Глава 3. Тень Богини.
14 сентября 2023 г., 19:38
Примечания:
‼Прошу воспринимать религиозную информацию, как сказку. Всё, что ниже изложено, не относится к действительным религиям и не нацелено оскорбить чьи-либо чувства
Дитя леса и высоких трав, золотых полей и багряных закатов.
Дитя солнца, свободы и неба, тёплых свеч и искристых шумных костров.
Лес схватил его своими косматыми ветками-лапами и утянул в чащу, уложил в густую траву, немного сырую, дурманящую и мягкую. Положив голову на толстый корень дремучего дерева, Птица глубоко вдохнул лесной запах и уставился в лиственный потолок, сквозь который едва проглядывал серебряный лунный свет. Мимо, совсем не боясь, прошёл бурый медведь. Феникс потянулся, чтобы его погладить, но медведь прошёл дальше. Феникс поднял руку над собой и растопырил всю пятерню. Огонь браслетами опоясал запястье и поднялся к пальцам, короновав их маленькими язычками, которые вскоре потухли. Тёмно-синие пятна так и остались на его коже, только совсем чуть-чуть побледнели. Феникс разглядывал их, а потом услышал голос, похожий на скрип ветвей:
— Зря ты с ним связался.
Феникс приподнялся на локтях, но никого не увидел. Медведь давно ушёл, только где-то далеко раздавался треск хвороста под его лапами.
— Почему зря?
Ответа не последовало. Феникс прислушался, а потом снова удобно устроился на корнях.
— Он убить тебя хочет, — вновь сказал ему тот же голос.
— Почему? — и снова без ответа. Феникс помолчал и добавил: — Я не боюсь умирать.
Он огляделся по сторонам, но вокруг был лес и ничего больше.
— Где ты, покажись? Лесовик, ты?
— Я.
— Покажись.
— Не могу. Напугаешься.
— Я тоже не человек.
— А кто ты?
Феникс не ответил, а Лесной Дух принялся гадать:
— Умирать не боишься. Значит, бессмертный.
— Вот сиди и думай, кто я такой.
Над головой по веткам проскочила тёмная тень. Одновременно что-то прошуршало в кустах. Один из звуков точно издал Лесной Дух.
— Расскажи мне об этом человеке. Чувствую, он глубоко несчастен. От него идёт холод. Он мне ожоги оставил, — Феникс снова поглядел на синие пятна, больше похожие на синяки.
— От него идёт ложь! — шепнули Фениксу прямо в ухо. Феникс резко сел, обернулся, но никого рядом не было. — Он помнит и своё прошлое, и своё имя. И разум у него в порядке, и речь. Не раз я слышал, как он со змеёй своей шепчется, как заговоры бормочет. Лжец этот человек. Никакой он не Вестник, а немым притворяется. Слышал я, что он в сговоре с нечистью.
— С тобой?
— Я не нечисть, а Хозяин Леса.
— Покажись. Я бесстрашный.
— Бесстрашный и бессмертный? — лукаво спросил Дух. — Уж не Феникс ли ты?
— Покажись и узнаешь.
Из-за деревьев выглянуло существо, похожее на ожившее тонкое деревце. Высоченное, тощее, обросшее мхом и с пучком травы вместо волос. На ветках-руках росли листья, кожа была древесной корой, а глаза — блестящими чёрными бусинами. Феникс поглядел на него.
— Тебя и ребёнок не напугается, — сказал он. — Ты часто видишь здесь этого человека. Подскажи, что мне делать? Как мне помочь ему?
— Не связывайся, нечистый он. Так вся деревня говорит.
— Что мне до деревни и её сплетнях?..
Лесовик встал над Фениксом, подпёр лапами-ветками древесные кроны. Замри он вот так — никто сразу не догадается, что перед ним не дерево, а сам Хозяин Леса. Феникс у его ног совсем маленьким стал. В полутьме накидка его казалась коричневой, кудри-пружины походили на ивовую листву.
— Он часто в этом лесу бывает, потому что он сам — и есть лес. Его сюда тянет, и в нём заблудиться можно, как здесь.
Лесной Дух не был бы Лесным Духом, если бы не говорил загадками.
— Понял, — сказал Феникс. — А что он говорил про меня своему змею?
— Говорил, что убьёт тебя. Что ты ему в зеркале являлся, и из-за тебя он попал этот век. Что сам он нездешний, не место ему в нашем мире.
— Не припомню, чтобы я являлся ему в зеркале.
— У него все дары имеются. Может, будущее он видел, связанное с тобой.
— И он говорил: «Я убью Феникса»?
— «Я ос-становлю тварь, что носит одежды как крылья, и мы вернёмс-ся домой, маленький З-с-змей». — подражая голосу Габриэля, прошипело Лесное Диво. — А ты первый, чьи одежды и правда на крылья похожи. Ты всё-таки Феникс?
— А что? Перо моё захотел?
— Мне не нужно твоё перо. И убирайся-ка ты лучше отсюда, а не то лес мне сожжёшь. Наслышан я о твоей осторожности.
— Не гони меня, я устал. Я не буду твой лес жечь и уйду с рассветом
Феникс вновь расположился на корнях дерева. Кроны пели ему колыбельную.
***
Утро выдалось зябкое, туманное. Габриэль шёл вдоль каймы леса с ножом и корзинкой, срезал травы, перевязывал их бечевкой и бережно клал на дно корзины, соблюдая особый порядок расклада. С каждым днём Цветение увядало, а Урожайница помечала свои будущие владения желтизной и прохладой, что наведывалась ночью и задерживалась до утра. Отгремели душные грозы, отпылали самые красивые закаты. Туман к обеду оседал росой, но днём по-прежнему было жарко. Последние дни Габриэль выходил за травами каждое утро, чтобы запастись к Белосоннице и подготовить заказы. Он вставал очень рано, за несколько часов до приёма покидал дом через заднюю дверь, прятался от людских глаз. Одежды, к которым он был бережлив, спасали его и от жары и от холода и пахли лесом, травами и колдовством. Габриэль уселся на берегу реки, стал плести браслет из рябиновых ягод и ореховых скорлупок, нашёптывая, чтобы он сослужил владельцу хорошую службу. Предрассветная полумгла светлела, а вместе с ней отступало и мрачное настроение, которое прицепилось с утра из-за попавшейся на глаза письменной книги. Габриэлю казалось, вчера он избавился от неё, а сегодня обнаружил её на столе. Хотел выбросить, но не смог пересилить себя, чтобы к ней прикоснуться, взял кобровый нож, корзинку и ушёл в лес. Он закончил плести браслет и заметил, что руки перепачканы рябиновым соком. Наклонился над речкой, чтобы их сполоснуть. И тут рука из воды — хвать за волосы! и тянет. Он упёрся, а она тянет сильнее, вот-вот в воду утащит. Утопленница. Он браслет в воду выронил, разозлился. Вытащил нож из кармана, хотел утопленницу резануть, да увидел, что дурачится она, а не топить его хочет. Улыбается хитро-хитро, веселится. Рядом прошуршали быстрые шаги. Кто-то стащил корзинку с травами и другими дарами леса. Видимо, эта утопленница отвлекала, а другие крали. Поди думали, там и другие украшения есть, подобно браслету, что он выронил. Девушки всегда девушками остаются, даже если они и мёртвые. Утопленницы и были когда-то обычными девушками, которые утопились по своей воле. Они углядели, что руки у Габриэля не светятся, поняли, что обездаренный он, а значит, бояться нечего. Габриэль изловчился, схватил утопленницу и выволок её из воды на покрытую росой траву, приставил к её горлу ножик, и она расплакалась. Остальные девушки замерли. Их было три, и все в одинаковых белых сорочках. Мокрых, от того просвечивающих до срамоты. — Пусти её, пусти, — стали просить они. — Мы пошутили! Они принесли ему корзинку и поставили рядом. Девушка, которую Габриэль держал за волосы, жалобно хныкала и боялась пошевелиться. Габриэль взглядом указал на браслет, что лежал на дне чистой реки. Хоть упал он и возле берега, всё равно там было достаточно глубоко, а течение медленно волокло его по камням. — Если достанем, ты её отпустишь? Он кивнул. Одна из девушек тут же прыгнула в воду, остальные смотрели и ждали. Насколько Габриэль знал, утопленницы были относительно безобидны. Они любили дурачить людей, хватали их за ноги, когда те купались, утаскивали их одежду, но никогда не топили и не причиняли зла. Страшно было, если утопленница влюблялась. Тогда она вместе со своими сёстрами утаскивала возлюбленного под воду и топила, уничтожая всех, кто вставал у неё на пути, а несчастных юношей больше никто никогда не видел. Никто не знал, куда они все деваются, потому что тел их не находили, а мужчин-утопленников не встречали. Отсюда появились слухи, что утопленницы съедают своих возлюбленных. Девушка с приставленным к горлу ножом вдруг подняла голову и поглядела на Габриэля. — Красивый, — прошептала она с дрожью в голосе. Глазища её были огромные, мокрые, нижняя губа тряслась, и вся она дрожала, будто замёрзла. На вид девушке было лет семнадцать. Волосы её были золотистые, с парой зелёных прядок. Значит, недавно погибла. Обычно, чем дольше утопленница жила своей новой жизнью, тем зеленее становились у неё волосы. Она подняла руку, погладила Габриэля по щеке холодной-холодной рукой. Он поглядел на неё, и она испугалась, сглотнула, и губы вновь задрожали. Габриэль встречал их уже однажды, когда прогуливался здесь с Аисис. Девушки играли в жмурки на берегу, а потом увидели чужаков и попрыгали в воду. Из воды показалась утопленница, которая плавала за браслетом. Она положила браслет на берег перед Габриэлем, и он отпустил пленницу. Та тут же нырнула и уплыла, так быстро, что Габриэль опомниться не успел. Остальные девушки попрыгали за ней и так же быстро исчезли, лишь вода в реке слегка вспенилась. — Эй! — позвал кто-то сзади и тронул Габриэля за плечо. Габриэль от неожиданности выронил браслет. Он снова упал в реку, его подхватило течением и поволокло по камням. Габриэль злобно обернулся и увидел позади себя Птицу. — Не хотел пугать, — сказал тот. Он выглядел спокойным и будто бы чуть-чуть повзрослевшим, словно ребячество, что вчера прыгало чёртиками глазах, растворилось и стало мёдом — тягучей мудростью прожитых им веков. Из его густой шевелюры торчали былинки, и пах он костром и лесом. — Я не понимаю, почему ты злишься, но знаю, что с тобой происходит, и могу помочь. Он обнажил рукава и показал руки, на которых едва виднелись бледно-голубые ожоги. — Люди говорят, что тоска делает сердце ледяным, и кое в чём они правы. Такие ожоги на моём теле остаются от прикосновений очень несчастных людей. Я могу её растопить, если коснусь твоей ладони. А потом, если хочешь, мы поговорим. Он протянул ему развёрнутую ладонь, сомневаясь, что не-волшебник пойдёт ему навстречу. Он знал, что в мире людей жест ладонь-к-ладони считается очень близким. Но Феникс и представить не мог, как опасно его положение, пока нож не коснулся его горла, и он не увидел над собой небо — тёмное полотно с серебристыми пылинками звёзд. И было удивительно видеть звёзды днём, пусть даже в чьих-то глазах. Феникс подумал, что, наверное, ему стоит начать бояться. Он забрыкался, маша руками, как крыльями, и упал в траву. — Уходи. И впредь держись от меня так далеко, насколько это возможно, — тихим, почти шепчущим голосом произнес Габриэль. Позади раздался плеск воды. Из-за камышей за ними наблюдала утопленница, та самая, что хватала Габриэля за волосы. Увидев, что её заметили, утопленница нырнула. Когда Габриэль обернулся, Феникс уже стоял, и он не был напуганным. — Какой красивый у тебя ножичек! Можно посмотреть? Не-волшебник едва успел уклонить нож от назойливых рук. У сумасшедшего Птицы вовсе отсутствовало чувство самосохранения. — Возможно, ты путаешь меня с кем-то, кто сделал тебе что-то плохое. Но вчера я увидел тебя впервые, и я не желаю зла. Подол тёмного платья не-волшебника трепал ветер, он сжимал нож, и белые волосы падали на его лицо, пряча глаза в своей тени. — Я знаю, что спустя много веков мы встретимся, и ты отправишь меня в это место. — Его голос был как туман, туман был как его голос. — Предупреждаю. Я проткну тебя этим ножом. Ты будешь возрождаться, а за твоей спиной всегда буду я. Я и мой верный нож. И если тебе когда-нибудь тебе потребуется человек со всеми дарами сразу, ты будешь проклят, даже если просто подумаешь обо мне. Габриэль надеялся, что этими словами он сможет повлиять на будущее, и через семь столетий Феникс не отправит его в этот век, но ничего не произошло. Феникс остался стоять, и выражение его глаз сделалось глубже. «Он жалеет меня. Он вздумал жалеть меня!» Габриэль сильнее сжал рукоять ножа. Туман плыл в его влажных глазах, и сырые волосы, лежащие на плечах, вдруг показались тяжёлыми, каким тяжёлым был воздух. — Позволь коснуться твоей руки, — тихо попросил Птица. — Я взгляну на мир твоими глазами. Я не человек, и если ты ждёшь от меня поступков, свойственных людям, этого не случится. Он подался вперёд и взялся за его руки, одна из которых сжимала нож, попытался расправить его ладони, но цепкие пальцы мертвой хваткой неожиданно вцепились в запястье Феникса. Одно движение, точное, ловкое, и кровь закапала на жухлую траву. Феникс отпрянул и глянул на свое порезанное запястье, глянул на кровь, что стремительно побежала по пальцам. Габриэль смотрел слегка удивлённо, хотя с другой стороны, чего он ожидал увидеть, поранив живое существо? Воду? Раскалённую лаву? Феникс опустил руку, и кровь закапала на траву, а на коже, где дотронулся до него Габриэль, появились новые тёмно-синие пятна. — Зачем?.. — Птица задержал на Габриэле полный непонимания взгляд. В нём не было злости, что ещё больше удивило не-волшебника. Но после ранения Птица не осмелился подойти. Он сперва попятился, потом, прощаясь, кивнул и пошёл прочь, как если бы вознамерился дать Габриэлю остыть, а не уходил лелеять собственную обиду. Габриэль вытер испачканный нож о подол платья, а потом посмотрел на реку и снова увидел следящую за ним утопленницу. Кто-то прыгнул Габриэлю на спину, и он от неожиданности выронил нож. Аисис. Она нашла его здесь и принесла с собой глиняную дощечку, с помощью которой они общались вот уже несколько месяцев. — Ты разговаривал с Фениксом? — спросила она, всё ещё вися на его спине. Он кивнул. Она спрыгнула и села на траву, потянула его сесть рядом. Аисис вплетала в тёмные волосы ярко-красную ленту и подводила верхнее веко угольком. В её холщовой сумке всегда лежала глиняная табличка и остро заточенная веточка. Ей недавно исполнилось семнадцать, а это значило, что с первым днём Урожайницы она должна будет покинуть дом и отправиться учиться в знаменитую столичную академию. Арис оплатил за её обучение на год вперёд, собранная сумка уже ожидала в сенях, и Аисис проводила последние дни в тревожном ожидании учебных будней. Ей даже разрешили отдохнуть от домашних дел, и она с наслаждением проводила время, всюду таскаясь за Вестником. Подружкам давно стало не до неё. Они привыкли, что Аисис перестала проводить время с ними. У них основалась своя компания, которая собиралась по вечерам, там появились юноши, и особым вниманием пользовался лютник, ублажающий девичьи сердца игрой на лютне да сладким тенором. Они праздно проводили вечера, ведь им не нужно было отправляться учиться. Они завидовали Аисис, а Аисис завидовала им, сидя в одиночестве в комнате, ожидая, когда прекратится приём, и она сможет принести Вестнику ужин. Она просыпалась от скрипа задней двери, приводила себя в порядок, к этому времени Вестник уже приходил к реке, где готовил свои заказы. — И что Феникс тебе сказал? Она подала ему глиняную табличку, чтобы он написал ответ. «Утопленницы» — коротко написал он. — Не боишься, что тебя украдут? Он помотал головой. Он не желал себе смерти, но был не против принять её, только если бы её подарили чужие руки. Аисис о чём-то спрашивала, а он глядел на воду, не слушая её вопрос. Он с третьего раза понял, что она что-то говорит, и взглядом попросил повторить. — Я хочу знать о тебе всю правду, — сказала она, и Габриэль болезненно сомкнул веки. Правды, которую хотела услышать Аисис, не существовало. А башня и мальчики в одинаковых платьях — все это казалось сном, долгим, бредовым и мутным, как потухший взгляд захлёбывающегося кровью Шалари в его последние секунды жизни. Габриэль вдруг понял, что его голова в плену тонких девичьих рук. Он глянул на камыши, на туман, взглянул на сонно текущую речку и устало потянулся к Аисис, обхватил её талию и принялся целовать. Каждый поцелуй погружал сознание в безликую пустоту, и Габриэль отдавал ей себя, ведь только в поцелуях он не видел луж крови, Башни Кобры, дисковых календарей и отца, считающего с десяти до нуля. Аисис отвечала на поцелуи, и вскоре они раздевали друг друга, лежа на траве, а полуобнажённые тела обдувал до мурашек холодный воздух. И когда он навис над ней, и его волосы защекотали её обнажённую грудь, когда они почти слились в одно целое, Габриэль заглянул ей в глаза и увидел, как в них гаснут звёзды. И отпрянул. — Что-то не так? Она села, прикрывая наготу сарафаном и длинными волосами, покраснела, и было неясно, зла она или растеряна, а может, всё вместе. Габриэль сидел, всё ещё видя перед глазами блеск этих догорающих звёзд — искр прошлого, огней минувших столетий. Аисис жила и умерла в двадцать четвёртом веке, Габриэль родился в тридцать втором. Она была живым призраком, ходячим трупом, песчинкой истории, и хоть сейчас она была жива и полна страсти, и поцелуи её были горечи, она давно умерла, и Габриэль не мог нарушить ход её ничего не значащей для истории судьбы, не мог отдаться призраку прошлого, словно это могло навсегда привязать его к столетию, в которое он провалился. — В чем дело? Он не знал, как оправдать свою глупость, но на его счастье, послышался плеск воды. Габриэль указал на реку, и Аисис всё поняла. — Ты услышал утопленниц, — и он кивнул. Они оделись. — Дома нас могут застукать, — всё ещё смущаясь, сказала она. «У нас достаточно времени» — нацарапал он на табличке. — Мы можем снять номер в постоялом доме у Озика. Я поговорю с ним, и он ничего не расскажет. Он промолчал. Она взяла его за руки. — Давай убежим. Будем путешествовать и ночевать в тавернах, веселиться и зарабатывать на улицах. Ты будешь делать амулеты и всё, что делаешь сейчас, а потом мы купим дом, и я посажу сад. Буду продавать фрукты и овощи. Отец хочет отправить меня в академию, но он совсем игнорирует мой дар садоводства. А ведь все знают, что лучше связывать жизнь со своим даром. Даже пословица есть — «счастлив тот, кто живёт в ладу с даром», так почему бы нам не жить с нашими дарами в ладу?! Почему бы не жить просто счастливо?! Её вдруг окатили холодные брызги, и она взвизгнула. — Дура! — закричала Аисис на ревнивую утопленницу. — Пошла прочь! И кинула в воду камень.***
Они вернулись домой. Аисис вошла через чёрный ход, чтобы их не видели вместе, а Габриэль прошёл через парадный, где и повстречался с неожиданными гостями. Сперва он спутал девушку в тёмном плаще с посетительницей, а потом увидел на её шее кулон с изображением герба Востока. — Принцесса, — незаметно шепнул Габриэлю на ухо Арис. Принцесса Эллиада. Габриэль видел её портрет в музее Далагонда, но там она изображалась пожилой женщиной, и Габриэль подумал, что она совсем на себя не похожа. Молодая, ей не было и двадцати. Белокурая, зеленоглазая, немного курносая, нежная, как цветок жасмина с едва раскрывшимися лепесточками. Она казалась Габриэлю хорошенькой до тех пор, пока он не посмотрел ей в глаза. «Мертвая», — равнодушно подумал он. Позади принцессы стоял бледный мрачный мужчина. На его плече сидел не менее мрачный ворон. «Он похож на упыря. Что им от меня нужно?» Арис был очень взволнован. Они вместе с Талакой хотели накрыть для гостей стол, но те отказались. Принцесса попросила оставить их с Габриэлем втроём. Человек, который пришёл с принцессой, представился Маркусом, являлся одним их главных волшебников Башни Высшего Волшебства, что находилась на Западе. Он был бледен и худощав, в черных волосах его притаились белые пряди — просто белые с не седые. Лицо его было вытянутым, губы — почти бескровными, а в глазах была муть, похожая воду в стоячем озере. — Я правда похож на упыря? — спросил он. — Я сказал это вслух? Габриэль тихо выругался. Ворон каркнул. Это Феникс во всём виноват. Из-за него не-волшебник развязал свой язык, а ведь около двух лет он молчал, избегая вопросов, на которые не мог дать ответ. Он тут же услышал как кто-то из Арисова семейства ахнул, кажется, это была Талака, она подслушивала их разговор. Габриэль устало сжал переносицу. Вся его безупречная ложь сгорела как перо надоедливой Птицы. — Мы пришли за помощью, — сказала принцесса. Она начала свой долгий рассказ о том, что родилась обездаренной, что отец ослушался древних традиций и не подверг её казни, от чего развязалась война, из-за которой Восток обеднел, закрылся доступ к морю и были перекрыты сухопутные торговые пути. Людям стало нечего есть, и король не нашёл иного выхода кроме как отдать свою дочь замуж за принца Севера и объединить королевства, сделав общей столицей могучий Северный Далагонд, дабы спасти людей своего государства. Она рассказала о цели их визита и объяснила, зачем им нужен змей: Маркус, будучи фамильярщиком, изучит его и призовёт такого же, чтобы принцессе не пришлось более каждые две недели менять место пребывания. Рассказ её был горек, а Маркус сидел как истукан, сжимал её руку, и как только принцесса замолчала, выложил на стол перед Габриэлем небольшой деревянный ящик с проделанными в нём дырочками. — Упакуйте его вот сюда. Просьба была неслыханной дерзостью. Должно быть, Маркус был уверен, что присутствие принцессы рядом гарантировано даст добро. — Может и трав в дорогу? — Было бы неплохо. — Белладонны, дурмана, белены? Взгляд Габриэля был ядовитее трав, которые он перечислил. Маркус и его Ворон переглянулись. Не иначе, Ворон был фамильяром — слишком уж умные у него были глаза. — Вы что, мне язвите? — «А»? — поддакнул Ворон. — Я не отдам вам змея. Всего доброго, — прекратив издеваться, прямо сказал Габриэль и собрался встать из-за стола, давая понять, что разговор окончен, но Маркус удержал его, схватив за локоть. — Сама принцесса этих земель проделала такой путь, чтобы просить Вестника о помощи! — он потянул Габриэля за руку, упрашивая его снова сесть, и тот сел, с отвращением выдернув свою руку. — Ваш отказ был груб, как моя просьба. Давайте забудем это недоразумение и начнём всё сначала. — Нет. Краем ухо Габриэль слышал, как в коридоре шепчутся о его «немоте». Как же он был зол на Птицу! И на этих двоих, с кем он случайно заговорил. Неизвестно, как долго Маркус собирался изучать змея в своей фамильярной лаборатории и собирался ли возвращать его. А находясь в разлуке со змеем природные катастрофы не заставят себя ждать, и Габриэля казнят за отсутствие дара. Габриэль сообщил о своём беспокойстве, и Маркус сказал: — В таком случае, позвольте мне предложить вам поехать с нами в Башню Высшего Волшебства. При упоминании о Башне Габриэль вовсе почувствовал себя дурно. — Я уже дал ответ. Змея вы не получите, и я никуда не поеду. Ни в карете, ни в этом дырчатом гробике. Маркус заткнул Габриэля, ударив кулаком по столу. Принцесса вздрогнула, Ворон расправил крылья. — Рукодел, ты разумеешь, с кем так разговариваешь? — А вы? Разумеете? Габриэль сделал паузу. — Я — архимаг равновесия. Мой змей — это посредник между мной и мирами Богини и её Тени, и второго такого призвать невозможно. Даже если у вас получится призвать какого-нибудь змея, он не сможет защитить принцессу от гнева природы, потому что в мой змей — это и есть мой дар в воплощении. Габриэль замолк. «Зачем я назвал себя архимагом? О чем я вообще говорю?» Словно кто-то потянул за язык, но в то же время он сказал это по собственной воле, не задумываясь, будучи уверенным в истине своих слов. Должно быть, длительное молчание и пребывание в мыслях об архимаге так прикрепились друг к другу, чтобы при незапланированной беседе вырвались сплетёнными воедино. Шёпот за дверью был уже достаточно громким, чтобы Габриэль и незваные гости могли слышать отдельные реплики: — Клянусь, я не знала! — протестовала Аисис. Вероятно, её спрашивали, знала ли она, что Габриэль может говорить. Это тревожило. Габриэль думал о том, как ему сейчас придётся оправдываться перед семейством, а не о Маркусе и принцессе. — Архи… кто? — робко переспросила принцесса. После гневного жеста Маркуса она выглядела побледневшей. К счастью, Маркуса больше задели слова о Богини и Тени, нежели то, кем представился Габриэль. — Он сумасшедший, — сказал Эллиаде Маркус. — О какой Тени Богини ты говоришь? Его гости не знали, о ком говорит Габриэль, потому в последние века все привыкли поклонялись одной лишь Аняде — светлой стороне Богини, забыв о существовании второй её стороны — Даяны. — О той, что уже много лет правит казнями. — Чушь. — У всего есть тень, даже день сменяются ночью. Тени есть и у людей, а раз люди созданы по образу и подобию Богини, значит, Тень есть и у неё. Её зовут Даяна, и она правит Топями. Своими речами Габриэль явно затронул какие-то вероисповедальческие чувства архиволшебника, потому что его голос зазвучал крайне возмущённо: — У Богини не может быть Тени, она безупречна. Это дьявол — господин Топей. Ворон на плече Маркуса кивнул, как если бы понимал разговор. — Богиня Двулика, а дьявол — слуга. Под возмущённое карканье ворона Габриэль замолчал. Странное чувство посетило его: будто он сказал что-то правильное и нужное, и этим исполнил своё жизненное предназначение. Он держал на руках змея, что всегда был с ним, и думал о том, что впервые за эти год и одиннадцать месяцев чувствует себя частью этого века, а не случайным камнем, брошенным в реку времени. — Свет и Тьма испокон веков создают Всемирное Равновесие. Оно есть во всём, даже в мире богов, но его очень просто нарушить. Если продолжатся казни, равновесие выйдет из строя. Мне сказать, чем это обернётся? — Казни во славу Богини. — Во славу Богини Тьмы. Подумайте обо всех обездаренных, Маркус, а не только о вашей… — он задержал взгляд на сцепленных руках принцессы и архиволшебника, — о вашей молоденькой возлюбленной. Принцесса выдернула руку из руки Маркуса, словно её разоблачили в чём-то постыдном. — Если у Богини, как ты говоришь, есть Тень, почему об этом не упоминается в священном писании? — Об этом написано ещё в самом начале. Где Богиня идёт и творит жизнь, а дьявол крадёт её и относит — кому?.. — «Тени, которую кличут Даяной». — Не «кому», а «куда». Эти строки трактуются волхвами иначе: «Тень, которую кличут Даяной» — это место, а не существо. В священном писании употреблена метафора. — Там всё напрямую. — По-хорошему, одолжи змея. Или поезжай с нами. — Уходите. Маркус резко поднялся из-за стола и потянул за собой Эллиаду. — Благодари Всевышнюю, что я не собираюсь докладывать о тебе волхвам. Ты богохульник. Габриэль равнодушно проследил, как Маркус помогает принцессе одеться. — А ещё сумасшедший. В мире, где столько зла, мой фамильяр должен интересовать вас в последнюю очередь. Порассуждайте о моих словах с вашими мудрецами в Башне Высшего Волшебства, достопочтенный архиволшебник. Соберитесь все вместе, позовите королей и волхвов и придумайте что-нибудь, что освободит от скитаний и казни не только принцессу, но и других обездаренных. Откройте, в конце концов, дорогу на Материк. Доброго вам пути. И, да, вы действительно похожи на упыря. Маркус попрощался, обещав Габриэлю, что в следующий раз, когда они свидятся, разговор будет происходить в другом тоне. Габриэль не помнил, что ответил на это, да и ответил ли вообще. Когда они ушли, он устало опёрся лбом о руки, а потом посмотрел в окно. Из окна на него посмотрела утопленница.
