, но пальцы соскальзывают, и его тянет внутрь, пронизывает ледяным ветром, замёрзший дождь до крови царапает кожу. Он всё ещё пытается ухватиться, но руки проходят сквозь плотные сгустки туч, и Габриэля утягивает в бездну, где души грешников коротают вечность в болотной жиже.       — Разве не торжественно, нет?       Маг широко улыбался, его кудри свободно лежали на плечах, а змеи расползались по длинному подолу одежд. Глаза мага возле воронки преобразовались, и Габриэль наконец увидел то, что скрывалось под их водянистой поверхностью. В глазах Сэликена не-волшебник увидел топь, подёрнутую зеленоватой ряской, высокие стебли трав с осыпающимися пухом верхушками и брёвна, захваченные мхом. Одно из брёвен внезапно пошевелилось, подняло корягу, а потом оказалось, что это не коряга, а человеческая рука. Тут же к ней сквозь заросли сухих стеблей метнулась змея. Она принялась жрать руку, огромными клыками отрывая пальцы и проглатывая их целиком. Заросшее мхом «бревно» затрепыхалось. Габриэлю почудилось, что он слышит отчаянный крик.       Он невольно отпрянул, когда маг протянул к нему руки. Воронка, в отличие от того, что Габриэль увидел в его глазах, уже не казалась такой ужасной. Сэликен связал его испуг с той пощёчиной и виновато улыбнулся.       — Мне очень неловко перед тобой за несдержанность. Обычно я так не поступаю с учениками, но в этот раз ты действительно меня разозлил.       Сэликен заварил чай, выложил на стол блюдце с печеньем. Они сели спиной к воронке, и Габриэль был даже этому рад, хотя ещё пару минут назад ни за что бы не сел так близко к порталу в Топи, да ещё и повернувшись к нему спиной. Когда воронка не отражалась в глазах мага, они были водянисто-голубоватыми.       Гром прогремел как будто бы в комнате. Задрожали маленькие картины на стенах, зазвенела стеклянная дверца книжного шкафа.       В чае плавали травы. Сквозь его аромат едва просачивалась горечь, вызывая лёгкое беспокойство. Габриэль пригляделся к листьям, плавающим на дне. Ему вспомнились строки из дневника архимага:       «Они расцветают к Урожайнице, селятся вблизи скал, похожие на бронзовок или девичьи бусы. Если засушить их бутоны и выпить, это позволит на время забыться, как от вина, но если смешать их с корнем душицы, лепестками ромашки и добавить немного перца — зелье сотрёт последние воспоминания», — этот текст с вариациями был написан в дневнике трижды.       Архимаг пробовал отвар на себе.       — Тебе понравились эти книги? Что ты хотел найти в них? Целительство?       Сэликен раскладывал на столе блюдца со сладостями, конфетами и пряниками, страшная воронка с гулом вращалась за спиной, в комнате сверкали молнии, освещая корешки книг, застревая в хрустальном шаре, в блестящих держателях для письменных перьев.       — Силу. Чтобы меня скорее отправили на ритуал. Чтобы стать как отец.       Лицо Сэликена осталось неизменным.       — Это не книги, а сборник унылых стенаний. Мы спрятали дневники не от того, что они опасны. В них много глупости, которой не стоит забивать юные умы. К тому же книги очень стары, страницы осыпаются прямо под пальцами, их стоит хранить, как древние экспонаты, а они, как известно, сохраняются дольше, будучи неприкосновенными.       Габриэль равнодушно посмотрел на пододвинутый к нему стакан чая. Сэликен подвинул второй стакан к себе и сделал глоток.       — Воздержусь, — сказал Габриэль, когда маг попросил его попробовать чай. — Это зелье забвения, господин. Вот они, лепестки ромашки, корень душицы измельчен едва ли не в порошок, чувствую его запах... а те, что цветут к Урожайнице… я видел их на скалах. Они пока без бутонов, но я узнал их по резным листьям, как их рисовал архимаг. В дневниках не найдёт мудрости только тот, кто не умеет читать.       Сэликен мягко улыбнулся. Улыбка мага и тоннель прямиком в Топи позади выглядели жутко в своём сочетании.       — Эта безобидная смородина, милый. Её полно здесь на склонах холмов. Можешь попробовать и убедиться.       Сделав глоток, Сэликен поставил свой стакан на стол и потянулся к печенью. Может быть, на поверхности его чая и правда плавали листья смородины, его чай и чай Сэликена выглядели и пахли одинаково, но Габриэлю не хотелось пить.       — Всё-таки воздержусь.       В глазах Сэликена сверкнули молнии, а потом они же вырвались на поверхность и озарили комнату. Словно из его глаз, а не из воронки.       — Кто тебе дал пароль?       — Сам архимаг, — Габриэль говорил не то серьёзно, не то издевался. — Пришёл ко мне ночью, стянул одеяло да растолкал. Велел найти его дневники и прочитать все до единого.       — И как же он выглядел?       — Как старик. Весь такой в морщинах и с длинной густой бородой, во-от такой! Высокий, осанистый, а на плече змеюка, то к губам его лезет, то под воротник.       Подумав, что речь о нём, Чак высунулся из-под воротника платья Габриэля и показал язычок. Ткнул мордочку в стакан с чаем, осмотрелся и спрятался.       Вспышка молнии стёрла с лица Сэликена улыбку, и в комнате стало мрачно, как если бы чёрный тоннель проник в комнату и наполнил её парами болот.       — Ты точно не хочешь чай? Я на твоём месте очень хорошо бы подумал.       С этими словами маг вынул из тайника под креслом плеть с деревянной рукоятью, положил её на стол возле блюдца с печеньем. Габриэль сперва и не понял, что это, ведь его никогда не били, а когда понял, пренеприятнейше улыбнулся.       — Будете бить меня по голове? Этой вот штукой? Как же она выбьет воспоминания? Нужен камень или хотя бы тяжёлая книга. Или вы хотите просто отбить охоту ходить туда? Думаете, эта плеть для меня страшнее морока, что теперь приходит ко мне в кошмарах каждую ночь?       Сэликен ударил по дерзкому рту. Чай забвения опрокинулся и потёк со стола тонкой струйкой. В комнате сверкнула молния. Габриэль прижал к губам ладонь, чувствуя привкус крови.       — Раздевайся.       Избитым быть или обезоруженным? Выбор казался столь очевидным, что Габриэль покорно снял с себя платье и лёг на ковёр, повернув голову к окну, которое было до пола. Короткие волосы едва доставали до плеч, тело было цвета бумаги, рёбра выступали, как прибрежные скалы. Он не вскрикнул, когда плеть обожгла спину, оставляя наискось по бугоркам позвоночника алый след. Прикусил разбитую губу, готовясь к следующему удару.       Но удара не последовало.       Габриэль ждал, и обнажённую спину обдувало прохладой. Перед глазами сверкали молнии, в комнате резко похолодало. От сквозняка покрылась мурашками голая спина, потом руки и всё остальное. Вокруг была тишина, словно Сэликен и все присутствующие в Башне резко исчезли. Шум бури стих. Габриэль ощутил, как внутри него поселилась смутная, неприятная тревога, всосалась пиявкой и зудела в груди. Габриэль приподнялся и сел, ощущая, как по спине потекли холодные капли пота, а может быть, крови.       Волосы трепал лёгкий ветерок, хотя, казалось бы, откуда ему здесь взяться? Кабинет профессора выглядел как-то заброшенно. Всюду была пыль и паутина, в углу куча хлама, книжный шкаф лежал на боку, вывалившиеся книги простирали к потолку страницы. Между страницами залегли паутина и пыль.       Тревога нарастала. Габриэль замёрз и надел платье, а потом вдруг почувствовал, что на него кто-то смотрит. Внутри сжался комочек страха, Габриэль сжался вместе с ним и понял, что ни в коем случае нельзя оборачиваться, иначе то зло, что присутствует здесь, уничтожит его.       На плечо не-волшебника опустилась рука, лёгкая, как отрез бархата, и Габриэль, сам того не желая, повернулся и побелел, узнав того, кто к нему прикоснулся.       Это был мёртвый маг, облачённый в матовый бархат чёрных одежд. Тонкие черты его лица подчёркивали длинные белые волосы, собранные в незамысловатую прическу, что спускалась ниже поясницы. От него исходило такое злое могущество, словно он пришёл прямиком из Топей по этому сверкающему молниями тоннелю.       — Не стоит меня бояться, — мягкий вкрадчивый голос окутал комнату, как предрассветный туман. — Ну-ну, шшш… Ты знаешь, кто я, мальчик?       У мага были странные серебристого цвета глаза, а зрачки вытягивались в узкие щёлочки.       — Он больше тебя не обидит.       На свисающей паутине по углам кабинета висела пыль. Даже если тут и были пауки, они все давно передохли.       — Верни меня обратно.       Габриэль отполз к стене, когда маг протянул к нему руку, но не так, как забиваются в угол от страха. Он отползал, как кобра, готовясь к прыжку.       — Разве ты не хочешь узнать меня ближе? Давай немного пройдёмся, что скажешь?

***

      Тишина давила на уши, как под водой. По заброшенным коридорам блуждала пыль, под подоконником валялся чей-то забытый рюкзак. Проходя мимо, Габриэль пнул его, и из рюкзака выбежал огромный мохнатый паук. Щупальца тумана плавали за узкими окнами, вползали в Башню и разрывались, когда Габриэль проходил сквозь них. За окнами висела непроглядная белёсая мгла. Мёртвый маг шёл чуть впереди, подол его длинной мантии вёзся по полу, мягкий голос пронизывал тишину, минуя звуки шагов, попадал прямо в голову не-волшебнику. Габриэль пытался заткнуть уши, но всё равно слышал его. Маг говорил негромко, размеренно, почти не меняя интонацию, делал паузы между словами, но Габриэль не мог перестать его слушать, даже если бы захотел.       — В Закулисье нет времени. Откроешь дверь — попадёшь в прошлое, закроешь — в будущее, откроешь снова — ты уже в настоящем…       Они проходили мимо старой комнаты Габриэля, где ещё жил Шалари. Габриэль заглянул туда и увидел на одной из кроватей собственный разобранный чемодан.       — Никогда не знаешь, что ждёт тебя за дверью, пока не найдёшь в себе смелость её открыть.       С этими словами мёртвый маг открыл следующую дверь, и Габриэль увидел уютную комнату деревенского дома. Пол покрывал пушистый персиковый ковёр, кресла — сшитые из цветных лоскутов покрывала. Солнечный луч, золотистый и радостный, растягивался по стене и соскальзывал на пол, легонько цепляя угол кровати. За открытым окном шелестел куст. Тяжёлые гроздья сирени склоняли ветки к земле. На ковре сидели два мальчика. Один — прямо на солнечном лучике, второй чуть в тени.       Маленький мальчик, который сидел ближе к лучу, выглядел гадко: щуплый ребёнок с тонюсенькой косичкой на макушке, которая торчала кверху, как зубочистка. Его нижняя челюсть выдавалась вперёд, обнажая кривые зубы, из-за чего лицо напоминало обезьянью мордашку. На вид ему было лет пять, и вряд ли он осознавал свою некрасивость. Он весело поглядывал на старшего брата и строил башню из цветных кубиков, о чём-то беззаботно болтая.       Второй мальчик, постарше, что прятался в тени, был похожим ангелочка. Белый-белый, красивый до неприличия, с прямыми длинными волосами. Глаза его были тёмными, а ресницы касались щёк, когда он моргал. Милое личико казалось выточенным из фарфора: маленький носик, аккуратный подбородок, тонкий абрис бледно-розовых губ… Он раскладывал перед собой карточки с нарисованными растениями, и то, что лепетал уродливый братец, явно не доходило до его ушей. Заметив, что его не слушают, некрасивый мальчик кинул кубик в брата. Попал прямо в лоб. Белый ангелок злобно схватил кубик и кинул обратно, но не в братца, а в башню, которую он строил. Она рассыпалась, и некрасивый мальчик заплакал, отчего лицо его покраснело, а из носа потекли сопли.       На его плач прибежала молодая женщина. Обняла, стала успокаивать, потом подала ингалятор и обернулась, гневно посмотрев на старшего сына.       — Он младше меня на семь лет. С ним всё время носились, — негромко прокомментировал над головой Габриэля мёртвый маг. — Его любили, а я был тенью, поэтому большую часть своей жизни проводил в книгах. Не имея дара, я изучал все дары. Мы с тобой в этом похожи, верно? Все жалели меня, когда я пытался похвастаться новой изученной формулой, и я перестал показывать, что умею.       Рональд закрыл дверь, и они двинулись дальше по коридору.       — В свои двенадцать я знал наизусть такие сложные формулы, какие использовали только опытные волшебники, но мои руки… — он помолчал. — С них едва ли слетали искры. Могу представить, что чувствуешь ты, изгнанник. Я понимаю тебя. Я очень тебя понимаю.       — Я могу волшебствовать, — Габриэль машинально смахнул его руку, когда маг коснулся его плеча.       — Это братец подарил тебе змея?       Габриэль промолчал.       — Очаровашка… не понимаю, почему его уродство считали милым. Родители наказывали меня за его проступки. Он ненавидел меня и пытался свести с ума. Я родился до того, как родители вступили в брак. Я был проклятьем, связавшим две не любящие друг друга души. Им пришлось притереться и породниться.       Он открыл следующую дверь, и Габриэль увидел сиреневый сад и накрытый уличный стол. Торт и закуски, банка с соком и дымящийся шашлык. Беловолосый мальчик, теперь уже юноша, был всё таким же красивым: статный, тонкий, с чистой-чистой кожей и ясными глазами, тёмными и холодными. А его младший брат, здесь ему на вид было лет девять, подурнел. Вытянулся, став похожим на гусака, и обзавёлся прыщами. Косичка, такая же тонкая, болталась на лопатках, нижняя челюсть все так же выдавалась вперёд, но теперь это не было так заметно — внимание больше привлекало странное сооружение на голове, состоящее из прутьев и крепящееся во рту, больше похожее на орудие пыток. А ещё у него появились очки с толстой некрасивой оправой.       — День моего рождения и изгнания.       Беловолосый юноша потянулся к торту, а его младший брат был тут как тут, подскочил сзади и обмакнул старшего брата в лакомство, и на торте остался отпечаток его лица. Разозлившись, именинник погнался за братом, а тот, смеясь, бегал от него от вокруг стола, а потом остановился, закашлялся, и, воспользовавшись его слабостью, Рональд повалил его в траву. Началась драка. Подбежал Мартин — Габриэль неожиданно узнал молодого дедушку. Он и молодая бабушка разняли мальчишек. Оставив старшего, отец и мать тут же окружили задыхающегося от приступа астмы Раймона. Испачканный грязью и кремом от торта Рональд сидел на траве и тяжело дышал.       — Это была шутка, — сказал Габриэль, когда Рональд закрыл дверь комнаты.       — Он хотел, чтобы меня изгнали, чтобы спальня, где мы жили вместе, полностью принадлежала ему. Его астма сделала из него принца, а родители были слугами.       — Он был ребёнком.       — Избалованным ребёнком.       — Детские обиды. Какая глупость.       Габриэль сказал это очень тихо, но мёртвый маг всё равно его услышал и сказал, что с удовольствием посмотрел, как бы вёл себя Габриэль, оказавшись на его месте. Габриэль ничего не ответил.       Рональд открыл другую дверь, и Габриэль узнал прихожую в доме дедушки.       — Мне девятнадцать. Я приехал в гости после изгнания спустя три года. Я не хотел видеть братца, но…       На пороге прихожей появился молодой человек. Он был всё так же красив, но что-то в нём изменилось, потемнело, покрылось панцирем. Пока эти изменения не влияли на внешность, однако открытый взгляд подёрнулся тенью, уголки рта немного опустились, придавая лицу мрачное выражение.       — … но братец был тут как тут, — завершил мысль мёртвый маг.       Едва он это сказал, в прихожую влетел Раймон: тощий, прыщавый, длинный. Тонюсенькая косица напрашивалась на ножницы, в брекетах застряло что-то зелёное, но всё равно он широко улыбался, так широко, что круглые очки сидели набекрень. Он запрыгал на месте, а потом побежал к брату, с разбегу на нём повис, и Рональд, не удержавшись, упал прямо в проём незапертой двери и разбил голову о крыльцо.       — В первый же день чуть меня не убил, — Рональд захлопнул комнату воспоминаний так резко, что Габриэль вздрогнул.       — Мне показалось, он был рад встрече. Это несчастный случай.       — Все так говорили. Из двух разрешённых для пребывания дома недель, одну я провёл в лекарне. И всё равно с Раймоном все носились: «Рэйми, Рай, Рами!» — он покривился. — Они праздновали его поступление в академию лекарей. Всем было плевать на мой приезд, и я уехал на неделю раньше, чем планировал. Как только лекари меня отпустили. И в следующий раз я вернулся, когда мне исполнилось двадцать четыре. Но я приехал не ради семьи, а из-за неё.       Рональд открыл дверь, которая в настоящем измерении должна была вести в душевую, но вместо душевой Габриэль увидел застеленный закатными лучами пляж и пару, гуляющую по берегу моря. Рональд и черноволосая девушка беззаботно держались за руки и шли по кромке воды. Их ноги омывал прибой, и небо было спокойным.       — Диана навещала на Материке изгнанную туда сестру, и я приехал, чтобы провести разрешённые законом две недели с ней и познакомиться с её родителями. Потом я уговорил её познакомиться с моей семьёй.       В следующей комнате башенного коридора Габриэль увидел знакомую гостиную — теперь это был не дедушкин старый дом, а гостиная роскошного особняка. Габриэль узнал занавески, что волнами ниспадали с вычурно-богатых гардин, узнал округлый мраморный стол и даже чайные чашки с фамильными гербами.       — Отец вернулся со службы, после смерти моего деда ему поручено было следить за печатью изгнания. Он намеревался остаться в деревне, а дом, который наша семья строила несколько лет, конечно же, должен был достаться братцу. Кому же, кроме него?       За накрытым столом сидели отец, мать, черноволосая девушка и Рональд. От его былой красоты уже ничего не осталось. Нет, черты лица оставались те же, но их искажало выражение, льдистое, даже злое — маска застыла, впечатавшись в когда-то ангельские черты.       — Братец вернулся из академии в самый разгар застолья.       В гостиную вошёл юноша. Габриэль не сразу узнал нём того некрасивого мальчика, но зато узнал отца, того, каким знал его все эти годы. Юный отец был статен, лицо его выглядело просветлённым, открытым и каким-то по-детски беззлобным. Русые волосы собирал дурашливый алый бант (не иначе, девчоночий), в глазах за стёклами изящных прямоугольных очков прыгали чёртики. Увидев брата среди обедающих, Раймон улыбнулся, и улыбка его сверкнула, как лезвие, придав лицу такое очарование, что черноволосая девушка, сидящая рядом с Рональдом, засмотрелась на Раймона, и кусочек пищи упал с её вилки обратно в тарелку. Рональд холодно поприветствовал брата.       — В ту же ночь они переспали, — прокомментировал мёртвый маг.       Он тихо закрыл дверь, и они вновь двинулись по пустынному коридору изнанки Кобры.       — Ему всё доставалась легко. Привлекательность — и та далась ему с неба.       За очередной дверью Габриэль увидел повзрослевших братьев, сидящих на кровати и о чём-то разговаривающих. Раймон выглядел очень расстроенным. Теперь они с братом словно поменялись местами. Рональд выглядел безобразно: его некогда красивые черты лица, осквернённые злостью и завистью, казались вычурными, грубыми, инородными — словно под этой мнимой привлекательной маской скрывалось второе лицо, настоящее, и вовсе не ангельское, скорее, наоборот.       Раймон обнимал худые коленки, положив на них острый подбородок. Безобразность маленького улыбчивого мальчика догорела в костре, пылающем в нём. С годами этот костер разгорался, и наконец воспылал полной силой, выпуская наружу искры, которые поначалу замечали только родители. Его жидкие русые волосы нежно струились по плечам и по спине, их хотелось погладить, прибрать, сдвинуть с со лба, сказать что-нибудь ободряющее, чтобы в серых глазах вновь зарезвились чёртики, а улыбка сверкнула, как лезвие клинка. Очки, лежавшие рядом с ним, казались изломанными. Он что-то тихо рассказывал брату, Рональд трепал его по плечу, но в глазах его плескалась отрава, едкая, горькая, и Габриэлю внезапно стало тревожно за молодого отца. Раймон ничего не замечал и доверчиво позволял брату себя утешать.       — Его ошибочно отправили учиться лекарьству, и только я знал, каким на самом деле даром он обладает. Я не хотел, чтобы они узнали, и уговаривал братца продолжить учиться на лекаря. Дар алхимии — один из редчайших даров. Даже в этом он был уникальным. Но братцу опять повезло, нашёлся человек, который раскрыл его дар, и Рэйми снова оказался всеобщим любимцем.       — И тогда ты пошёл в Кобру, чтобы хоть в чём-то стать сильнее него? — спросил Габриэль.       — Я всегда был сильнее него. Этого просто не замечали.       На какое-то время Габриэль задумался.       Что же произошло такого, что заставило Раймона, открытого, светлого, чистого, взять на себя страшный грех? Может, это убийство произошло также случайно?       — И ты намного сильнее, — проникновенно произнёс мёртвый маг.       Габриэль посмотрел на него. Узкие зрачки Змееокого придавали его лицу хищное выражение. От былого изящества совсем ничего не осталось: кожу покрывали шрамы морщин, похожие на чёрную паутину, от мага исходил холод и едва ощутимо пахло болотами. Возможно, издалека маг мог показаться красивым, но тьма, идущая от него, искажала черты, стирая привлекательность и благородство. Габриэль до последнего не хотел верить в их тесное родство, но тот беловолосый мальчик из комнаты воспоминаний был точной копией Габриэля. Тот белый мальчик, тихий, как тень, существующий среди книг и засушенных букетов растений…       — Он правда тебя убил? — глядя в его узкие, как щёлки, зрачки, прошептал Габриэль.       Белый мальчик, которого ещё можно было спасти, белый мальчик, до ужаса похожий на Габриэля…       — Выстрелил из «шумелки», — так же шёпотом ответил маг. — А потом перерезал горло.       Рональд поднял голову, и Габриэль увидел на его шее порез, казавшийся свежим. Маг неспешно запрокидывал голову выше, и порез раскрывался, постепенно отделяя голову от шеи глубокой резаной раной. Из раны потекла кровь, из тонкой струйки превращаясь в водопад. Габриэль отвернулся. Он всё равно не мог вообразить отца, перерезающего горло родному брату.       — Он убил меня прямо на твоих глазах, сын. Он хотел убить и тебя.       Перед мысленным взором Габриэля разгорелся огонь, лицо Тиоланты исказилось ужасом. Её светлые глаза на испачканном сажей лице казались светлее, прозрачнее, и она смотрела сквозь слёзы, но не Габриэля, а куда-то поверх него. Она прижала Габриэля к груди, и всё резко потемнело. Ужас поднялся откуда-то снизу и расплескался под рёбрами. Запахло пеплом и едва уловимо — ритуальными курениями.       — Я не поз…лю …бить мо…го ...на! — это был её крик. Он прозвучал неразборчиво, но громко, словно на самом деле.       Что, что она прокричала?       — Вряд ли ты что-то помнишь, — негромко произнёс маг. — Такие воспоминания стираются или становятся ночными кошмарами.       — Как к ним относится Тиоланта?       — Твоя мама?       Рука мага мягко прикоснулась к щеке юноши. Как холодная кожа рептилии. Габриэль вздрогнул, но не от прикосновения.       — Тебя бросили, Габриэль. Ты жил один в большом доме. Куча прислуги, любящая семья — всё это было только иллюзией. Ты чувствовал себя нужным? Любимым? Или ты чувствовал себя отстраненным путешественником по книжным мирам? Ты изучал все дары и знаешь сложнейшие формулы, которые никому не можешь показать? Игрушка в руках богачей. В руках купающегося в славе алхимика. Который убил твоего родного отца. А твоя мать скрыла твоё существование, дабы сохранить статус верховной жрицы. И ни разу не позаботилась о тебе. Раймон обо всём знал. Но не сказал тебе правду. Никто не сказал тебе правду.       Габриэль закрыл глаза, все ещё чувствуя прикосновение руки мага к своей щеке. Непрошеный ком подступивших слёз сдавил горло. Габриэль сглотнул его и заморгал.       — Раймон причинил нам с тобой так много боли.       — Так было нужно.       — Ему?       Габриэль вновь сглотнул и прикрыл глаза, пытаясь совладать с чувствами. Что-то прояснилось в его голове, и высохли слёзы. Он посмотрел на мёртвого мага тем самым опасным, идущим из темноты, взглядом.       — А кого убил ты, чтобы стать таким?       — Её, — немного помолчав, ответил мертвец. — Я так долго её добивался, а братцу стоило лишь улыбнуться…       — И это стоило мести? Потому что какая-то женщина выбрала не тебя?       Маг неожиданно широко улыбнулся, и паутина мимческих морщин обезобразила его лицо.       — Это была не месть, а жертва любви, необходимая для ритуала. Месть была большей. Я отнял у Раймона самое дорогое, что мог у него отнять.       Где-то вдалеке прорычал гром, и вместе с раскатом грома Габриэль перенёсся в воспоминание на несколько недель раньше.       — Кто здесь похоронен?       Раймон остановился. Не дождавшись ответа, Габриэль обернулся и растерялся, потому что никогда до этого не видел на лице отца такого выражения.       — Здесь… твой брат.       Раймон смотрел сквозь могилу. Габриэль пытался увидеть в его глазах картинки минувших лет, но Раймон опустил голову, и очки скрывали глаза белёсыми отблесками.       — Так бывает, — продолжал он, — младенцы иногда умирают. Все умирают. У всех свой час.       — Я скажу тебе честно, изгнанник, — тихо обратился к Габриэлю Рональд. — Ты не сможешь вылечить того, кого называешь отцом. Он не болен — это я тяну из него силы. И пока я здесь, ты не сможешь ему помочь.