Глава 4. Исчезновение змея. Пожар.
29 сентября 2023 г., 21:47
Габриэль сидел за столом, подперев голову сложенными в замок руками. Он чувствовал, как его окружает семейство Ариса, слышал, как они двигают стулья и садятся за стол по левую и правую стороны от него. Он не поднимал головы, пока все они не расселись, а после устало выпрямился и окинул их взглядом. Он не чувствовал вины, лишь усталость да гнетущее одиночество, не отпускающее его с тех пор, как он попал в это столетие. Габриэль поглядел в их ожидающие объяснений лица и внимательные глаза, не имеющие ни одной живой искры, вздохнул и спросил:
— Мне собирать вещи?
Вопрос был скучающий, отстранённый. Повисла долгая тишина.
— Должно быть, у тебя веская причина, Вестник, — наконец, сказал Арис. — Или кем ты себя назвал?
«Архимаг равновесия, — Габриэль нахмурился и потянулся к переносице, — какая глупость».
Аисис не отводила от него глаз. Габриэль чувствовал безразличие, какое-то пустое, досадливое, глупое. Он перебирал в мыслях названия чувств, которые должен был испытывать на его месте любой другой человек, но не мог отыскать их в себе.
Безразличие, усталость, скука... Несколько месяцев назад Габриэль придумал правдоподобную легенду о себе и выучил её как заклинание, чтобы когда-нибудь уважить их любопытство, но теперь, после сказанных Маркусу слов о Богине и архимаге, эта легенда оставила бы ещё больше вопросов, а выдумывать новую не было сил. А может, желания.
— Всё, что ты говорил, — это правда?
Про Богиню? Про архимага?
Габриэль сам хотел знать, почему он так рьяно пустился в спор о Богине и объявил себя архимагом. Слова лились сами собой откуда-то изнутри и были сладкими, как была клятва ученика Тёмной Башни. Габриэль упивался ими, как только мудрец может упиваться познанием истины, он горел, и под конец внутри осталась только выжженная пустыня, по которой одиноко носились вихри из копоти.
Аисис сидела злая. Она одна не задавала вопросы и демонстративно на него не смотрела. Даже заметив это, Габриэль ничего не почувствовал.
«Может, то же самое происходит у настоящих Вестников, когда они вещают Слово Богини?» — размышлял Габриэль и вздрогнул, когда с ним заговорил младший из сыновей Ариса — Рой:
— Что значит «архимаг равновесия»?
Вопрос был как первый брошенный камень. Через секунду уже все швыряли в Габриэля свои вопросы, даже не догадываясь, как болезненны от них ссадины.
— Разве Даяна — это не второе название Топей? Кто дал тебе право толковать священную книгу? Почему ты до этого молчал? Ты всё это время мог говорить? Как тебя зовут? Что у тебя за змей? Он правда волшебный? А у него есть имя?
Габриэль вновь почувствовал себя плохо, подумав, что его имя, значащее «помощник Богини», больше подошло бы архимагу. Не-волшебник не мог отрицать того, что говорил Маркусу о Богине, но и не мог подтвердить, что действительно является архимагом. Для этого нужно было, как минимум, объяснить, кто такой архимаг. Нужно было срочно что-то придумать.
«Может, сказать им правду?» — подумал он, но тут же отбросил это решение.
— Тихо! — Арис постучал по столу. — Помолчите. Дайте ему сказать.
Вновь воцарилось молчание, но в этот раз оно было не только давящим, но и неловким. Все пронзали взглядами лицо молодого Вестника, равнодушное, как луна, холодно взирающая с чёрного небосклона.
— Я сказал то, что должен был, чтобы защитить змея от чужих рук, — тихо произнёс Габриэль, удержавшись между правдой и ложью при ответе.
Сладость слов покинула его губы, и сейчас ему хотелось, чтобы обрушился потолок или пробралась в дом подслушивающая их утопленница, лишь бы выиграть немного времени и сперва самому осознать собственные слова, сказанные гостям.
«Может, я правда Вестник, и так сказал, потому что этого хотела Богиня?»
Габриэль подумал о том, что ему было бы любопытно пообщаться с истинным Вестником и узнать, как происходит настоящая передача Божественного пророчества, а потом снова очнулся под прицелом пяти пар глаз. Все молчали, но в устах каждого был заготовлен камень-вопрос, и каждому не терпелось скорей его кинуть.
— Вестник, — спокойно и твёрдо произнёс Арис, глядя Габриэлю в глаза. — Ты знаешь, мы тебя любим. И ты нас тоже. Но твоё молчание…
— Это обет, — перебил Габриэль, вспомнив, что в древние времена некоторые Вестники давали обет молчания в знак послушания Богине и нарушали его только для передачи пророчеств. — Сегодня я ощутил необходимость нарушить его.
— Всё, что ты говорил про Богиню, — правда?
Габриэль кивнул.
— Почему ты не проповедуешь её людям? Не вещаешь в храмах, не идёшь к королю и не ищешь себе подобных?
Губы не-волшебника сложились в вежливую улыбку.
— Моё истинное предназначение — помогать людям. Так сказал Богиня, когда награждала меня дарами.
Вновь ответ повис между правдой и ложью.
— Священное писание верно толковалось до пятнадцатого века. А потом появился человек, назвавший себя Вестником. На самом деле Вестником он не был, но люди ему доверились, он почувствовал власть и так зазнался, что принял на себя ответственность заново переписать толкование священных текстов. У него оказалось много последователей. Со временем неверное толкование священных текстов закрепилось, и волхвы постепенно меняли религию. Так по сей день прославляют смертные казни. Но чем больше совершается казней, тем сильнее кренится в сторону Тьмы равновесие мира и тем больше рождается обездаренных. Вестники до меня уже говорили об этом, но всё, как вы видите, тщетно. Поэтому я и не странствую.
Голос его был тихим и мягким, он обладал каким-то гипнотическим воздействием, к нему хотелось прислушиваться и внимать. Сладость слов вновь лилась, как медовый ручей.
— Ты говоришь о Вестнике, который потом стал королём Тэо? — уточнил Арис.
— Да. О Вестнике, после правления которого Тэо распался на государства и остаётся раздробленным по сей день.
— Твоя речь очень грамотна, — заметил Арис. — Кем были твои родители?
— Отец был алхимиком.
Арис зацокал и откинулся на спинку кресла. Алхимики во все времена были одними из самых уважаемых волшебников.
— А Архимаг Равновесия — это всего-навсего моё имя, — Габриэль лучезарно улыбнулся, и эта улыбка придала его лицу удивительное очарование.
— Какое смешное, — сказал Люк.
Талака тут же сделала ему замечание.
— Что оно значит? — спросила Аисис.
— «Помощник Богини», — не задумываясь, ответил ей Габриэль. — И, с вашего позволения, — он опустил снежные перья ресниц, — хотел бы вернуться в своё молчание. Более говорить я не в праве.
Он приложил тонкий палец к губам и вновь улыбнулся.
***
Весь день не-волшебник снова принимал посетителей. Но мысль, которая долгое время глушилась нагрузкой, после сегодняшнего разговора окрепла и вытеснила из головы то, на чём следовало сосредоточиться. «Что будет дальше? — мысль терзала его. — Как долго будет тянуться моё жалкое существование? Как долго я буду спасать тех, кто уже давно мёртв?» Семья Ариса не оттолкнула его. Казалось, они сблизились с ним больше, чем не-волшебник мог предположить. После разговора Арис его обнял, и глаза не-волшебника заслезились. Они приняли его и не злились. Даже Аисис поцеловала его в щёку, в уголок губ, но Габриэль снова ничего не почувствовал. Эти люди, доверчивые и добрые, были похоронены семь столетий назад, а он, опутанный ложью странник, понемногу менял их не значащие для истории судьбы.***
Клиент сидел в кресле напротив и рассказывал об измене жены. Габриэль отстранённо записывал его жалобы и помечал ингредиенты, нужные для отвара-разлучника. Со стороны он казался сосредоточенным, но, стоило только заглянуть ему в лицо, становилось ясно: его здесь нет. Казалось, перед взором не-волшебника неизменно стоит чёрное небо и звёзды, такие же мёртвые, как мир вокруг. В конце рабочего дня Габриэль только по записям смог понять, что ему следует подготовить к следующему приёму. Пробегаясь взглядом по тексту, Габриэль вдруг заметил лишнюю строчку, мысль, что случайно вырвалась на бумагу: «Все мертвы. Я живой. Какой я несчастный. Какой я дурак». Он прочитал эти слова несколько раз, а потом вдруг заметил, что из-за них не записал время повторного приёма. Габриэль смял листок и швырнул в угол комнаты. Открылась и закрылась дверь. Дождавшись окончания приёма, к Габриэлю пришла Аисис и принесла ему ужин. Габриэль что-то нацарапал на восковой табличке и протянул ей. «Никуда мы не убежим. Ты не займёшься садом, а я не буду делать амулеты. Ты поедешь в академию, а меня, я надеюсь, забудешь, как только переступишь её порог». Он не смотрел на неё, пока она читала его послание. Он обернулся, когда хлопнула дверь. Увидел расколотую на две части восковую табличку и снова ничего не почувствовал. Уже перед сном Габриэль зажёг лампаду и взял в руки подаренную Фениксом письменную книгу. Долго смотреть на неё он не мог и поначалу думал о том, чтобы выбросить, а потом подумал — не пропадать же добру? Мыслей было много, и все они просились на бумагу. Габриэль понял, что если сейчас же их не запишет, завтра в рабочих записях вновь появятся неуместные высказывания вместо просьб посетителей. Он открыл первую страницу и уставился на неё. Рука сама потянулась к перу и чернилам. «Меня зовут»… — написал и задумался. Габриэль Манриоль? Архимаг Равновесия? Он насмешливо фыркнул. «… а впрочем, неважно. Я пишу этот текст, чтобы не лишиться рассудка. Никому не будет дела до моих заметок. Я — глупый мальчишка, провалившийся в прошлое и не нашедший пути назад. Моя любовь увела меня в пропасть, и нет мне надежды, нет мне спасения…» Он писал, едва успевая за мыслями. Почерк был скорый, угловатый, рваный. В Топи его, этот почерк, всё равно его записи никому не нужны. Габриэль писал, пока не догорела свеча. Закончив писать, он бросил перо на стол. Ощущая комфортное опустошение, выдохнул. Затем закрыл книгу, недолго полюбовался красивой обложкой и иронично подписал в уголке: «Авторство принадлежит Архимагу Равновесия». И рассмеялся.***
Ночью Габриэлю приснился пожар. Будто чёрный дым клубится по комнатам, а пламя подступает со всех сторон; становится душно и дымно; падает крыша, кричит Аисис, Талака, Рой, Люк, Арис… они почему-то не могут выбраться из своих комнат.Габриэлю приснилось, как кто-то хватает его и тащит, волоча по холодной и влажной траве, и вот он уже не дома, а лежит на берегу речки. А дом вдалеке. Горит, пылает, вокруг суетятся люди, а Габриэль лежит на спине, сонный, одурманенный. Над ним нависает пасмурное предутреннее небо, и полная луна мутно взирает сквозь белёсые тучи. Какой ужасный, какой реалистичный сон! — Красивый. Кто-то погладил его по щеке. Рука была склизкой и очень холодной. Габриэль открыл глаза и ахнул, увидев склонившееся над собой одутловатое лицо уродливой беззубой старухи. Вместо глаз у неё зияли провалы, нос сгнил, изо рта воняло протухшей рыбой. Её раздутое тело булькало, сморщенные груди мотались, как дохлые крысы, а ноги её покрывала рыбья чешуя. С ужасом и отвращением Габриэль сбросил её с себя, а она схватила его и бросила в воду. От холода захватило дух, и Габриэль вдруг окончательно осознал, что не спит. Он забарахтался, пытаясь выбраться из воды, а старуха вновь схватила его за ноги. — Красивый, — повторила она высоким девичьим голосом, схватила Габриэля и прижала к себе. Габриэль забился, вырвался, пополз по мели к берегу, ухватился за стебли рогоза, и те врезались в ладони, раня тонкую кожу. Утопленница позволила Габриэлю немного перевести дыхание, а потом рванула его назад и окунула с головой в воду. Габриэль тут же её наглотался. Вновь забарахтался в сторону берега. Как бы ему сейчас пригодилось умение плавать! В неистовом страхе он отбивался, пытаясь спасти свою маленькую, но драгоценную жизнь, а потом увидел, что утопленница не одна — их пятеро, и почувствовал себя обречённым. Каждый раз, когда он пытался применить заклинание, они хватали его за руки, каждый раз, когда выбирался, топили его в реке. — Красивый? — Красивый, — переговаривались твари звонкими девичьими голосами. Арисов дом горел, деревенские тушили пожар и не слышали криков, доносящихся от реки. В очередной раз Габриэль вырвался из их рук, упал лицом в кромку берега и хлебнул тины. И вдруг над его головой пронёсся огонь. Пытаясь защититься, не-волшебник обхватил голову руками, и его сверху накрыло ярким жёлто-оранжевым куполом. Жар от него был таким сильным, что Габриэль, секунду назад думавший, что умрёт под водой, испугался, что сейчас сгорит заживо. Его одежда и волосы мгновенно высохли, запах гари и жжёных волос врезался в ноздри. Утопленницы визжали, и брызги летели в разные стороны. А потом стало темно и тихо. Свежая прохлада раннего утра принесла облегчение. Габриэль ещё какое-то время лежал, а потом приподнял голову и увидел под ладонями опалённую траву. Сел и вытянул из волос высушенную водоросль. Тупо посмотрел на неё и швырнул в спокойную реку. — Попал в неприятности? Перед Габриэлем на сожжённой траве сидел красивый юноша. Ни тебе крыльев, ни волшебного превращения — обычный парниша, мертвяк, каких в деревне полно. Если бы Габриэль не знал, кто он такой, ни за что бы не догадался, что он вовсе не человек. Каштановые волосы, коричневая накидка, спокойное и приветливое выражение глаз… — Влюбилась в тебя. В меня тоже однажды влюблялась. Правда, она не ожидала, что свадьба будет с огоньком. Его шутка выдала нервозность. Он поменялся в лице, когда Габриэль глянул через его плечо на Арисов дом. Огонь уже не пылал, один лишь чёрный дым, клубясь, устремлялся в небо. Габриэль вскочил и пошёл к дому. — Не надо, — тихо приказал Феникс и удержал его за запястье. Габриэль, обернувшись, одарил его гневным и вопросительным взглядом. — Не надо, — твёрже повторил Птица. Габриэль выдернул руку из его руки и скорым шагом направился к дому. Ещё в нескольких метрах он понял, что там вряд ли кто-нибудь выжил. Дом и ближайшие окрестности были черны, куст сирени тянул к небесам обугленные костлявые пальцы, пепел кружился в воздухе, точно снег. Сделав ещё несколько шагов, Габриэль вдруг остро ощутил нехватку чего-то важного, но чего?.. Раздумывать было некогда. Он схватился за ручку задней двери, потянул на себя, а дверь взяла и отвалилась, чуть его не убив. Дым, томящийся внутри, рванул Габриэлю навстречу, как стая летучих мышей. Габриэль закашлялся и заморгал. Прежде чем войти внутрь, натянул на лицо воротник и тревожно покосился на потолочную балку. Убедившись, что она пока не собирается падать, пробрался внутрь. — Чак? — позвал шёпотом не-волшебник, наконец, осознав, кого именно ему не хватало. Ему никто не ответил. Внутри словно что-то оборвалось. Он больше не видел глазами змея и не чувствовал, где он находится. — Чак! — звал он, пробираясь сквозь дым по коридору. Наступая на доски, Габриэль чувствовал ещё не покинувшее их тепло. Он зашёл в свою комнату. Чёрная и пустая. Потолок плакал пеплом, окно закоптилось, доски под ногами поскрипывали. Взгляд Габриэля упал на книгу, лежащую на столе. Он отряхнул пепел и удивился, что её не тронул огонь. Немного обуглилась обложка, но страницы не сгорели, как не сгорел последний дневник архимага после уничтожающего заклятья Шалари. Вероятно, Феникс что-то сделал с книгой, сделав её несгораемой. Габриэль сунул книгу в широкий карман платья, туда же отправил не тронутые огнём перо и чернильницу. Из-за сажи и пепла на стекле в комнату почти не проникал солнечный свет. Габриэль чувствовал, как ему всё сложнее дышать и как кружится голова, но не спешил уходить. Он достал из-под кровати остатки короба, в котором хранил сбережения, там же нашёл подаренный кем-то металлический гребень для волос. Всё добро распихал по карманам. А потом как-то неосторожно ступил и чуть не провалился в погреб — успел ухватиться за ножку прибитой к стене кровати. Тут же услышал рядом шаги. Некто вытянул Габриэля за шиворот. — Везёт же тебе на неприятности. — Где мой змей? — хрипло спросил Габриэль и тут же раскашлялся. — Я… э… не знаю. В отличие от Габриэля, Феникс спокойно дышал в дыму. Змей не мог умереть в огне, не мог остаться с утопленницами, он телепортировался к хозяину, если оказывался достаточно далеко. Что-то было не так. Габриэль не чувствовал со змеем связь. Он исчез, словно его никогда не было. — Вставай. Идём отсюда, — беспокойно звал Птица. — Чак! — Может, он занырнул в астрал? Испугался и скоро вернётся? — Чак! — Пойдём. — Не трогай меня! Я просил тебя держаться подальше. И не просил спасать! Феникс не обиделся. Он разогнал дым и открыл окно, ибо Габриэль оказался слишком упёртым. Дым послушно отступил к стенам. — Прости. Мне стоило подумать о том, что люди болезненно воспринимают смерть, — он помолчал. — Соболезную твоей утрате. Огонь очистил их души от греха. Другой мир есть, и, если хочешь, я могу отыскать их там, передать им, что ты в порядке, а ты, если хочешь… — Плевать я на них хотел, — резко перебил его Габриэль и уже спокойнее добавил: — Они и до этого были мертвяками. Всё же он немного слукавил. Горечь утраты тронула его сердце, но не так остро, как когда погиб Август. Феникс удивлённо моргнул. — «Мертвяками»? Габриэль не ответил. В комнату ворвались люди. — Вот он! — Живой, живёхонек! Габриэля принялись осматривать и отряхивать. Решив, что не-волшебнику неприятности пока не грозят, Феникс отошёл. У Габриэля были опалены ресницы, брови и одежда; он так испачкался в пепле и пропах гарью, что все подумали, что он уцелел при пожаре, и воздавали хвалу Богине. — Все погибли, погибли, Вестничек, — Карл, друг покойного Ариса, обнимал Габриэля и плакал. — Дом кто-то поджёг, никто в живых не остался! Хвала Богине, что ты цел! Среди ворвавшихся в комнату Габриэль узнал нескольких деревенских и жену Карла. В комнату заглядывало ещё два незнакомца — кто-то из прихожан. Габриэля обняли за плечи и повели на воздух. Феникс поплёлся за ним, честно исполняя обещание держаться от Габриэля так далеко, насколько это возможно. Но судя по тому, как часто Габриэль попадал в неприятности, от него не стоило отходить дальше, чем на несколько метров. — Кто-то шнырял под окнами прошлым вечером, — переговаривались деревенские. — И люди странные с утра приходили. Кто-нибудь знает, кто это был? Габриэль сидел на скамье, и его обнимала за плечи жена Арисового соседа. Возле сгоревшего дома лежали тканевые свёртки с телами погибшего семейства. Люди сочувственно переговаривались. — Детишек жалко, маленькие совсем … — А Аисис… красавица..! — В академию должна была поступить… — Теперь уже не поступит… — Горе, какое горе! Феникс бродил среди людей и утешал их. К Габриэлю подошла старушка, одетая в пёстрые одежды, состоящие из нескольких слоёв разноцветных платков и шалей. Она спросила, видел ли Габриэль кого-нибудь подозрительного. Габриэль закивал, и его тут же принялись спрашивать: — Кто это был? Можешь нарисовать? Габриэль собрался было указать на реку, где жили утопленницы, но ему вдруг пришла идея получше, и он указал на Птицу. Тот обернулся и широко распахнутыми глазами поглядел на него. Деревенские недоверчиво покосились на Феникса. Никто не знал, кто он на самом деле такой. Кто-то думал, что это сын кого-то из посетителей Вестника, кто-то слышал, как сам Арис несколько дней назад объявил юношу своим племянником. Было тихо, а потом Габриэль вдруг уткнулся в плечо жены Карла и беззвучно заплакал. Толпа тут же загалдела, Феникса окружили и потребовали объясниться. — Это не я, не я, клянусь! С его рук соскользнуло пламя, он чуть не поджёг куст, возле которого стоял. Так случалось, когда он пугался или нервничал. — Чернокнижник! — тут же закричали в толпе. — Схватите его! Жена Карла утешала Вестника. Старушка-соседка села рядом и тоже его обняла. Деревенские ребятишки, знавшие Габриэля, тоже пытались его утешить, а Вестник прятал глаза, чтобы никто не заметил, что они на самом деле сухие. Вестников в Тэо почитали во все времена. За эти два года Габриэль сделал много добра, и теперь некоторые предлагали Габриэлю пожить у них, предлагали одежду и продукты. Но также нашлись и те, кто злорадствовал. — Небось сам пожар устроил, — говорили они, — посмотрите, какие нехорошие у него глазища! Пока одни суетились вокруг Габриэля, другие плакали и причитали, третьи связали Феникса и усадили его на обугленный Арисов стул, завязали руки за его спинкой и сунули тряпку в рот. — Это он сжёг ваш дом? — спросил мужик с рыжий всклоченной бородой. — Ты его видел? Габриэль отчаянно кивал, указывал на Феникса. Один из деревенских вытащил тряпку изо рта Птицы и разрешил ему говорить. — Не жёг я их дом, не сидят во мне злые духи! Я сам дух. Я Феникс! Развяжите, я вам крыло покажу! — Феникс потушил бы пожар и всех спас. — Я не успел… мне так жаль! Я не знаю, кто поджёг дом. Я услышал крики с реки и пошёл туда. Вашего Вестника утопленница приметила! Я спас его! — Вестника он спас! Небось, в дом пролез, чтобы его добить. Ты погляди на него! У него и волосы обгорели, и одежда. Из реки вылезают мокрыми, а не обгорелыми. Из толпы снова обратились к Габриэлю: — Ты видел, как он поджигал дом, видел, да? Габриэль кивал и прятал лицо в ладонях. Деревенские решали, что делать с Фениксом. Сперва они хотели сдать его волхвам, а потом решили, что будет лучше до смерти закидать камнями, и предложили Габриэлю кинуть камень первым. Тот отказался, и это сделал один из деревенских мальчишек. Камень разбил Птице нос и губу; кровь тонкой струйкой побежала по его красивому лицу. Это был сигнал к действию. В Феникса стали кидать камнями, обгорелыми досками и всем остальным, что осталось от сгоревшего дома. «Смерть за смерть!» Женщины увели детей по домам. Связанный Птица мог лишь отворачивать лицо от ударов, но камни и доски летели ему в макушку, волосы, и одежда его покрылась пятнами, но не раскалённой лавы, а обычной человеческой крови. Габриэль с ужасом распахнул глаза. Деревенские безжалостно убивали мальчишку, а он не пытался сбежать и не кричал проклятья, он вовсе не издавал ни звука, и только верёвка удерживала его от падения. Совсем ослабев, он с трудом поднял израненное лицо. Его глаза были спокойные. Карие. Он беззлобно посмотрел на Габриэля, и голова его безжизненно склонилась к груди. Всех ослепила яркая вспышка, словно разверзлось небо, и солнце упало на землю, а после, когда деревню вновь окутал предутренний полумрак, все увидели, что Феникс исчез, а с неба, как снежной сказке, посыпался пепел. Белый пепел и маленькие рыжие пёрышки. Только тогда деревенские поняли, что забили до смерти не мальчишку, а настоящего духа.***
Феникса объявили предателем. Но были и те, кто верил, что это просто нечистый прикинулся Духом, чтобы его опорочить. Мнения разделились. Днём состоялись похороны. Тела положили в один большой гроб — так было принято, когда единовременно умирали близкие люди. День наложил на деревню траур, а Габриэль глядел на всё, как на спектакль. «Мёртвые хоронят мёртвых», — думал он. А ещё думал об исчезнувшем змее и о том, кто в самом деле мог устроить пожар. На похоронах деревенские видели Вестника в последний раз.
