Дневники архимага. Трилогия. (Все книги в одной)

      Спустя три месяца.       Габриэль стоял один посреди холла с ножом под тенью Хранительницы, что своим змеиным величием сторожила расползающийся из углов мрак. Он помнил магическую формулу, что вспыхнула, спугнув темноту, и отправила отца домой, а алое озеро под ногами возникло словно само по себе. Габриэль видел в нём свое отражение. Он знал, что находится здесь не один. За холодным мраком высоких окон мелькали тени, шептались и царапались внутрь, как голодные звери, почуявшие добычу. По желанию они могли бы возникнуть рядом, просочившись сквозь щели вместе со сквозняком, но медлили, играли, дразнили, зная, что могут прикончить жертву в любой момент. Габриэль бросил нож под ноги, и брызги крови окропили носочки.

***

      Августа привезли спустя месяц после окончания каникул, когда Урожайница рвалась в окна ветром и листьями, похожими на растопыренные детские ладошки. Август выглядел угрюмо и болезненно, в отличие от тех загорелых и шумных, кто вернулся в башню за два дня до начала учебного года, принеся с собой запах костров, шашлыка и моря. Никто не знал, получилось ли это случайно или кто-то пытался ему навредить — Август никому не рассказывал о случившемся, а лекари и маги ссылались на несчастный случай. Медлительный и осторожный, он, подобно Габриэлю, возник в спальне и незаметно сел на кровать. Думал, что находится в комнате один, и испугался, ощутив на себе жгучие лучи наблюдающих за ним глаз.       За Цветение волосы Габриэля отросли ниже лопаток, сам он вытянулся и побелел, стал совсем взрослым. Черты его лица, тонкие и острые, подчеркивали тени, залёгшие под глазами и отпечатавшиеся на щеках. Не видящая солнца кожа осунулась, а глаза потемнели. Он не уезжал со всеми в Кобровый городок и остался на каникулах в Башне. Он и несколько кобровцев, что предпочли отдыху подготовку к ритуалу, а так же пленные лекари и учителя общеобразовательных дисциплин.       Габриэль бесшумно переместился на кровать только что прибывшего из лекарни соседа. Та тихо качнулась под его весом, зашелестели перила. Острый взгляд впился в бледное веснушчатое лицо. Августу захотелось отвернуться.       Они молчали, разглядывая друг друга. Один с любопытством, другой настороженно. Потом Габриэль спросил, глянув куда-то в сторону, словно вдруг заметил, что его взгляд смущает соседа:       — Он?       — Не понимаю, — соврал Август.       Он прекрасно понимал, о ком Габриэль спрашивает. Не произошёл ли этот несчастный случай по вине Шалари. Август сильнее сжал ингалятор, что все это время держал в руках. Пальцы побелели.       Первый приступ астмы случился ещё в поездке, когда капсула несла кобровцев над горной тропой, а на горизонте уже виднелись острые шпили башен. Потом приступы только усиливались, и Август уже не выпускал ингалятор из рук и только один раз решился искупаться в море. Увлёкшись, заплыл на глубину, и удушье застало его врасплох. Остаток Цветения и первый месяц Урожайницы Август провел в лекарне. Никто не мог выяснить причину резкого ухудшения его здоровья.       Габриэль взял ингалятор из его рук, и Август принюхался: привычный аромат мыла и старых книг, чем обычно пах Габриэль, смешался с запахом тлена, трав и чего-то ещё, чем пахнут всякие ингредиенты для заклинаний. Казалось, всё то время, пока кобровцы были на отдыхе, Габриэль существовал в магической лаборатории, куда не проникает свет солнца, и занимался творением колдовских тайн. Из-за цвета лица и изменившегося выражения глаз Август был в этом почти уверен.       Он не посмел возразить, когда Габриэль принялся разбирать ингалятор, нещадно выламывая хлипкие детали. Из осколков устройства Габриэль торжественно извлёк крохотный лист серебряника — смерть-травы. Август ахнул. Считалось, что такую траву можно найти только подле кладбищ и склепов в те несколько минут, когда день сменяется ночью и на небе одновременно светят Луна и Солнце. В мире смерть-траву считали мифом, но о ней писали в учебниках чёрной магии. Габриэль положил на ладонь сморщенный зеленовато-серый листик. Он был похож на кляксу плесени.       — Он, — Август ответил на вопрос, который ранее задал Габриэль. Потребовалось ещё столько же времени, прежде чем он мог продолжать. — Я сперва думал, что Шалари ненавидит тебя, что пытается тебе отомстить. Я однажды подслушал, как он молился. Но теперь я понимаю, что он вымаливал смерть не тебе. Я предатель. Шалари такого не терпит. Он не тронет тебя, чтобы не подорвать свой авторитет перед выпуском… Сал, парень из нашей компании, не раз обставлял Шалари на уроках боевой магии. Когда разговоры помогать перестали, Шалари поставил ультиматум: либо Сал перестанет выделываться, либо он больше не в команде. На следующем же уроке Сал уложил Шалари на лопатки. После этого Сала никто не видел. Шалари довёл его так, что Сал сбежал из Башни. Говорили, что он сошёл с ума и теперь лежит в мозгоправне.        Заметив, что Габриэль его внимательно слушает, Август заговорил увереннее:        — После этого все стали говорить, что Шалари не так уж и хорош, к тому же боится конкуренции. С тех пор он не трогает никого, в ком видит хотя бы немного равного себе. А я, — Август потупился, — я никто. Пусть здесь все говорят, что наличие дара в Кобре не имеет значения, я скажу, что имеет. Настоящих волшебников здесь не так много, но они на ступень выше, чем мы. А я просто предатель. Шалари изведёт меня, как когда-то Сала.       Габриэль слушал его и глядел на сморщенный листик.       Он уже забыл о войне с Шалари и всём, что его касалось.       Он прилежно учился не потому, что хотел, — так было правильно. Он подолгу смотрел на часы, глаза его отражали циферблат и стрелки. Он проходил сквозь толпы кобровцев, как сквозь гудящий рой пчёл, и не заметил, как его стали шарахаться. Он садился в тени кобры-Хранительницы и сосредотачивался, погружаясь внутрь себя, трогал хвост времени и пытался поймать его.       Он не провернул шутку с Шалари, которая когда-то казалась ему забавной, и вздохнул с облегчением, когда все в один день собрали чемоданы и уехали. Коридоры заполнила пустота. Габриэль ходил вдоль осиротевших комнат. В тишине мерещились отзвуки недавней суеты, а воздух пах сборами. Теперь можно было не прятаться, чтобы оттачивать формулы, можно было, не таясь, разговаривать с часами, что висели над парадным входом в Башню.       С тех пор, как Габриэль научился останавливать время, полетели недели, нет, месяцы. Габриэль читал дневники и тренировался. Он отпускал время, только чтобы открыть или закрыть дверь или взять какой-то предмет. «Время — среда для процессов, — писал в своём дневнике архимаг, — нет времени — невозможно совершение действия».       Безвременье замораживало всё, поэтому для того, чтобы взаимодействовать с миром, Габриэль отпускал время на пару секунд. Он делал это осторожно, когда был уверен, что за ним не следит обитающая в Башне нечисть. Он не колдовал в присутствии картин, не колдовал, когда чувствовал сквозняк, даже если ему мерещилось. Сквозняк мог быть признаком присутствия какого-то духа или Змееокого. Только в Безвремнье Габриэль чувствовал себя в безопасности и перемещался туда, будучи уверенным, что за ним никто не шпионит. В Безвременье морок не трогал его, потому что морок тоже являлся процессом — процессом действия колдовства.       Время ему подчинилось и утратило смысл. День реальности длился несколько суток, ночь и вовсе казалась годом. Волосы отрастали, Габриэль их подстригал. Змеи крали ему еду из столовой, у него ломило суставы, и он начал хуже видеть. Но это была небольшая плата.       Взамен он научился извлекать из огня жидкость и лепить из теней липучие шарики. Поднимать солнечные лучи и встряхивать их, как покрывала. В воздух взметалось много светящихся пылинок. Он разговаривал с водой и тихо пел травам, раскладывая их на подоконнике. На ночь он укрывал их солнечными лучами, которые днём прятал в шкафу. Он ходил в синяках и царапинах, и каждое повреждение подписывал номером. Габриэль завёл странную тетрадь, где описывал каждую свою ссадину и процесс её выздоровления. Однажды его застукали, когда он переламывал себе руку. Он расшиб табуретом тыльную сторону ладони, и в лекарне зарегистрировали перелом. На следующий день его рука была в полном порядке.       В дневниках архимага завуалированно преподносились знания о том, как использовать базовые руны, с которыми мог взаимодействовать волшебник, обладающий каким угодно из даров, и этим знания были уникальны.       Габриэль сросся с Башней, пустил в неё корни. Незримые, они тянулись по всем коридорам, прорастали в рукомойники и окнах, обвивали книжные шкафы и парты. Иногда он бесцельно ходил по Кобре, заглядывал в самые дальние уголки, и так хорошо ориентировался в ней, что мог сказать, что находится за дверью, которую прежде не видел.       Мир вокруг сделался живым, и Габриэль чувствовал его, разделял на составляющие, сливался с ним. Он чувствовал, как ножкам стола щекотно от пыли, какое мутное зрение у закоптившихся керосиновых ламп, как душно книгам, запертым в архивах. Буквы дневников говорили с ним голосом архимага. Габриэль вдруг стал замечать, что буква «т» похожа на то, как эту букву пишет он: стрела, перечёркнутая посередине. Буква «о» — ромб с точкой внутри, такой же, как у него, буква «ю» — ромб с точкой и палочкой, буква «х» — крестик. Когда он читал, белый змей сидел на его коленях и помогал переворачивать страницы.       Покрасневшие глаза жадно бегали по рукописным строкам:       «Птица Феникс пела о Материке и людях, живущих там. Пела о своих смертях и распивала со мной вино. Моя шумная Птица. Я бы выдрал все твои перья, но ведь это не заставит тебя прекратить болтать! Мы с тобой живы: лишь ты и я, и я не выпущу твоего крыла, даже если смерть разлучит нас, ибо ты сможешь навещать меня и в мире мёртвых».       Главы о целительстве указали ему ошибку, что он совершил, когда пытался вылечить кота Ло. Кот погиб не потому, что Габриэль сбил строй вибраций, — вместо того, чтобы вывести инфекцию из организма, Габриэль перенаправил её в коту в лёгкие.       Но болезнь отца была необычной. Габриэль понял это только после того, как узнал правду о Рональде. В дневниках архимага описывалось, как лечить симптомы болезни, но это могло лишь ненадолго облегчить страдания. Жизнью Раймона питался его умерший брат через прореху в его эфире. Эфиром называлась защитная оболочка души. В дневнике говорилось, как залатать прореху, через которую вытекает жизнь, и как подтолкнуть организм к самовосстановлению: с подобным архимаг сталкивался. Но он не написал ни слова о том, как отделить от человека присосавшегося к нему духа. Не было никакой гарантии, что после того, как Габриэль залатает одну прореху, Змееокий не сделает новую. Габриэль возлагал большие надежды на непрочитанные дневники, но говорил себе, что, даже если не найдёт нужной ему информации, он вернётся домой и будет исцелять отца снова и снова, пока не найдёт способ победить Рональда.       «Змей даёт мне возможность пользоваться любыми дарами, но если бы у меня были собственные силы, мне бы не было равных. Я бы победил Рональда щелчком пальцев».       Всем было известно, что волшебники, перейдя на более высшую ступень (став магом или жрецом), могли совершенствоваться дальше и получать особые дары вроде способности Сэликена колдовать без рук или способности Коула читать книги, не открывая их. Также существа Высшего Искусства отличались от обычных волшебников способностью созидать — творить предметы с помощью рун. Только жизнь ни жрецы, ни маги сотворить не могли. Творение жизни было доступно одной лишь Богине.       Габриэль думал о том, что, будь он магом, чёрным или белым, он мог бы сразиться с Рональдом на равных условиях.       С каждым прочитанным словом почерк становился разборчивее, и иногда Габриэлю чудилось, что тексты дневников написаны его рукой.       Габриэль мало спал, но, когда сон всё же одолевал его, ему чудилось, будто он блуждает по башенным коридорам, выслеживая кого-то с ножом, а потом видит лужу крови под своими ногами. В этот момент он просыпался.       «Если бы я правда сделал с отцом что-то дурное, меня бы не готовили к ритуалу. Он жив, ведь я всё ещё нужен магам, а сны — это лишь последствия морока, который больше меня не терзает», — успокаивал он себя.       За великие знания юноше приходилось расплачиваться здоровьем, и, когда он понял, что следует отдохнуть, он позволил времени идти своим ходом. И пришла Урожайница, а вместе с нею вернулись с каникул кобровцы. Прошёл ещё месяц, и вернулся Август.

***

      — Что ты хочешь с ним сделать? — спросил Август, когда Габриэль собрал ингалятор.       Габриэль резко сжал листочек в кулак и неожиданно лучезарно улыбнулся.       — Разве я могу с ним что-то сделать?       Август увидел отражение заколдованного листочка в странных чёрных глазах. Он был уверен, что Габриэлю не составит труда сотворить с Шалари что-то похуже тех волдырей.       Габриэль взял со стола коробок, вытряхнул из него пакетики чая и положил вместо них ингалятор вместе с заколдованным листиком. Затем вынул из своей тумбочки огромный столовый нож. Август вытаращился на него. С той же лучезарной улыбкой Габриэль полоснул лезвием по своей ладони и, нисколько не морщась, окропил коробку собственной кровью.       — Во имя Времени! — заорал Август.       С хищными выражением Габриэль вонзил нож прямо в центр коробки и жалобно посмотрел на соседа.       — Подлечишь?       Кровь стекала по тонким пальцам, пачкая свежие простыни. Душа Августа не отозвалась сочувствием, но он машинально взял его руку. Исцеляя порез, Август заглянул в открытый ящик тумбы соседа, но не увидел там ничего, кроме аккуратно сложенных белых носочков.

***

      Спустя несколько часов Шалари увезли в лекарню с тяжёлым приступом астмы, которой он никогда не страдал. Коробочку с ингалятором, которую Габриэль подсунул ему под дверь, никто не нашёл.       Август чувствовал себя лучше. Ему выдали новый ингалятор, но приступов больше не повторялось.

***

      Тьма шарахалась в стороны, избегая встречи с мерцающим светом лампы. Габриэль шёл по сырому затхлому коридору, вслушивался в глухое эхо своих шагов и задерживал дыхание всякий раз, когда ему казалось, что в коридоре есть кто-то, кроме него. Он замирал и прислушивался, но слышал только капание воды и гул сквозняка, поющего в решётках крохотных окон под потолком. Это был полуподвальный сырой ход, куда Габриэль забрёл специально. В который раз он себя испытывал — заходил в незнакомое место, куда давно не ступали ноги самих магов, и пытался найти выход, постоянно ловя себя на том, что знает, где находится, хотя ни разу здесь не был.       «Почему я знаю самые безлюдные уголки Башни? Словно я когда-то уже был здесь, во сне или наяву, но я точно спустился сюда впервые».       Эту свою особенность Габриэль обнаружил не так давно и иногда отправлялся гулять по Башне, проверяя, действительно ли он так хорошо знаком с её отдалёнными уголками.       Каменные стены блестели от сырости. Габриэль поднял лампу, и неизвестные ему насекомые тут же попрятались в трещинах между камнями. Он прошёл мимо двери котельной. Габриэль точно знал это, но на всякий случай открыл дверь, чтобы убедиться. В лицо пахнуло плесенью, мерцающий золотистый свет отразился от пыльных котлов, змеи попрятались, испугавшись гостя. Дальше по коридору была дверь, что вела в кладовую, где когда-то хранилась старая мебель, которую иногда забирали в топку. Он вошёл и узнал зелёные стены.       «Откуда..?»       Он шёл, и ему казалось, он видит детей в старинных одеждах, а среди них мелькает юноша в огненной накидке на плечах. Юноша оборачивается и глядит на Габриэля, а в глазах его резвятся искры костра и смешинки.       Он шёл, наметив впереди тоннель, ведущий к пищевому складу, где было не так сыро, но вдруг впереди выросла стена, перекрыв тоннель, а коридор раздвинулся, открывая проход налево. Габриэль был готов и к этому.       Коридоры Башни иногда любили менять направление, особенно часто это происходило после Змеиного часа. Так, проходя по обычному коридору в жилом корпусе, Габриэль мог оказаться в начале своего пути или вовсе в другом крыле.       Ночами Башня жила своей жизнью, и гулять после Змеиного часа запрещалось просто потому, что можно было всю ночь проскитаться по её коридорам. Подвал Башни устраивал подобные сюрпризы днём. Гуляя здесь в первый раз, Габриэль прекрасно ориентировался и ничему не удивлялся.       Заслышав шаги, он снова остановился. С тонкой трубы, что ползла, подобно змее, вдоль стены, капало. Сквозь маленькое зарешеченное окошко под потолком лился дневной свет, он растекался лучом на каменной стене напротив. Габриэль огляделся. По обе стороны коридора была бесконечная чернота. Но тут откуда-то повеяло смертью. Смерть пахла тленом, лепестками роз и поминальными курениями. По этому запаху Габриэль догадался, что за ним следует Змееокий. Габриэль иногда видел его дух в отражениях зеркал, чувствовал его холодные прикосновения к своей шее, слышал его несвязное бормотание. Тени чёрными кошками прыгали по углам, Габриэль часто видел их боковым зрением. Он научился отличать Змееокого от других потусторонних обитателей Башни и перемещался в тайную библиотеку, только когда его не было рядом. Он не боялся мёртвого мага. Он радовался, когда тот появлялся неподалёку, ведь если он здесь, отец сейчас в безопасности.       Габриэль пошёл дальше и вдруг споткнулся. Вещь, которая возникла у него на пути, со звоном откатилась в темноту. Габриэль вытянул руку с лампой, и свет замерцал, играя на каменных стенах. Под ногами лежал ингалятор.       Сердце тревожно трепыхнулось и ухнуло вниз, Габриэль пробормотал про себя защитный заговор. Ингалятор сам собой откатился в сторону, раздался звон. Тишину спугнул шелест чьих-то одежд. Габриэль замер, прислушиваясь.       В рассеянном свете мелькнуло бледное, как луна, лицо, и тут же скрылось в сумраке. Габриэль оказался загнанным в тупик. Раздался щелчок, не предвещающий ничего хорошего. Габриэль выронил лампу, и она покатилась, оставляя за собой масляный след, который быстро воспламенился. Коридор озарился мерцающими рыжими всполохами.       — Отличное заклинание, Манриоль, — прохрипел намеренно искажённый голос подростка. — Не каждый выпускник так умеет. Ты собой гордишься?       Как подросток ни пытался исказить голос, Габриэль всё равно узнал рыжеволосого Джо. В его руке что-то блеснуло, и, несмотря на полумрак, Габриэль узнал нож, тот самый, который воткнул в «подарок» для Шалари. Тут же кто-то схватил Габриэля за руки и скрутил их у него за спиной.       — Защищаешь его, — вновь спросил Джо, наверное, имея в виду Августа. — А он бы тебя защитил?       Габриэль забрыкался, но он слишком ослаб после нескольких месяцев, проведённых в тайной библиотеке, а руки его были крепко схвачены.       «Если бы я только мог колдовать без помощи рук, как профессор Сэликен», — в бессильной злобе подумал он.       — Я его держу, — голос схватившего принадлежал девице, — скорее!       — Вы пожалеете, — прошипел Габриэль.       — Уже жалеем, — ухмыльнулась девчонка и обратилась к Джо. — Давай, скорее, я не смогу его так долго держать!       Из-за пазухи Габриэля выскользнул змей. С боевым писком он бросился на нападающего, но Джо увернулся и придавил его шею. Змей заверещал и забился, пытаясь выбраться. Джо подался вперёд. Его лицо показалось вылепленным из мрамора, а в пустых глазах блестели огромные зрачки. Нож медленно воспарил вверх.       — Бэрди видел, как ты на уроках залечивал свои царапины. Попробуй залечить эту!       Нож уткнулся Габриэлю в живот, и Габриэль перестал брыкаться.       «Это что, шутка?» — подумал он и посмотрел вниз.       Лезвие исчезало где-то под складками платья. Может, оно всунулось внутрь рукояти, как это бывает с ненастоящими ножами? Но нет, когда Джо убрал руку, нож остался торчать из живота.       «Оно внутри меня? У меня в животе?» — тупо подумал Габриэля.       Неразборчивые голоса ребят звучали где-то на границе сознания.        Хватка сзади ослабла. Джо и девчонка, сопровождавшая его, синхронно топая, побежали куда-то в глубь коридора. Они явно не собирались его добивать. А может быть, испугались. Габриэль удивлённо ощупал рукоять ножа, вцепился в ручку и зачем-то вытащил. Пожар, вызванный разбитой лампой, потух, оставив не-волшебника в темноте. Тусклый свет, лившийся из окна, осветил кровь. Габриэль выронил нож, и брызги крови окропили носочки. Всё было почти как во сне, за исключением того, что эта кровь была его собственная. Змей куда-то исчез.       Подобрав потухшую лампу, Габриэль двинулся вперёд, с каждым шагом чувствуя, как теплота внутри переходит в ноющую нестерпимую боль. Пройдя ещё пару шагов, Габриэль схватился за стену. В коридоре было темно, и он не мог понять, эта тьма сейчас перед его глазами или снаружи. Тень мага скользнула вслед за кобровцами. Стены поменялись местами, пространство Башни отбросило Габриэля в другую часть подземелья, где он никогда не был, но точно знал: здесь находятся камеры для заключенных.       Пустые черные пещеры с решётками извергали их мрачных недр запах плесени.       Змея не было рядом, и в то же время Габриэль знал, где тот находится. Перед глазами мелькали кровавые кадры. Габриэль слышал внутри головы чужие предсмертные крики.       — Прекрати! — он был не в силах ему помешать.       Змей слышал его приказ, но не останавливался. Возможно, он чувствовал, что где-то в глубине души Габриэль этого хочет. Отчаяние и злость сдавливали сердце не-волшебника. Он злился на них. Злился на себя, на то, что внутри своих помыслов он желал, чтобы всё продолжалось.       «Прекрати», — губами шептал Габриэль, но в сердце своём, с каждым укусом, всё повторял: «Рви их, кусай, ещё, ещё, рви их на части!»       Они заслужили.       Они были частью тех, кто нападал на мирных жителей Тэо, кто похищал их детей для своих колдовских ритуалов, тех, из-за кого умирал в лаборатории отец.       — Прекрати, — попросил Габриэль.       «Убей», — ответило его сердце.       Сделав ещё шаг, Габриэль схватился за решётку, оставив на ней кровавый отпечаток ладони. И опустился на пол. Прижался к решётке лбом и, хрипло дыша, зажал сочащуюся кровью рану. В голове всё ещё звучал чужой крик, но с каждой секундой он становился слабее. «За убийства здесь не наказывают», — вспомнились Габриэлю. Он заплакал, подумав, что умрёт прямо здесь, и его дорогого отца продолжит мучать мертвец. Он не сразу заметил, что рядом есть кто-то ещё. Из-за решётки высунулась тощая грязная рука, похожая на волосатую лапу оборотня. Рука схватила Габриэля за плечо. Обернувшись, Габриэль увидел жёлтое лицо Хорькинса.       — Сгинь, морок, — привычно простонал он, но Хорькинс держал его за плечо и говорил не о смерти отца, как делал это в видениях, а о чём-то другом. Тревожно и удивлённо. Габриэль не мог разобрать слов.       Из-за спины Хорькинса показалось ещё одно лицо, нижнюю его часть покрывала всклокоченная борода. Дедушка Мартин?! Они оба находились за решёткой камеры, возле которой сидел Габриэль. Как они здесь оказались? Как долго их держат здесь?       — …сказали, что его держат тут, — не без труда смог различить Габриэль, — а его здесь не было. И теперь эти изверги испытывают на нас всякие заклинания, — Хорькинс принялся причитать, отпустил плечо Габриэля, схватился за полулысую голову и начал качаться, точно безумец.       — Замолкни, — рявкнул старик. Несмотря на грозу в его голосе, Габриэль различил сиплые нотки. Старик тревожно осмотрел Габриэля. — Он ранен.       Хорькинс как-то сразу затих. Габриэль неуклюже повернулся и схватился двумя руками за решетку. Мартин оттолкнул Хорькинса, и тот, как побитая гиена, уполз в темноту. Стараясь оставаться в сознании, не-волшебник судорожно вздохнул. Реальность ли это? Или снова мерещится? Крики в голове смолкли. Зрением змея Габриэль видел, что его верный спутник ползёт по коридору к нему, а тёмные змеи мёртвого мага, что помогали ему, расползаются прочь.       — Вот так встреча, приятель! Мы с твоим отцом отправились за тобой, — торопливо и сипло говорил дедушка Мартин. Он просунул большие руки через решётку и взял лицо Габриэля в ладони. — Рай ушёл один и долго не появлялся, и тогда Хорькинс пошёл следом. Я знал, что Рай дома, сынок, что ты отправил его обратно, но кто ж убедит этого полоумного, — старик свирепо покосился в сторону скорчившегося в темноте Хорькинса. — Ты сильно ранен, я вижу, — старик помолчал, с тревогой вглядываясь в норовящие закрыться глаза внука. — Но ты не умрёшь. Ты встал на верный путь, слышишь? Осталось немного. Скоро будет кольцо… кольцо спасёт всех нас!       Старик ещё что-то говорил, но Габриэль уже не слышал его. Глаза его медленно закрылись, и мир канул в пустоту.

***

      Рана оказалась нестрашной. Габриэля оставили в лекарне при Башне, а не увезли в город, как Шалари. Лекарня находилась на первом этаже, окна палаты выходили на сад. Здесь было тихо, свежо и уютно. Соседями Габриэля оказались Алип со сломанной ногой и близнецы Дэлл и Ют, которые сильно подрались и теперь залечивали побои.       Близнецы общались только между собой, а скучающий Алип надоедал Габриэлю. На третий день пребывания в лекарне Габриэль наложил на Алипа заклятие немоты. Узнав об этом, лекари сделали Габриэлю выговор, лишили книг и перевели Алипа в другую палату.       Алипа расколдовали, а Дэлл и Ют стали общаться между собой только шёпотом. Книги вернулись к Габриэлю сами собой. Сколько лекари не отбирали их, на следующий день они вновь видели Габриэля в окружении книг.       Август его не навещал.       Когда Габриэля перевели из палаты обратно в комнату и разрешили посещать некоторые занятия, Август не появлялся в спальне ещё двое суток. На третий день он вернулся и, не здороваясь с Габриэлем, принялся выкладывать вещи из тумбочки на кровать и распихивать их по карманам потрёпанного рюкзака.       — Переезжаешь? — будничным тоном осведомился Габриэль.       Август молча запихивал в рюкзак учебники. Он был из тех, кто не может долго молчать.       — Ты убил их, — сказал он мрачно.       Ещё в лекарне, от ребят, навещающих Алипа, Габриэль узнал, что в подвальных коридорах Башни было найдено два искусанных змеями трупа. Это были Джо и Беатрис — рыжий парниша и девушка, что постоянно крутилась возле Шалари.       — Я их не убивал, — сказал Габриэль.       Змей лежал у него на груди и тихо покачивался, глядя раскосыми глазками вдаль. Август сорвал со стены гобелен, скрутил его, сунул под мышку, закинул на плечи рюкзак и вышел из комнаты.       Тем же вечером Габриэля навестил Сэликен.       Габриэль привычно читал и, когда вошёл маг, отложил книгу. Маг сел на его постель и долго молчал, с задумчивой улыбкой глядя в окно. Почему-то от его улыбки Габриэлю сделалось жутко.       — Они же совсем немного тебя покалечили, — ласковым голосом произнёс он.       Габриэль молча взирал на мага. Сэликен хотел говорить, и было видно, как он сдерживается. Выглядел он каким-то уж слишком довольным.       — Скажу по секрету, ты один из лучших учеников Кобры, Гэбриэл Рональд Манриоль. И мне очень жаль, что человек с таким огромным потенциалом отказывается от величайшего в мире искусства. Я переведу тебя в выпускной класс, и ты сможешь пройти ритуал… если, конечно, захочешь.       Габриэль ничего не ответил. Он знал, что Сэликен переводит его из класса в класс не потому, что Габриэль лучший из лучших. Габриэль сдержался, чтобы промолчать. Сэликен поднялся, собираясь уходить.       — Твой отец очень тобой гордится, — обернувшись у порога, сказал он.