Глава 7. Встреча.
6 апреля 2023 г., 10:35
На отвесе скалы обосновался небольшой лагерь.
Башню Чёрной Кобры окружала непроходимая стена гор, замыкающая её территорию в полумесяц, в чаше которого плескалось море. Вечно дремлющее Море Снов бушевало только у подножия каменистого берега, ведущего в сады Кобры. Печально известный участок звался Лагуной Русалки, там тонули суда; его старались оплывать, держались на значительном расстоянии, но всё равно жаждущие крови потоки заносили сюда десятки незадачливых рыболовов. Будь то хрупкая лодочка или крупное торговое судно — заплыви они за невидимую черту, их внезапно подхватывал свирепый ураган и гнал в смертельные зубья скал, а после волны утягивали в ледяную пучину оставшиеся обломки.
С отвеса скалы открывался вид на беснующееся море и на Башню. Лагерь окружало шипение волн и рокот ветра. Усталые путники готовы были поклясться, что за всё время пребывания здесь они не видели ни одной птицы. Едва начинался Кобров лес, они сворачивали и летели прочь, а имевшие глупость пролететь над лесом падали мёртвые, да так и оставались лежать, подхваченные густыми кронами. На скале не стрекотали насекомые. Мошки не слетались к костру, комары где-то пели, но их не было видно, а еду можно было оставлять прямо на земле — кусок мяса не привлекал муравьёв, хотя по дороге сюда путники встречали громадные муравейники.
Когда-то Раймон называл свои одиночные и групповые походы «охотой». Он одевался в чёрную кожу, и плащ, как крыло, развевался у него за спиной. Он носил перчатки без пальцев, а хищный взгляд сверкал из-за стёкол прямоугольных очков. Когда-то ему не составляло труда преодолевать пешком огромные расстояния.
В последний раз он проходил через Кобров лес несколько лет назад. Славного истребителя чёрных магов не смущала лесная темень, царившая здесь днём и ночью, он твёрдо знал, что тьма — не самое страшное, что ждёт его здесь. Тогда Раймон, не колеблясь, вошёл в сырую темноту леса. Из-за плотно сомкнутых ветвей сюда не проникал ветер, и листья свисали, как грозди спелого винограда, тяжёлые и оплетённые паутиной. Часть сучьев выступали граблями, лишёнными жизни от недостатка света.
В последнем сражении, получившем название «Битва в Кобровом лесу», армия мертвецов под покровительством могущественного чёрного колдуна напала на армию Раймона. Он помнил, как, пробираясь сквозь лес, отбивался, снося секирой руки, головы и случайно — ветви деревьев.
В этот раз мертвецы не восстали, чтобы преградить армии Раймона путь, да и «армия» состояла всего из четырёх человек: самого Раймона, старика Мартина с арбалетом, Хорькинса с мечом и лекаря Новела с походной аптечкой.
Под конец пути Раймон так обессилел, что его оставили отдыхать, и он дремал под присмотром лекаря, пока Хорькинс и Мартин устанавливали палатку. Мартин взял на себя основную работу, Хорькинс охал, вздыхал и цокал, делая вид, что тоже работает.
***
Палатку украшал герб, изображающий всадника, пронзающего копьём змею. Возле палатки горели факелы. Внутри она казалась просторнее, чем снаружи. Она вмещала в себя четыре спальных мешка и рюкзаки. Вещи лежали в беспорядке по всей её территории: Раймон потрошил всё в надежде найти кое-что важное, а двое его друзей стояли у входа и перешёптывались. Он вытряхивал из корзины запасы еды. Его длинные русые волосы были подвязаны алой лентой, и от каждого поворота головы она сдвигалась, постепенно сползая ниже и ниже. Тонкий бархат одежд нежно обнимал его тело, как прохладные руки Рассветного ветра, а трубки, идущие от носа, исчезали под воротником. Лекарь Новел и Хорькинс устало смотрели, как алхимик, вытряхнув из корзины всю провизию и не найдя нужной вещи, принялся потрошить следующую. Раймон подносил близко к глазам каждый выпавший предмет и близоруко щурился: очки он потерял где-то среди беспорядка. Хорькинс держал меч, будто собирался отсечь голову всякому, кто сюда сунется. Тяжёлую рукоять украшали драгоценные камни, а лезвие было таким острым, что Хорькинс порезался им, когда стирал отпечатки пальцев. Хорькинс был одет расшитый золотом красный фрак. Его лысеющую голову украшала повязка со статусной лентой такой же длины, как волосы Раймона. Каждый год Хорькинс удлинял её и думал, что это незаметно для окружающих. Он изящно (так казалось ему) опёрся на меч. На самом деле, он просто устал держать его на весу. На его фоне пожилой лекарь был почти невидимкой. В отличие от Хорькинса, что даже в эти минуты любовался собой и наверняка думал, как идёт ему меч, лекарь не отводил тревожного взгляда от Раймона. Раймон обернулся на них и удивился, словно не слышал их негромкого разговора и вовсе не знал, что они тут стоят. Некогда пылающий в нём костёр догорел, остались чёрные угли, пепел залёг тёмными пятнами под глаза. Умеющий тонко чувствовать различил бы ещё теплящиеся лучинки в его серых глазах — они могли разжечь новый костёр, но могли и погаснуть, оставив после себя обугленную раму когда-то прекрасной картины. — Не могу найти Бэкки, — пожаловался он и нахмурился, будто силился что-то вспомнить. Лекарь Новел спросил Хорькинса, почти не размыкая губ: — Кто такая Бэкки? — Его талисман, — своим обычным голосом ответил Хорькинс, — фарфоровая безделушка. — Она всё время была со мной! В этом чемодане, — Раймон остро взглянул на советника. — Она не могла меня бросить. Он произнёс это с той блестящей интонацией, которой спорил с коллегами на собраниях, от чего слова о фарфоровой игрушке прозвучали трагично. У Раймона нервно задёргался глаз. Он снова принялся обыскивать сумки. С этим чемоданом он ехал в деревню и точно помнил, как положил Бэкки в левый карман… левый, а может, правый? В последний раз Раймон брал её руки в поезде. Долго любовался, а потом посадил на грудь спящего Габриэля и ждал, когда он проснётся, чтобы увидеть его улыбку. Алая лента соскользнула с волос. Раймон сказал, что никуда не пойдёт без своего талисмана. И тут же в его голове, где-то в затылке, прозвучал надоедливый голос: — Ты знаешь, дело не в глупой утке. Тебе страшно, братец. Ведь ты до сих пор не подобрал слов, которые ему скажешь. Раймон прекратил поиски, вытащил из нагрудного кармана круглое зеркальце, и, взглянув в него, нахмурился, а потом раздражённо спрятал обратно. — Ты всегда умел красиво говорить. А сейчас нужные слова куда-то делись. Их унесла Бэкки, да? — Займись чем-нибудь полезным, — тихонько огрызнулся через левое плечо Раймон. — Бэкки с ним. Смотрит, как он тонет во тьме. Невесомые руки опустились на его плечи, и Раймон закашлялся. Корчась от боли, пытался оттянуть воротник, словно это могло помочь дышать. Он кашлял до тех пор, пока в уголках его губ не выступила кровавая пена. Новел уже пробирался к нему, перешагивая через дохлые рюкзаки. Хорькинс хотел пойти за ним, но не смог вытащить воткнутый в землю меч и остался стоять у входа. Когда Новел подошёл, Раймон уже не кашлял. Дыхание с хрипом вырывалось из его рта, а с губ стекали кровавые слюни. Новел утёр его рот своим платком. Раймон поднял на него глаза. — С кем ты говорил? — спросил Новел, ощупывая ладонью его лоб: холодный и влажный. Раймон безразлично проследил, как Новел потянулся к чемодану, на котором, как на столе, стояли лекарства. Он налил в чашу отвар, добавил туда каких-то капель и заставил Раймона выпить. Раймон выпил бездумно, а потом вдруг поморщился, словно запоздало ощутил горечь. — Сам с собой. Бормочу что-то себе под нос. Впервые, что ли, заметил? Лекарь Новел вздохнул. Он не был в восторге от их путешествия, но Раймона было не переспорить. Нездоровый, безутешный и отчаянный — он бы пошёл в Кобру один. Старику Мартину едва удалось уговорить его дождаться друзей. Также Раймон нанял поисковый отряд, чтобы обыскать Кобров Лес. Мартин говорил ему, что поиски не дадут результатов, но Раймон все равно велел отряду не отступать. Все знали, что Раймон несговорчив, а Рэймонд и вовсе дьявольский упрямец. Как кинжал резок, а когда улыбается, сверкает острым лезвием… Алая лента вплетена в волосы, уточка-алхимик в кармане, на запястье каракули, в ежедневнике тоже. Одержимый, горящий, внимательный и резкий, самоуверенный, сумасшедший. Влюблённый в разноцветные колбы и полумрак фиолетовой лаборатории. Грозный предводитель Лиги Защиты — тонкий алхимик в прямоугольных очках. Про него говорили, что ему всё само идёт в руки, словно трубок, что тянулись от его носа и исчезали в складках одежды, не существовало. Не существовало кругов под глазами и химических ожогов на пальцах. Не существовало бледности лица, что так редко видело солнце. Никто не задумывался, почему он может задремать на собрании, почему уборщицы выносят из его кабинета нетронутый стухший завтрак. Никто не предавал значения таким мелочам, ведь Рэймонд Манриоль — картина: дворец и сад белых лилий. Все любовались алебастровыми капителями и золотыми воротами, но никто ни разу не был внутри. С ним страшно было рассориться. Его сложно было переспорить. Новел и Хорькинс любили Раймона и терпели его неразумного пасынка. Новел смел предполагать, что, даже если им удастся увести Габриэля из Башни, он уже будет поражён губительными ростками тёмных заклятий и вернётся обратно. Или сойдёт с ума. «Другого я и не ожидал», — соглашался с Новелом Хорькинс. Когда они шептались, Раймон делал вид, что оглох. На звук кашля в палатку вошёл старик Мартин. Он споткнулся о Хорькинсов меч и пнул клинок так, что Хорькинса перевесило и он чуть не упал. Раймон рылся в продуктовых корзинах в поисках талисмана или особых слов, что должны были заставить Габриэля вернуться. Мартин направился к нему, наступая на вещи и бутерброды. Уселся на пол, обняв арбалет, который с начала их путешествия не выпускал из рук. — Он здесь? Раймон вынул маленькое зеркальце из нагрудного кармана, посмотрел за левое плечо и едва заметно кивнул. — Поди, собери трав, — приказал Мартин лекарю. — Слышишь, как он кашляет? — Слышу. Новел понял намёк и покинул палатку. Хорькинс остался. Раймон с отцом часто о чем-то секретничали, при этом Мартин никогда не просил Хорькинса выйти. После того, как лекарь ушёл, Мартин достал из кошеля веточку полыни и зажёг. Тонкая струйка дыма потянулась к потолку палатки. Раймон смотрел в зеркало. — Ушёл, — спустя какое-то время сказал он и спрятал зеркало в нагрудный карман. Он махнул рукой, разгоняя дым, и кашлянул, как кашляют от дыма здоровые люди. — Таково держать у сердца химеру, — понимающе сказал Мартин. — Тогда ты сделал свой выбор. Теперь позволь ему сделать свой. — Сейчас расскажешь легенду? — печально усмехнулся Раймон, и в его светлом взгляде промелькнула насмешка — одна из искр, что ещё способна была разжечь костёр. — О том, как появились обездаренные и их начали убивать, как не могли открыть портал в другой мир, как пришёл архимаг, но и его никто не захотел слушать... Всю дорогу до этого места старик Мартин рассказывал сыну легенду об архимаге. Говоря, Раймон вспомнил, как сидел за столиком перед окном, как пахли свежесобранные травы… вспомнил юношу, что сидел перед ним. Его спокойное лицо с бескровным абрисом тонких губ, которые не согревали тёплые лучи заката. Юный наставник — тонкая копия самого Раймона. А может, и не Раймона вовсе, но кого-то родного, знакомого с самого детства. Светлый, фарфоровый, с тихим голосом — ангел, не иначе. А поднимет глаза — и до мурашек. В них смотреть щекотно и холодно, тянут в звёздную бесконечность… Страшные. Жгучие. Родные. Не наглядеться. Раймону нравилось в них смотреть. — Ты и сам хорошо её знаешь, легенду эту, — сказал Мартин, и на секунду Раймону почудилось, что глазами отца на него глядит Габриэль. — Чаша добра всегда безмятежна. А вот зло кипит, пузырится, стремится вытечь. Сдерживать тьму — вот она суть равновесия. Богиня позволила людям столкнуться с истинным злом, позволила чаше зла опрокинуться, позволила миру наполниться тварями. И только тогда люди одумались. И поверили архимагу. Они шептались. Мускулистый старик и хрупкий алхимик. Волосы одного были белыми и торчали в разные стороны — на его высокий статус указывала повязанная на голову лента. Волосы второго были жидкими и прямыми, они спускались до рёбер и серебрились сединой — то там, то здесь сверкали её дорожки. И всё же в профиль они были похожи, разве что черты лица Раймона были мягче. Раймон мотал головой и что-то шептал в ответ, больно и обреченно. Мартин говорил вполголоса и сжимал его локти. Хорькинс, стоящий в дверях, поворачивался к ним левым ухом, так тянулся подслушать, что уронил меч. Он упал ему на ногу. Хорькинс зажал рот, чтобы не завопить, а Мартин и Раймон отпрянули друг от друга, как бабки-сплетницы. — Прошу прощения, — сквозь боль процедил Хорькинс. Он услышал что-то про чашу, которая вот-вот опрокинется, и посмотрел на чаши с лекарствами: все были на месте, ни одна не собиралась падать. — Дурак, — беззлобно обратился к Раймону отец. — Судьбы не существует, мы сами её творим. Существует лишь множество путей, один из которых может стать путём архимага. — Я могу вернуть его? — Возвращай. И после твоей смерти Рональд будет паразитировать на нём, а после — на дочурке. Думаешь, он так легко сдастся перед Даяной? Его не так просто взять... Он будет жрать весь наш род, пока не найдёт способ вернуться к жизни. — А Габриэль? Он пойдёт по пути кольца? — Замыслы Богини вершатся поступками людей. А люди имеют право уклониться от её направляющих рук. Раймон помолчал, прежде чем задать вопрос, тревожащий его больше всего: — Чем завершится то, о чём я думаю? — Ради тебя он тебя и прикончит, — немного резко сказал старик. Раймон отвернулся. Зажмурился, чувствуя под веками щекочущее жжение непрошенных слёз. Замотал головой, как если бы мог прогнать их, и волосы заслонили его лицо. На вопрос отца он невнятно что-то сказал, и старик оставил его. Бросив меч у ворот палатки, к Раймону подошёл Хорькинс и сел рядом. Раймон привалился к нему, устало прикрыл глаза и сказал, что если Хорькинс сейчас что-то скажет, Раймон с помощью своего дара сделает так, чтобы из Хорькинса вышла вся его кровь. Хорькинс закрыл рот так, что клацнули зубы. Когда Новел вернулся в палатку со свежим букетом трав, Хорькинс и Мартин сидели в палатке одни, а между ними лежало карманное устройство телепортации Раймона.***
Весь день Габриэль чувствовал себя, как недавно вышедшая из спячки муха. Ему приходилось заставлять себя прислушиваться к каждому звуку, потому что он не сразу понимал, когда с ним кто-то затевал разговор. Так он пропустил замечание Сэликена. Кажется, тот сказал, что за вчерашнее прогулянное занятие Габриэль будет наказан. Перед тем, как сообщить эту новость, Сэликен осведомился, останется ли Габриэль в Башне. Габриэль не помнил, что ответил ему. Взбодрил Габриэля только удар головой об парту. Он задремал на уроке, да так и упал лицом вниз. — От тебя змеями воняет, — обернувшись к Габриэлю, сказал Берди. По классу прошёлся смех, который сам собой стих. «Какие здесь все злые», — равнодушно подумал Габриэль и уставился на Сэликена тупым невыспавшимся взглядом. Вчера ночью они с Августом были возле запретной библиотеки. Не сказать, что библиотеку особо скрывали. Голая стена в подвале кричала о том, что на самом деле она не стена. «Здесь ничего нет — уходите!», — насмешливо улыбалась кривая надпись на ней. Со стеной ничего не соприкасалось: ни хлам, хранящийся в подвале, ни стеллажи, ни складированные в углу доски. Из угла в угол проскользнули чёрные змеи — подле Габриэля они остановились и склонили головы. — Каждый, кто войдёт сюда, будет наказан без вмешательства преподавателей сущностями, охраняющими это место, — торжественно и мрачно произнёс Август. Он начертил в воздухе формулу. Стена сдвинулась, и Габриэль увидел небольшую комнатку. Здесь имелся один книжный стеллаж и письменный стол. Перед столом стояло округлое и мягкое на вид кресло. На столе сама собой загорелась лампа, похожая на переносной фонарь. Комната не выглядела жуткой, наоборот, она располагала ко вдумчивому изучению материала. Габриэль едва сдержал себя, чтобы не броситься к книгам. Он был уверен, что растворится во времени, как только ступит за порог. Неожиданно он схватил Августа за руку и сильно сжал, чтобы не броситься внутрь. Август ошарашено вытаращился на него, ведь их руки соприкоснулись ладонями. Габриэль несколько раз повторил формулу, открывающую и закрывающую дверь, чтобы её запомнить. Заветные книги тускло светились, заманивая в ловушку. Сердце било по рёбрам, и кровь шумела в ушах. — «Они» будут рады, если кто-нибудь сюда сунется. — Я не боюсь змей. Я ничего не боюсь. Габриэль себя не услышал. Он попросил Августа, чтобы тот скорее увёл его прочь. Той же ночью Шалари разбил Габриэлю нос. Ударил, едва Габриэль появился на пороге. За то, что Габриэль в первый день своего пребывания в Кобре привёл комнату в паршивый, как выразился Шалари, вид, и вымыл угол плевков. Шалари вернулся в постель и уткнулся в учебник. Он, как настоящие маги, не растрачивал своё время на пустяки и посвящал всякую свободную секунду на изучение колдовства, даже Габриэля он ударил, держа в одной руке раскрытый учебник. После этого Габриэль проникся к нему уважением и не был зол, несмотря на расшибленный нос. Перед сном Габриэль представлял, как завтра отправится в тайную библиотеку. Он уснул утром, а через полчаса запел колокол. Впервые за всё пребывание в Башне его звук показался раздражающим. Весь день Габриэль думал о том, как вечером, когда все лягут спать, он отправится в тайную библиотеку. Но его планам не суждено было сбыться.***
Каменистая тропа уводила алхимика всё дальше от лагеря. Он то спускался вниз, то карабкался в гору. Иногда ему приходилось вставать на четвереньки и хвататься руками за нагретые солнцем острые камни. Он пожалел, что не взял с собой воду. После грозы воздух был влажным и душным. Ветра не было, не качалась трава, и, если бы не рокот беснующихся волн, эта душная тишина свела бы с ума. Вдалеке над морем нависали тучи, обещая к вечеру разразиться новой грозой. Решение, что принял Раймон, было несколько импульсивным, но всё же он не был готов подвергать риску прибывших с ним людей. Последний раз мирные переговоры в Башне обратились в катастрофу, унёсшую тысячи жизней: кобровцы атаковали послов, а позднее произошла та самая битва в лесу Кобры. С тех пор все переговоры проводились в Далагонде. Изначально Раймон планировал организовать похищение Габриэля. Вчетвером они даже придумали, как это сделать. Когда логикой владели эмоции, план с похищением казался разумным, но теперь, хорошо всё обдумав, Раймон отправился в Башню один. В конце концов, никакое войско не заставило бы Габриэля изменить решение, и оставалась одна надежда, что, увидев отца, Габриэль одумается и вернётся. Если он не заключил клятву, его ещё можно спасти. Раймон нащупал в кармане телепортирующее устройство. Второе такое осталось у Мартина с Хорькинсом. Карманные телепортаторы использовались, когда путешественник отправлялся в опасное место. Для того, чтобы перемещение сработало, одному человеку нужно было дать сигнал со своего устройства, а второму принять его, чтобы переместить путешественника из опасного место в исходную точку. Раймон карабкался по скале, где едва проглядывалась тропинка. Каждый вдох давался с трудом, но, несмотря на это, Раймон сбросил рюкзак с кислородом, потому что тот тянул своей тяжестью вниз. Крутая тропа вывела на площадку, откуда должен был начинаться спуск к Башне, но вместо площадки Раймон увидел обрыв. Внизу шумела вода, а до тропы, ведущей к Башне, было не допрыгнуть. Раймон остановился, тяжело дыша ртом. Он стоял и смотрел на разделяющий две части дороги обрыв. В небе над головой парил Малуст. Пушистый, розовый и некрупный. Детёныш. Он левитировал, бросая на Раймона длинную многощупальцевую тень, и Раймон подозвал его к себе, потом разбежался и прыгнул — повис над пропастью, вцепившись в мохнатое щупальце. Малусты были добры к людям, когда видели, что от человека опасности им не грозит. — Туда, — Раймон указал на ворота проклятой Башни и крепче вцепился в щупальце. Малуст воспарил над пропастью и приземлился на той стороне обрыва, позволив Раймону вскарабкаться на него. Как только Раймон прижался к его мягкому телу и крепко вцепился в мех, Малуст рванул в небо, где открылась сверкающая межпространственная прореха. Не прошло и секунды, как Малуст с Раймоном на спине оказались подле главных ворот Башни Кобры.***
— Тот, кого ты называешь отцом, пришёл сюда и желает с тобой говорить. Габриэль разбирал кровать, готовясь ненадолго прилечь, как вдруг услышал за спиной голос Сэликена. Его слова поразили Габриэля, как Белый Шум, и он, не веря ужасу или счастью, обернулся. Он шёл за Сэликеном, и сердце гулко стучало, вторя шагам. Они вышли в серый холл, где стояла гигантская кобра-Хранительница, на которую откуда-то сверху лился свет. Габриэль выскочил из-за спины мага и увидел отца. Вся душа его сжалась, будто сведённая судорогой, истекая нежностью к стоящему под сводами высокого потолка человеку. Отец был одет в брюки и тунику. На плечах его висел чёрный плащ, спускающийся до пола, как крыло раненой птицы. Сапоги — высокие и грязные. Волосы собраны сзади лентой алого цвета. В холле были только он, Габриэль и Сэликен. Но несмотря на кажущееся одиночество, Габриэль был уверен, что за ними наблюдают. Только это ощущение удерживало Габриэля от того, чтобы броситься к отцу. Иначе он бы подбежал, сбил бы с ног, залез ему под локоть или хотя бы под плащ, чтобы тёплое крыло обняло спину. Руки заболели от невозможности к нему прикоснуться, колени подкосились и задрожали. В груди растекался жар — он же оборачивался ледяными мурашками и иголками, что воткнулись в ладони, дразня их фантомными прикосновениями к родительским плечам. Так хотелось взяться за них сейчас — Габриэлю казалось, отец вот-вот упадёт и будет беззащитен перед следящими за ним тварями. Их разделяло несколько метров. Габриэль стоял с короткой стрижкой и в мешковатом кобровском платье. На отца падала тень Кобры. В столбе света над статуей мерцали пылинки. — Зачем ты пришёл? — Габриэль испугался льда, прозвучавшего в голосе. Испугался, когда понял, каким взглядом глядит на отца. Те, кто боялся смотреть Габриэлю в глаза, боялся не их необычного цвета. Непроглядная, непроницаемая темнота — вот, что на самом деле отталкивало. Когда Габриэль так смотрел, невозможно было понять, что скрывается за чёрным маревом его взгляда. Хорькинс жаловался, что у Габриэля «неправильные» глаза. Тина бледнела и роняла вещи из рук, стоило Габриэлю в упор на неё посмотреть. Новел поджимал губы и отворачивался. Трепет Августа перед его глазами не заметить мог только незрячий. Только отцу Габриэль позволял смотреть в глаза бесконечно долго, а темнота пряталась, распылялась пеплом внутри и давила мыслями о его болезни. Страшные, жгучие — не наглядеться… Габриэль видел, как лицо отца постепенно становится серым, как темнеют тени на нём, как тревога мерцает на нездоровых щеках лихорадочным отблеском факелов. — Вернись домой. Я не злюсь. Там, в тайной библиотеке лежат нетронутые труды великого архимага. В них может быть написан рецепт лекарства, ведь Август сказал… Раймон сделал несколько шагов навстречу. Он терпел взгляд его страшных глаз, и Габриэль опустил глаза в пол. Он не мог его мучить. — Я попытаюсь всё исправить… это я виноват. Прости меня, Эль. Если ты думаешь, что я… Вернись домой. Я тебя люблю. Габриэль вздрогнул. Отец никогда не произносил это вслух. Но приносил завтрак и будил посреди ночи, когда возвращался из командировок. Оставлял самые вкусные кусочки и угощал крупными ягодами. Заматывал в одеяло и шутливо боролся, отбирал книжки и гнал на улицу, прикасался кончиком носа к носу, гладил ладошки и иногда, очень редко, целовал в лоб. Он никогда не говорил, что любит, и Габриэль тоже отчего-то не мог сказать. Перед глазами сделалось мутно из-за выступивших слёз. Габриэль понял, что больше не выдержит. Сорвётся и побежит к нему, он даже сделал шаг, но остановился. Они будут счастливы несколько месяцев, потом отцу станет хуже, и он умрёт. Габриэль знал, что сказать ему, чтобы он точно ушёл. Чтобы больше не возвращался. Чтобы позволил вкусить труды великого архимага и дал шанс отыскать рецепт лекарства или формулу, прогоняющую его болезнь. Габриэль достал из потайного угла своего сознания тот самый нож, которым без сожаления медленно и жестоко кромсал рану Августа прошлой ночью. В непроницаемой черноте глаз отразился полупустой холл и тонкий алхимик. Тихий голос не-волшебника был жесток: — Ты мне не нужен. Ты врал мне. Ты мне не отец… и никогда им не был. Ты убил его и принял меня — зачем? Загладить вину? Искупить грех? И сейчас ты зовёшь с собой, потому что боишься, что я узнаю правду? Я уже её знаю. И больше не хочу тебя видеть. Произнеся это и захлебнувшись в собственной тьме, Габриэль отвернулся, и ему показалось, что он пронзил ножом не его, а себя, так сильно, что едва ли не вскрикнул, и рана тут же сделалась отравленной, неисцелимой. Габриэль уходил, провожаемый взглядом Сэликена — так смотрят только гордые за своё чадо родители. — Я не уйду, будучи с тобой в ссоре. Прежде, чем я умру… позволь мне тебя обнять? Тихая просьба заставила Габриэля остановиться. Габриэля поразило, как отец вытерпел сказанные ему слова. Болезненная судорога вновь тронула душу, и не-волшебник сжал кулаки. В надежде он посмотрел на Сэликена, но маг не смотрел на него, а возле его ног Габриэль вдруг заметил нож. Тот самый, которым порезал запястье, когда произносил клятву. Габриэль поднял его. Красивый нож с изогнутым лезвием и кобровым лесом на рукояти. Он любовался им, а потом посмотрел на отца. Одного взгляда хватило понять: отец простил его и был готов простить снова. Сжимая в руке нож (в этот раз настоящий), Габриэль двинулся к нему навстречу. Пошёл, почти побежал, быстрее и быстрее, навстречу хрупкой фигурке под гигантскую статую, на которую откуда-то сверху струился свет. Как кинжал резок, а улыбнётся — сверкает острым лезвием… Алая лента в косице, уточка-алхимик в кармане, карамельки обязательно грызть, любимое мороженое — с шоколадной крошкой. Картина моя, солнце моё, мой костёр… Габриэль бежал к нему, чувствуя, как жгут его искры, как, ослепляя, открываются ворота его дворца: Габриэлю не раз доводилось бывать там, бродить по лабиринтам его коридоров, дремать у него на груди — на огромной кровати дворцовой спальни, где тихо трещит камин и умиротворённо тикает сердце. Расстояние между ними казалось огромным. Габриэль бежал, понимая, что с каждым шагом меньше шансов совершить то, что задумал. Он остановился в шаге от его протянутых рук — в шаге от пропасти, и выставил нож. Раймон отпрянул. Это было всего лишь предупреждение. Габриэль взмахнул рукой, вырисовывая формулу телепортации. Он исполнил волшебство быстро, уложившись в двухсекундный срок, разрешённый для колдовства. Он представил комнату отца, заставленную приборами для дыхания, и нисколько не усомнился в точности воспроизведения формулы. Вспышка. Раймон исчез. Габриэль обессиленно опустился на колени, и его укрыла тень демонической кобры. Кобровый нож улыбнулся изогнутым лезвием.
