Дневники архимага. Трилогия. (Все книги в одной)

      Гобелен с фениксом горел на стене, как распластанное кляксой солнце. В самодельной гирлянде друг об друга стучали ореховые скорлупки, подвеска из высушенных апельсиновых кружочков покачивалась от сквозняка, пыльная и ароматная. Август говорил, что снимет её, как только кружочки засохнут, но они засохли уже давно, даже успели потемнеть — Август забыл про них, а может, оставил специально, воображая, что это не апельсиновые кружочки, а ловец снов.       Габриэль приподнялся на постели. Август налил в стаканчик мутно-бордовую жидкость и посыпал какой-то приправой. Увидев, что Габриэль проснулся, он протянул стаканчик ему.       — Будешь?       — С утра?       — А что?       Габриэль снова лёг в кровать, повозился под одеялом и выглянул, щурясь от солнца.       — Сегодня выходной?       — Нет. Прогуливаю. А ты проспал.       Через секунду Габриэль уже стоял на ногах. Выбегая из комнаты, он споткнулся о порог, упал и больно ударился лбом. Этот удар опрокинул не-волшебника в темноту, он потерял ощущение пространства и падал, падал, падал в чёрную бездонную глубину…

***

      Чувство падения выбросило Габриэля из сна. Вздрогнув, он открыл глаза и нащупал шишку на лбу. Ударился. Обо что, об стену?.. Габриэль повернулся на другой бок и уставился на противоположную сторону комнаты, туда, где во сне под огненным гобеленом жил Август. Серый камень, тазы, метёлка… Он прищурился, и сквозь ресницы воображение дорисовало солнечный гобелен.       Не имея привычки долго лежать в постели после пробуждения, Габриэль встал и распахнул окно, впуская в комнату свежую утреннюю прохладу. Из окна открывался вид на недостроенную смотровую площадку. Небо раскинулось алым куполом — почти как в день гибели Августа. Розовый глаз восходящего солнца безмятежно выглядывал из-за гор. Август бы сказал, что рассвет похож на вино, а Габриэль спросил бы, какое оно на вкус, и посмеялся, когда приятель всерьёз задумался бы над его глупым вопросом.       Габриэль застал Башню в то время, когда дополнительные корпуса только начали строить, и если в настоящем времени от Башни было лишь слово — строение больше походило на замок с главным корпусом в форме цилиндра и несколькими пристройками, — то сейчас Башня была башней — одинокой, величественной, тянущейся к небесам. Габриэль не узнал её, когда впервые увидел вчера.       Вчера они прибыли, когда закат уже догорал, оставляя рыжие отсветы на кронах деревьев. Уже на территории Полумесяца они разделились. Аарон и Вильзар остались поболтать со старыми приятелями, а Эллиада и Габриэль направились к Маркусу и встретили его в коридоре.       Увидев «ожившего» Вестника, Маркус спрятал ящик со змеем за спину, что, видно, показалось нелепым даже ему самому, потому что через секунду он передумал его прятать и встал как прежде. Это выглядело ещё нелепее.       Рядом с ними больше никого не было. В конце коридора витражное окно сверкало россыпью самоцветов, узор разноцветных стёкол складывался в знакомое изображение руки и розы. По бежевым стенам расползались лучи алого, оранжевого и розового. Розовый цвет имел вкус малины. Габриэль всегда это знал, но не мог никому объяснить — его и без этого не понимали. Ворс ковра обволакивал босые ступни теплом. Непривычно было стоять на ковре после долгого подъёма по холодным ступеням винтовой лестницы — Габриэлю пришлось разуться, его обувь была очень грязной. Утомлённый долгой дорогой, он хотел лечь на этот ковёр, укрыться цветными лучами со вкусом малины и погрузиться в сон, в котором не было бы ни Маркуса, ни его ящика.       — Какая неожиданная встреча, — мягко протягивая слова, произнёс Габриэль, когда подошёл к Маркусу достаточно близко, и тут же вежливо поклонился, позволяя жетону выскользнуть из-под одежд и сверкнуть, отражая розовый луч.       Принцесса подошла к Маркусу. Они коснулись ладоней друг друга, переплели пальцы и недолго так постояли. Всё это время Маркус не сводил глаз с «воскресшего» Вестника, а Вестник смотрел на чёрный ящик, который Маркус на время приветствия сунул под мышку. Габриэль вежливо протянул руку ладонью вверх; рука застыла на почтительном расстоянии от ящика.       — Вы позволите? — На губах его возникла такая острая улыбка, что ей можно было порезать запястья.       Маркус прижал ящик к груди и мотнул головой, отогнал лезущего к лицу Ворона. Со стороны это выглядело, будто Ворон что-то нашёптывает ему, а Маркус не хочет слушать. Претерпевая невидимую борьбу с самим собой, Маркус всё же протянул ящик Вестнику, и тот вцепился в него, потянул на себя, а Маркус не отпускал.       — Отдай! — шикнула на возлюбленного принцесса.       Пальцы Маркуса тут же разжались, отчего Габриэль по инерции попятился на несколько шагов, а сам Маркус стукнулся спиной об дверь, возле которой стоял.       — Вы не понимаете, — взволнованно заговорил он, пока Габриэль разглядывал ящичек в поиске защёлки, на которую он запирался. — Этот дух может изменить мир. Это величайшее в истории открытие, поймите меня как учёного! Вы бы на моём месте… Габриэль поднял глаза, чёрные и бездонные, как крыло ночи, однако вместо беспросветного мрака в них было… понимание.       — …поступил так же, — проинзёс Габриэль, и Маркус замер с открытым ртом, из которого едва не вырвалась очередная тирада.       Наконец не-волшебник разобрался с защёлкой и поддел её ногтем. Улыбка намертво примёрзла к губам.       Габриэлю хватило одного взгляда, чтобы понять, что в ящике Маркуса обыкновенный полоз и сам Маркус, об этом, вероятно, не знает. Габриэль спешно захлопнул ящик, чтобы контактёр и его Ворон не догадались о подмене — пока ящик был закрыт, ни Маркус, ни Ворон не могли почувствовать вибрации духа, потому что руны, нацарапанные на внутренней стороне крышки, не пропускали их.       В крови не-волшебника взбунтовался гнев, точно огромная глыба древнего ледника откололась, упала в море и подняла волну, которая устремилась к Маркусу, чтобы накрыть его с головой. Неужели они проделали такой долгий путь зря? Неужели Маркус потерял змея в дороге или неизвестный недоброжелатель поменял ящики и украл змея, и теперь неизвестно, где он сейчас, неизвестно, как скоро начнут происходить катастрофы и какова вероятность, что конец света, который выдумал Габриэль, не окажется настоящим?       — Доброго вам пути, господин контактёр, — возвращая ящик, процедил Габриэль сквозь зубы, что при наличии неизменной улыбки выглядело страшнее пожелания смерти.       — Доброго пути? — принцесса удивлённо взглянула на Вестника. — Ты не можешь надолго расставаться со змеем! Ты что, забыл о конце света?       Габриэль взглянул на неё, и его губы исказились в чём-то, напоминающем улыбку, а следом за ней последовал тихий смешок, от которого у принцессы по спине побежали мурашки.       — Верно, — сквозь смех шептал он, — я говорил. Я действительно так говорил. Он смеялся, и выла вьюга, смеялся, и в густых кронах шелестела листва. Он смеялся и не заметил, как эти двое ушли.       Смех оборвался, словно форточку, в которую пробиралась морозная вьюга, кто-то резко захлопнул. Улыбка стёрлась с лица, обнажив острые грани разбитого ледника, и воображаемая волна бурлящего гнева ударила по рёбрам самого Габриэля и расплескалась за ними мерзлотой. Он прижал руку к груди и чуть ссутулился, грязная косица с ленточкой на конце соскользнула с плеча и закачалась, а потом Габриэль услышал, как открывается ближайшая к нему дверь.       В коридор вышел старец, который, как позднее узнал Габриэль, оказался самим прародителем Западного королевства. Габриэль читал о нём в книге об истории Башни. После недолгой беседы Дэн-Салистер предложил Габриэлю стать его учеником. Будь Габриэль в других обстоятельствах, он бы прыгал от радости, но сейчас он принял предложение спокойно и холодно, как само собой разумеющееся, и эта его отрешённость внушила старцу ещё большее уважение к не-волшебнику.

***

      Прошло всего несколько часов, и вот Габриэль снова стал учеником Башни. Он снова жил в маленькой комнатушке с видом на смотровую площадку, первое занятие будет вести Сэликен, а следом будет скучная лекция Коула, где главное — не заснуть, мечтая о дневниках архимага, что лежат в тайной библиотеке…       Габриэль вздохнул, задрал рукав и поглядел на формулу путешествий во времени. Как давно это было! В другой жизни, в другой реальности…       Прошлым вечером перед сном Габриэль перерисовал эту формулу в свой дневник и рассказал молчаливым страницам, как оказался в чужом столетии.       Рисуя, Габриэль случайно смазал часть текста в дневнике, да так сильно, что его стало невозможно прочесть. Его не так огорчили смазанные чернила, как испачканный в них рукав. После зарисовки формулы Габриэль написал по памяти огромное заклинание, которое выучил по дневнику архимага — оно было необходимым для активации формулы. Также он указал несколько правил, как нужно подготовиться к ритуалу, отметил каждый нюанс, указал дату и время прибытия архимага — то-то архимаг удивится, если вдруг увидит этот дневник! Габриэль решил, что постарается это устроить и будет беречь дневник, как не бережёт сам себя.       Сейчас, стоя над распахнутым дневником, он снова думал о причине, по которой попал в неправильное столетие.       Ошибся при воспроизведении формулы? В двух цифрах? Невозможно. Маги изменили структуру портала? Рональд во всём виноват?..       Габриэль отчаянно замотал головой.       Маги вместе с Рональдом понятия не имели, что Габриэль готовился к путешествию. И, если бы не Феникс и его расколдовывающее пение, Габриэль так и остался бы спать в подземелье. Всё указывало на Феникса. И только на него.       В дверь постучали. Габриэль натянул рукав. Он замешкался, и вошедший в комнату гость заметил его возню.       — Что там у тебя? — с беспокойством окликнул он. — Покажи руку.       Феникс. Коричневая накидка с бахромой на рукавах, каштановые кудри-пружинки, карий спокойный взгляд. Живой и здоровый, хотя ещё пару дней назад сгорел, оставив после себя пепел да рыжие пёрышки. Феникс принёс маленький чёрный ящик. Только взглянув на него, Габриэль сразу всё понял.       — Там мой змей?       — Да.       — Поставь на пол и уходи.       Пусть лицо Габриэля осталось каменной маской, но его сердце, ликуя, подпрыгнуло, а с плеч скатился тяжкий груз. Он взял ящик, прислушался, как змей возится в нём, и удержал подступающую к губам улыбку. Он вдруг почувствовал себя обманутым: Феникс сделал это нарочно. Не выкради он змея у Маркуса, Габриэль забрал бы его ещё вчера, а теперь из-за Феникса он ещё один вечер и ночь пробыл в волнениях и плохо спал.       Когда Габриэль вновь оторвался от ящика и посмотрел на Феникса, взгляд его снова стал ледяным.       — Я велел тебе уходить.       — Я услышал.       Феникс поглядел на его записи, на странный магический рисунок, и Габриэль резко захлопнул дневник. Взглянув на обложку, Феникс сдержанно улыбнулся, но не посмел говорить о том, что его подарок используется. Но его противная улыбка и этот проклятый понимающий взгляд говорили за него, и Габриэль резко отвёл взгляд, чувствуя, как горят уши.       Когда Феникс заговорил, его улыбка растаяла, а понимающий взгляд сделался виноватым, что было гораздо хуже.       — Мне очень жаль, что из-за моего присутствия ты чувствуешь себя плохо. Если ты скажешь, в чём я виноват, я обещаю, что приложу все силы, чтобы искупить это. Что прикажешь мне сделать? Избегать тебя? Как долго? При каких обстоятельствах я буду вправе нарушить наш договор?       Габриэль поморщился. Он вспомнил свои первые дни в чужом столетии, пугающие цифры на дисковых календарях и гобелен — Август едва ли на него не молился. Всё, что должно и не должно было случиться, случилось. Ничего не исправить, Габриэль был обречён погибнуть в чужом столетии, а Птица стоял здесь как напоминание о незавидной судьбе. И вряд ли сейчас он мог дать ответ, почему Габриэль попал именно в этот год. Оставалось только дождаться — дожить до того времени, когда что-то пойдёт не так, когда Фениксу понадобится отправить Габриэля в другое время, чтобы узнать правду.       Тем временем Птица продолжал смотреть на Габриэля самыми невинными во вселенной глазами.       — Скажи, что я сделал?       Габриэль устало потёр переносицу.       — Пока ничего. Но сделаешь это в будущем. Из-за тебя я попаду в одно ужасное место, в котором буду обречён вечно созерцать смерть. И пока ты рядом, это означает что всё, что я делаю, не имеет смысла.       — Ты видишь будущее?       Габриэль посмотрел на него и внезапно расхохотался. Феникс нахмурился. Ему вдруг отчаянно захотелось подойти ближе, крепко стиснуть эти худые ладони, чтобы прогнать дурной смех, как злобного духа, стоять рядом и ждать, когда эта боль утихнет.       — Я и есть будущее, — всё ещё смеясь, ответил Габриэль, а потом его смех оборвался, а к лицу вернулось безразличие. — Уйди.       — Ужасное место?.. Видишь смерть?.. — Феникс стоял, замерев. Каждый шаг, каждое его слово были взвешены, словно он не разговаривал с человеком, а приручал раненого дикого зверя. — Ты не мог бы рассказать мне немного подробнее? Я пытаюсь тебя понять. Позволь мне…       Феникс протянул ему руку ладонью вверх, прекрасно помня о кинжале, который Габриэль мог достать в любую минуту. Реакция Вестника была ожидаема: он вцепился в Фениксово запястье, завёл ему руку за спину, развернул лицом к двери, мягко, но твёрдо принуждая уйти. Феникс повиновался.       Почувствовав отсутствие всяческого сопротивления, не-волшебник ослабил хватку. С тем же успехом он мог просто взять Феникса за плечо и проводить к двери — незачем было хватать. Габриэля это разозлило. Почему он поддаётся, почему бросается прямо на острие кинжала? Габриэль помнил, какой невероятный огонь сопровождал его путь до портала в Башне Зла, наверняка сил у Феникса было больше, чем он тогда показал. Но почему, имея такое могущество, он притворяется слабым? Наивным? Беззащитным и глупым? Неужели из-за того, что бессмертен?       Мысль Габриэля неожиданно вернулась к этому слову.       Габриэль никогда не задумывался о его значении. Бессмертный — по-иному «всегда живой». Живой?       Большую часть своего пребывания в двадцать четвёртом веке Габриэль старался избегать долгого зрительного контакта. Его угнетало видеть лица без искр в глазах, похожие на портреты надгробий, а боковым зрением наблюдать, как все вокруг умирают. Габриэль предпочитал прятаться в крохотном убежище собственных мыслей, спасаясь повторением заклинаний и воспоминаниями о родных. Когда он с кем-нибудь говорил, взгляд его бегал, постоянно стирая из бокового зрения чужие смерти. Зрение неустанно напоминало, что жив только он. Но в этот раз Габриэль намеренно поглядел в сторону, чтобы Птица остался на периферии.       Как и обычно, изменения стали происходить не сразу. Прошло какое-то время, прежде чем Габриэль увидел, как подоконник покрывает пыль, как желтеют страницы дневника, как быстро строится за окном смотровая площадка, как плывут облака, а день вспышками сменяется ночью. Пока мир вокруг рушился и собирался заново, пока менялись столетия и щипало глаза от сухости, Феникс оставался неизменным. Он не взрослел, не старел и не сыпался в прах.       Когда тишина затянулась и Птица понял, что его не спешат выталкивать в коридор, он обернулся. Габриэль тут же впился в его глаза опаляющим взглядом. Намеренно глубоко, чтобы сразу увидеть звёзды, которые, как он уже догадался, не должны были гаснуть и умирать. И он их увидел. Звёзды, частички жизни, не гасли, проносясь сквозь время на немыслимых скоростях в бесконечность.       Бессмертный. Так вот, как это выглядит.       Феникс чуть отступил, не выражая ни злости, ни негодования. Карий взгляд. Тёплый. Спокойный. Габриэль был уверен: даже если бы он снова полоснул Птицу кинжалом, Птица бы не обиделся.       Почему?..       Пользовались ли люди его добротой? Определённо. Габриэль читал легенды о нём, но не придавал им значения, а сейчас… Мысли накрывали одна за другой. Сколько раз люди думали, что могут сделать Птицу рабом, съесть его ради бессмертия, оглушить ударом и забрать волшебное пёрышко? Сколько раз проигрывали, обнаружив, что за наивной оболочкой находится древний бессмертный дух? И сколько до этого пришлось вынести Птице, чтобы научиться не верить им?       Дух, глаза которого зрели человеческую жестокость, смотрели на Габриэля и отражали не гнев на весь мир, не превосходство, а такое всепрощающее понимание, что Габриэлю стало противно от самого себя.       Почему Феникс позволял Габриэлю обращаться с собой, как с мусором, как с добычей? И главный вопрос: нужно ли было столь могущественному и всепрощающему существу обрекать Габриэля на страдания в чужом столетии? Способен ли он опуститься до принуждения к мукам, когда сам парит выше человеческой скверны?       Осознание поразило, как удар грома: Птица не стал бы отправлять не-волшебника в чужое столетие, это бы противоречило всей его сути.       — Как ты дошёл до этого? — шёпотом спросил Габриэль.       Он не уточнял, до чего. Никаких слов не хватило бы, чтобы выразить всё, что горело в его душе.       Феникс молчал, но Габриэлю вдруг показалось, что его вопрос был услышан и понят. Понят так глубоко, что не нужно никаких слов. Перед Габриэлем стоял красивый юноша, но впервые под его невинным обликом Габриэль разглядел огненную броню шёлковых перьев, что принадлежали могущественному древнему духу, чьё существо было за пределами понимания человека.       Губы Феникса дрогнули в мягкой улыбке.       — Я не человек, — ответ завис в пространстве между их лицами.       — И как тебе это?       Феникс чуть склонил голову, и прядь волос соскользнула, закрыв его левый глаз, а улыбка стала чуть шире, чуть снисходительней.       — Тебе действительно интересно?       Габриэль вновь почувствовал, как жар подступил к лицу: проклятье, над ним насмехаются!       — Нет, — солгал он и тут же почувствовал себя разоблачённым во лжи.       На миг глаза Феникса показались не-волшебнику птичьими, на миг почудилось, что по венам его течёт лава, а ногти немного заострены, что накидка его — не накидка, а сложенные за спиной крылья, и что в любой момент он может вспыхнуть, как ворох сена, сверкнуть, ослепить и превратиться в птицу. Интересно, похож ли он в своём настоящем обличии на тех птиц, что рисуют на воротах храмов? Похож ли он на птицу, что жила на Августовом гобелене?..       Габриэля вдруг пробрало до мурашек — не человек. А кто-то, кто слишком хорошо изучил людей и мастерски вжился в роль.       — Я всегда могу улететь.       От этих слов повеяло свободой и силой. В кострах его глаз Габриэль увидел закат, спокойное небо, вечное, без конца и края, оранжево-синее, бездонное, безмятежное… и полёт сквозь него. Феникс в любую минуту мог улететь от злых слов и от кинжала, имел смелость кого-то бросить, и силу, чтобы вернуться. Стоило лишь повнимательней приглядеться, и древний огненный дух тут же проявил себя и подал голос.       Габриэль стоял, заворожённый, а потом из ящика раздался жалобный писк.       Феникс попрощался, пообещав больше его не тревожить. Габриэль тихо закрыл за ним дверь.

***

      Мягкая поступь, ноги всегда босые, от рук пахнет костром, от волос — мёдом. В своих странных одеждах он смотрелся уместно и на городском празднике, и в храме на торжественной церемонии. Накидка с бахромой на рукавах легко меняла цвет с тёмно-коричневого на рыже-жёлтый, словно не окружающий свет подчёркивал определённый оттенок ткани, а ткань сама выбирала, какого цвета ей быть. В полумраке его накидка могла быть и бурой, и тёмно-бордовой. Сейчас она была цвета горького шоколада, но малейшие преломления ткани отливали золотистыми лучами утреннего солнца. Все в Башне знали, кто он такой. Здесь Феникс чувствовал себя в безопасности. Никто не бегал за ним с ножом, дабы отрезать лоскут его одеяний в надежде, что он превратится в перо, никто в приказном тоне не требовал сиюминутного исполнения желаний. У него не было своей комнаты. Он спал в коридорах и на крыше под звёздами, укрытый снегом или жухлой листвой, по привычке вил гнёзда, словно этот круг на полу мог его защитить. Не привязанный к месту, времени, людям. Он был со всеми и одновременно сам по себе. Иногда особое чувство соединяло Феникса с одним человеком ради истории, иногда он существовал сам по себе как вольный созерцатель. Но сегодня… в не-волшебнике он увидел силу. Не силу обычного человека, а ту, что Феникс носил в себе. Он тут же попытался выбросить это из головы. Мечты так легко не сбываются.       Как и ожидалось, Феникс застал Дэн-Салистера за работой. Молча прошёл в кабинет и уселся в кресло напротив. Старец дописал предложение и только потом спросил:       — Отдал?       Феникс кивнул. Глаза мудреца были блёклыми и водянистыми, они тускло блестели под тяжёлыми складками век, и только Феникс мог видеть, как медленно в них гаснет жизнь. Впрочем, это Феникса не печалило. Он знал, что они ещё встретятся в зыбкой белизне Верхних Садов, где Дэн-Салистер будет молодой и здоровый.       Старик стряхнул с кончика пера лишние чернила и задумчиво приложил перо к подбородку.       — Может быть, всё-таки не стоило забирать змея, а наоборот, надо было уговорить Архимага отправиться вместе с Маркусом к шиллу?       — Какой в этом смысл?.. — Феникс всё ещё думал о том, как скоро Дэн-Салистеру предстоит совершить переход. — Змей прибыл не из Ниаса, как я предполагал ранее. Я думал, что он пришёл из Ниаса, до тех пор, пока не взял его в руки. Защитные руны на ящичке не мешали нам контактировать. И я почувствовал от него что-то другое.       — Даже так? — Дэн-Салистер неожиданно поставил перо в держатель, отодвинул книгу и сложил на столе руки.       Такая заинтересованность в разговоре являлась для него огромной редкостью, и Феникс оживился.       — Лоно волшебства расположено над Тэо, но в ином измерении. И когда рождается человек, из Лоно падает капля — это волшебный дар. Дар попадает в сердце новорождённого. Но не всегда дары долетают до цели: дьявол повадился воровать их. Богиня Тьмы превращает дары в змей. Все они отправлялись в Ниас. Я пытался ловить змей, но у меня ничего не получалось. Возможно, однажды какому-нибудь контактёру удастся отыскать в Ниасе змею, задобрить её и привести в наш мир в качестве фамильяра, и этот фамильяр поделится с обездаренным силой, но это не защитит его от катастроф. Возможно, шилл расскажет Маркусу о таких змеях, возможно Маркус научится их вызывать. Шиллы давно поговаривают о духах-змеях. Каждая змея — чей-то украденный дар, а использовать чужой дар — кощунство. Но если пришла пора этим змеям проникнуть в наш мир, пусть так и будет. Я не вправе вмешиваться в историю.       Дэн-Салистер понятливо закивал.       — А что же змей Вестника? Он тоже был чьим-то даром?       Феникс вновь помотал головой.       — В том и дело, что нет. Он сам по себе. И по происхождению он подобен сильным духам и в то же время он словно… словно является частью Вестника. Феникс поглядел на полки с книгами, выискивая среди них одну, и Дэн-Салистер проследил за его взглядом.       — Змей сам по себе, но его разум связан с подсознанием Вестника. — Феникс замялся, пытаясь подобрать сравнение, которое будет понятно простому смертному. — Они чувствуют друг друга, но не осознают. Например, если хозяин голоден, его змей может что-то съесть. А Вестник… на самом деле не Вестник. Но всё же от Вестника в нём что-то имеется.       — Богиня, что ж ты несёшь! — Дэн-Салистер махнул на него рукой и вновь схватился за перо, словно собрался продолжить работу, дабы отвлечься от пугающих его мыслей. — Архимаг, по-твоему, тоже дух?       — Он человек.       — Обездаренный?       — Нет, — Феникс ответил, не задумавшись ни на секунду, а потом чуть тише добавил. — Его не стоит бояться. Его боль может ранить, но злость, что кипит в нём, обращена только к самому себе.

***

      Башня для Габриэля изменилась. Она покрыла стены золотисто-персиковой краской, осветила их факелами, вложив их в изысканные позолоченные держатели, расстелила по коридорам мягчайшие ковры. Серая и неприступная снаружи, тёплая и уютная изнутри. Габриэль маялся в ней, не зная, куда ему деться до назначенного часа, когда ему нужно будет отправиться к Дэн-Салистеру. О том, как пройдёт их первый урок, не-волшебник не волновался.       Бесцельная прогулка привела его в холл, где в будущем должна появиться Кобра-Хранительница. Вместо кобры Габриэля встретило высокое гулкое помещение с витражными окнами, на которых были изображены сражения и события каких-то легенд. Неизменными остались только дети в чёрных платьях с красными вставками. Это были далеко не те платья, что носили кобровцы, но они были очень на них похожи. Несколько раз к Габриэлю подходили знакомиться, он вежливо отвечал, что спешит. Все косились на его волосы, но Габриэль привык к этим взглядам и молча проходил мимо.       В холле Габриэль увидел группу юнцов. Они были увлечены чем-то весёлым и шумным, и Габриэль, заинтересовавшись, подошёл и остановился на небольшом расстоянии. Ребятня окружала белобрысого сверстника, который швырял орехи в крохотную дырочку в центре мишени. Он кидал орехи не просто так, а на скорость. Юноша засекал время на карманном хронометре, а девушка громко считала количество брошенных орехов. Остальные вопили и поддерживали шумное озорство. Меткий отрок ни разу не промахнулся.       Габриэль подошёл ещё чуть ближе. Пригляделся и усмехнулся: главным ловкачом и затейником озорства был никакой не мальчишка, а Аарон! Собрал вокруг себя ребятню и бахвалился даром. Слился с юнцами — сразу не отличишь. Немного позже юноша с хронометром сообщил, что время вышло, а девушка огласила результат. Аарон обернулся. Лицо его, несмотря на весёлую кутерьму вокруг, выглядело серьёзным. Серьёзность прибавила ему лет, и теперь он выглядел на все тридцать, хотя ему было больше сорока.       — На следующем уроке — зачёт на скорость. Надеюсь, технику метания вы запомнили. Мой рекорд вам, конечно, не побить, но можете попытаться. — Он сдержанно улыбнулся. Получив задание, юнцы разошлись. Габриэль остался стоять, и Аарон заметил его.       — Учу мелюзгу, — повседневно объяснил он, прогулочным шагом направившись в сторону Габриэля.       Аарон был одет в тёмный дождевик поверх вчерашнего мундира. Его волосы были непривычно распущены, и приподнятые над лбом пряди мягко струились вдоль скул.       — За последние пару лет в Башню поступило более десяти человек с даром, как у меня, и Дэн-Салистер распорядился организовать отдельный класс под моим руководством.       — Чему учить метких с рождения?       Габриэль был очень рад его видеть и не пытался этого скрыть.       Аарон кинул последний орех через плечо, даже не обернулся. Тот пролетел через центр мишени, стукнулся об стену позади неё и упал на пол к остальным.       — Я учу их правильно обращаться с оружием и вовремя отражать удары. А это, — он кивнул на мишень, — упражнение на выносливость. В бою нужна не только меткость, но и скорость, — он замолк, сложил на груди руки, словно ждал от Габриэля каких-то особых слов. — Ты пришёл мне что-то сказать?       — Я не знал, что вы ещё и наставник. У вас восхитительно получается.       — Спасибо, — Аарон снова замолк. Не опуская рук, не отводя глаз.       Габриэль сперва растерялся, а потом понял: Аарон ждёт извинений. Вчера за уличным столиком Зарейского трактира их беседа о Богине оборвалась невовремя, Габриэль не успел сгладить углы.       — Я не хотел задеть вас своим мнением о религии, — искренне сказал Габриэль. — Верьте во что хотите. Хоть в Богиню, хоть в двух Богинь. Хоть в себя. Я не хотел навязать своё мнение и тем более вас обидеть.       Выслушав, Аарон усмехнулся. Вернее, чуть улыбнулся и шумно выдохнул носом, отчего Габриэлю стало вовсе не по себе, потому что он понял: извинения не приняли. Габриэль заморгал, не зная, куда себя деть. Он внезапно почувствовал себя мальчишкой, который совершил страшный проступок.       — Не догадываешься? — Аарон сделал шаг вперёд. Его крепкий силуэт внезапно показался не-волшебнику сильным и грозным. — В Топи религию. Зачем ты врал о конце света?       Габриэль вскинул голову и ощутил в горле ком. Его ноги приросли к полу, а в груди разгорелся пожар.       — Я хотел вернуть змея. Как можно скорее.       — Чтобы в итоге отпустить его с Маркусом?       — У него был не мой змей!       — Тебе не стыдно?       Габриэль промолчал.       — Я думал, Вестники не врут.       — Я не хотел, чтобы так получилось, но у меня были на то причины, — язык не ворочался. Габриэль мямлил — давненько с ним не случалось такого. Голова сама собой опустилась, ресницы коснулись запылавших щёк. В последний раз Габриэль чувствовал подобное несколько лет назад, когда без разрешения пошёл ночью к пруду, чтобы изучать лягушек, и был пойман соседом. Сосед привёл Габриэля домой, где ему хорошенько влетело. Кажется, Габриэлю тогда было двенадцать или тринадцать…       Каждое слово Аарона стучало молотом по голове.       — Я уже не знаю, где правда, Вестник. Сперва говоришь, что ты родом с Севера, а потом выясняется, что ты не знаешь о Тельзе. Ты не знаешь религии своего же народа и даже названия Мариольского хребта, где, как ты утверждал, есть портал.       — Сколько раз я тебе говорил — никаких ночных прогулок. Что тебе из моих слов не ясно? — похожим тоном говорил в воспоминаниях Габриэля отец.       Габриэль молчал, опустив голову. Грязный, мокрый и виноватый. Из его карманов торчали водоросли, к волосам и к одежде прилип белый пух.       — Ты где так измызгался, почему мокрый? — Раймон принялся щипать с него этот пух, а потом сунул его Габриэлю под нос. — Что это?       Габриэль чихнул.       — Рогоз.       Из его кармана выпрыгнула лягушка.       — Во имя времени! — Раймон драматично схватился за сердце. — Тина! — закричал на весь дом. — Эль опять принёс домой гадость! Неси большой таз! — И вновь обратился к Габриэлю: — Иди в душ. И неделю без сладкого. Ты хоть думай немного, ладно?       — Думать — это не про него, — тут же вставил своё замечание Хорькинс.       Габриэль вскинулся.       — Заткнись!       — Три недели без сладкого, — спокойно добавил Раймон.       И сейчас Аарон отчитывал его как ребёнка. Будь на его месте кто-то другой — тот самый Хорькинс, Дэн-Салистер, Эллиада, да хоть сам Восточный король, — Габриэль бы усмехнулся и ушёл с гордо поднятой головой.       Аарон метал слова, как минуту назад орехи. Слова попадали в цель. Габриэль подставлял себя им, пряча ледяную броню и тьму, что при желании легко могла заполнить его глаза.       — Вот, что я вижу, Вестник, — Аарон к нему наклонился, и Габриэль ощутил робкую необходимость посмотреть на него, а потом вновь опустил глаза, — ты сам запутался в своей лжи. В первую нашу встречу ты показался мне славным. Жаль, очень жаль, — он сокрушённо цокнул и задвинул за ухо светлые волосы. — И благодари Богиню, что мне удалось уговорить Вильзара не надрать тебе зад.       — И три недели без сладкого, — в воображении добавил отец.       Пока Аарон журил его, Габриэль глядел в пол, невольно видя Аарона боковым зрением. И внезапно оно открыло не-волшебнику страшную картину: вместо привычного созерцания старения Аарона, Габриэль вдруг увидел, как Аарон, ещё молодой, рассыпается на осколки. Молодой — и вот уже через секунду мертвец, который миновал важный этап старения. Обычно Габриэль видел так людей, которым не суждено было дожить до преклонных лет из-за болезни или какого-то несчастного случая. Но ещё вчера Аарон виделся Габриэлю стариком. Что изменилось всего за ночь? Габриэль поглядел на него с беспокойством, и Аарон как-то резко умолк.       — Что? — с раздражением осведомился он, наверное, решив, что лживый Вестник сейчас будет оправдываться.       — Я беспокоюсь о вас, — прозвучало неловко и невпопад, но это обезоружило Аарона, и хоть он всё ещё был сердит, гнев его немного смягчился.       — Разберись со своим враньём, хорошо? — он положил руку Габриэлю на плечо, чуть подержал её и опустил, обдав одновременно и жаром, и холодом, а когда Габриэль сделал шаг, чтобы увязаться за ним, Аарон развернулся и резко махнул рукой, мол, стой на месте, не вздумай.       И Габриэль замер, будто его приклеили к полу.       А потом очнулся и разозлился. Не на Аарона. На себя.

***

      Больше Аарона Габриэль не видел. Насколько он знал, Аарон взял отпуск и уехал в Тельзу. Габриэль часто думал о нём и злился на эти мысли. В конце концов, Аарон жил и умер в двадцать четвёртом столетии, и даже к лучшему, что их общение прекратилось. Габриэль не хотел вмешиваться в его судьбу и даже был готов жертвовать собственной потребностью в общении с ним, только бы всё шло своим чередом. К тому же он понимал, кого пытался заменить Аароном, и что сердце его в самом деле Аарону не принадлежит. Первое занятие Дэн-Салистер посвятил знакомству со своим подопечным. Он спрашивал его о дарах и просил продемонстрировать сложные формулы, но не задавал личных вопросов. Единственный вопрос, который можно было отнести к личным, был о змее:       — Так его зовут Чак? Как он у тебя появился? Ты знаешь, каким образом он даёт тебе силу?       Габриэль сказал, что не знает, и спросил Дэн-Салистера, что, может быть, ему стоит отправиться к шиллу за ответом. Дэн-Салистер удивился его незнанию и сказал, что Феникс считает это путешествие нецелесообразным.       — Почему?       — Он говорил, что сам не знает, откуда мог взяться твой змей. А раз сам Бессмертный не знает, то откуда знать шиллу?       — Разве Феникс знает всё обо всём?       — Нет, но о мире духов он знает больше всех нас.       Подумав, Габриэль кивнул и более к этой теме не возвращался. Он давно смирился с тем, что большинству его вопросов не суждено получить ответы.       Теперь Габриэль каждый день приходил к Дэн-Салистеру и обращался к нему, как было принято, «господин учитель». В его кабинете с огромным окном всегда мирно горел камин и было жарко. Габриэль терпел неудобства и читал книги, что давал ему старец, переписывал тексты, отвечал на вопросы. Они беседовали об устройстве планет и мира, о шиллах и о религиях. Габриэль всё ждал, когда Дэн-Салистер спросит, откуда он, Габриэль, родом, где сейчас находится его семья и почему Габриэль в столь молодом возрасте столько знает и умеет быстро читать. Но старец его ни о чём не спрашивал. Габриэль нервничал и даже однажды спросил — почему? Разве не интересно? Дэн-Салистер словно его не услышал.       — Хочешь, расскажу тебе о том шилле, который создал статую с Розой?       Габриэль устало кивнул и приготовил дневник. Он записывал многое из того, о чём рассказывал его наставник. Эта информация ему казалась ценнее учебников по истории, потому что звучала из первых уст.       Заметив, что дневник Вестника скоро кончится, Дэн-Салистер подарил ему очень похожую записную книжку.       — Эти книги я собирал по всему свету, когда был молод и мог путешествовать, — сказал он, указав взглядом на записную книгу Габриэля. — Не беспокойся, Феникс взял её для тебя с моего разрешения. А сейчас я дарю тебе вторую.       Книга была тёмно-зеленого цвета с золотым тиснением.       Помимо учёбы, Габриэль помогал старцу. В силу возраста Дэн-Салистеру было тяжело заниматься рутиной, и Габриэль вытирал пыль с полок и книг, следил за уровнем чернил в чернильнице и чистил письменные перья, для ускорения работы пользуясь волшебством. И всё же Габриэлю многое сделалось безразлично, он остыл, охладел и обучался как по инерции. Летел сквозь науку, как стрела, пущенная давным-давно чьей-то железной волей, постепенно всё замедляясь и теряя к учению интерес. Он держался особняком, переписывал тексты, отвечал на вопросы. Ему были доступны к чтению абсолютно все книги Башни, но сердце его уже не горело.       Больше всего Габриэля интересовали книги о тёмных духах. Или Габриэлю казалось, что они ему интересны, ведь надежда спасти отца с каждым днём становилась всё призрачней.       Так прошло две недели.       Габриэль не покидал Башню, не видел никого из старых знакомых, даже Феникса. Принцесса и Маркус отправились в далёкое путешествие и до сих пор не вернулись. А может, вернулись, но скрывались от короля. Габриэль не интересовался. Дни летели за днями.       Однажды лёжа в постели, Габриэль держал змея в вытянутых руках и крутил его, рассматривая со всех сторон. Змей изгибался, пытался уползти. Змей как змей. Белый. От головы до хвоста гладкий, от хвоста до головы шершавый. Зубов нет, но при желании они появляются. Глаза чёрные и косые. Язык длинный. Розовый. Умеет пищать.       — Кто ты? Скажи мне, кто ты?       Воспринимая всё за игру, змей вгрызся в его большой палец. Мусолил в беззубой пасти, в которой даже не было слюны.       — Ты подзывной, разве нет? — спросил он. — Чак? Ты подзывной? Кто тебя подозвал? Сама Богиня вручила не-волшебнику змея лично?       — Я не проходил ритуал. Я не маг. И не жрец, — утвердительно сказал Габриэль. Чак, соглашаясь, пискнул.       Габриэль покружил его над головой. Змей сплюнул ему на лоб еловую шишку. Габриэль поморщился, шишка скатилась с кровати и упала на пол. Змей хотел за ней поползти, но Габриэль удержал его за хвост, намотал на руку и сунул под одеяло. Змей заворочался, обвил хвостом Габриэлю бедро, вытянулся, зачем-то пожевал Габриэлю ухо и притих. Габриэль засыпал, когда к нему постучали. Затем дверь открылась, и в комнату вместе с гостем проник тусклый мерцающий свет.       — Извини, что так поздно, но это важно, — сказал тот, кто стоял на пороге. Габриэль узнал голос Феникса. — Аарон пропал.       Габриэль спросонья не понял, о чём тот говорит. Фениксу пришлось повторить, и Габриэль сел, а сонный Чак скатился в складки одеяла.       — Его ищут уже неделю, — тревожно рассказывал Феникс. — Он взял отпуск и поехал в Тельзу. Я подумал, что, может быть, ты знаешь, где он? Я видел, что вы говорили с ним незадолго до того, как он покинул Башню.       Аарон. Габриэль не переставал о нём думать на протяжении всех этих дней и корил себя за сентиментальность. Новость Феникса его встревожила.       — Не знаю. С ним не могло что-то произойти по дороге?       — Нет. Он провёл пару дней с семьёй, а потом собрался и ушёл. И никому ничего не сказал. Он до сих пор не вернулся. Я застал членов его семьи очень обеспокоенными. Я ни в чём тебя не виню, лишь предполагаю, что ты мог знать о его планах. О чём вы тогда говорили?       — О религии, — слукавил Габриэль. — Какая разница?       — Мне показалось, вы оба были расстроены.       — Это никак не связано.       Феникс поблагодарил его за ответ и ещё раз извинился за беспокойство. Габриэль снова лёг. Ему вновь вспомнилось видение, в котором молодой Аарон рассыпался в прах. Сон отступил. К мыслям подкатила тревожность.       Не нужно вмешиваться в историю!       Габриэль зажмурился, пытаясь вытеснить мысли. Но что если непоправимое уже произошло? Габриэль нервно выдохнул, отбросил одеяло и растормошил спящего змея. Схватил его, сонного, расположил на плечах и прокричал, выглянув в полумрак коридора:       — Я знаю, куда он пошёл! Я сейчас выйду. Жди!