Дневники архимага. Трилогия. (Все книги в одной)

— Как тебя зовут?

— Архимаг Равновесия.

— Необычное имя. А я Аарон. Ты что, впервые верхом?..

Двадцать лет назад.

       День был погожий и солнечный, в меру прохладный, по-Рассветному свежий. На Зарейской площади собралось много народа. Город украсили цветными флажками и розами, ведь сегодня был особенный праздник, а роза была его символом. Мостовую, по которой вот-вот должна была проехать ожидаемая карета, усыпали розовыми лепестками, музыканты готовились играть туш. Появление Вестника — это всегда праздник. Вестников почитали, их жизнь считалась священной. В их честь в Зарее устраивали празднества, а о прибытии Вестника на проверку оповещали всех не позднее, чем за месяц, чтобы в Зарею успела приехать высшая знать и все, кто хотел услышать пророчество первым.       Люди толпились на улице и на балконах, для важных персон выделили особые места прямо напротив статуи. Вскоре на мостовой показалась карета, запряжённая тремя грациозными белыми скакунами с фиолетовыми ленточками в ухоженных гривах. Бубенцы на дугах весело пели. Карета остановилась, сверкнув фиолетовым боком, испещрённом ярко-жёлтыми звёздами. На дверце кареты красовался сверкающий полумесяц. Гул стих, толпа расступилась. Вестник прибыл из Полумесяца, с земель мудрецов, а значит, он умел писать и читать, что отличало его от предыдущих Вестников.       Стражи просили людей не толпиться. Из кареты вышла важная дама с седыми, убранными в пучок волосами. Невысокая, со строгим лицом и в очках с толстыми линзами. Своей пышной юбкой она закрыла молодого Вестника, который стёк с сидения следом за ней. Из кареты вышло ещё несколько человек с полумесяцами на одеждах, но на них уже не обращали внимания. Перед тем, как сдвинуться с места, пожилая дама крепко обняла Вестника и что-то прошептала ему на ухо. Эти объятия не выглядели родственными или дружескими, дама просто придавила Вестника сухонькой ручкой, а Вестник закивал и что-то промямлил в ответ.       Под торжественную музыку стражи повели Вестника к статуе. Волхвы принесли ему деревянный ящик, и Вестник встал на него, чтобы людям его было лучше видно. Он был одет в ученическую форму — тёмную мантию в крошечных звёздах и с полумесяцем на спине, который значил, что это не просто ученик Башни, а студент старшего курса. Молодой Вестник не обращал внимания на толпу. Ни на кого не глядя, он уверенно коснулся Розы, которую держала в руке статуя Богини, и, когда Роза ожила и раскрылась, ни капли не удивился, лишь поморщился, потому что музыканты заиграли особенно громко. Только после всего он повернулся к толпе, чтобы люди наконец на него посмотрели.       Вестник был статен, бледнолиц и высок, он выглядел не старше двадцати. Пшенично-русые волосы касались плеч, тонкие прядки, убранные от лица, крепились сзади заколкой. Причёска делала его лицо открытым, а мягкий изгиб бровей придавал чёрно-карему взгляду приветливое выражение. Под музыку и аплодисменты волхвы надели на него жетон со сверкающей гравировкой. В знак признательности Вестник чуть склонил голову. Затем волхвы вручили ему рупор, чтобы он озвучил пророчество. Музыканты перестали играть.       — Назови своё имя, — торжественно потребовал волхв, давший Вестнику жетон.       — Меня зовут Аарон Манриоль, — без смущения представился Вестник.       Волхв попросил его озвучить пророчество. Аарон глянул в толпу, где стояли простые люди и представители королевств, встретился взглядом с женщиной, вместе с которой приехал, опустил глаза и внезапно потупился. Это было на него не похоже. Важная дама, всем известная как Альфа Масениал, смотрела на него так, будто взглядом пыталась стянуть с него кожу.       — Богиня передала мне, что, если мы не вернём старую религию и будем убивать обездаренных… придёт архимаг равновесия… он сам так себя назовёт… — вопреки ожиданиям, Вестник мямлил. — Этот архимаг… если мы его не послушаем… — он замялся, а потом неуверенно опустил рупор, поморщился, беззвучно пробубнил себе что-то под нос.       В толпе постепенно нарастал гул, кто-то выкрикнул: «это всё?!» Кто-то прокричал, чтобы Вестник не волновался.       Аарон поджал губы и снова посмотрел на Масениал. Она выразительно подняла брови.       — Если мы не решим проблему с обездаренными, он придёт… — повторяясь, Аарон монотонно бубнил пророчество, нервно морщился и поправлял волосы. Голос звучал хрипло и сдавленно, даже с рупором его было плохо слышно. — Этого человек примут за Вестника, но он им не будет. Вернее, будет, но не совсем. И когда он коснётся Розы, Роза раскроется, но вместе с Розой из рукава Богини… Я сказал рукава? Я имел в виду, что… ээ… — он снова сбился и шумно втянул в себя воздух. Масениал подавала ему какие-то знаки. Аарон снова замолк, но собрался с духом и коротко произнёс: — Простите, я не могу.       Люди заохали, даже писарь, что безустанно скрипел пером, отвлёкся от свитка и поглядел на Вестника.       — Мне запрещено говорить пророчество, — вдруг решительно заявил Вестник, и его голос неожиданно прозвучал звучно и громко.       Когда он поднял подбородок, в его бойких тёмных глазах все заметили особенный блеск. Всем сразу сделалось ясно: Вестник изначально не волновался и не был смущён, его тревожило нечто другое. И теперь, когда он заговорил своим обычным голосом, его было слышно без рупора, хотя он не прикладывал к тому усилий.       — Потому что оно очень подробное. И страшное. Оно напугает вас всех, и вы не сможете его изменить, если к тому времени мы не откроем хотя бы один портал. Каких-то десять учёных сейчас бьются над этой задачей, но у них за эти несколько сотен лет так и не получилось открыть ни один! И никто не задумывался: что, если порталы открываются не заклинаниями, а… верой? Мы утратили веру, и поэтому мы не можем открыть дорогу в мир, в существование которого никто не верит! Иначе как всё это объяснить? Поднимите руки, только честно, кто из вас верит в существование Материка?       Краем глаза Аарон глянул на сопровождающих его людей, что стояли за спиной Альфы Масениал, и на всякий случай спрыгнул с ящика, на котором стоял. Делая вид, что шагает из стороны в сторону, он играл на публику, незаметно перемещаясь в противоположную от «полумесяцев» сторону. Хитрый Вестник незаметно увлекал толпу за собой и скрывался за ней. Он пятился, говоря то, что ему было дозволено, и стражи Полумесяца не действовали, ожидая команды.       — Мы сделали очень много плохого. Мы убивали даже за самую маленькую провинность, и Богиня нас наказала: выпустила дьявола, он стал воровать дары. С каждым годом обездаренных становилось всё больше, но вместе с этим Птица принёс весть, что существует мир, в котором люди не имеют даров, а следующий Вестник поведал нам, что в тот мир появились проходы. Это была подсказка, что делать, чтобы исправиться: объединиться, попытаться эти проходы открыть, а мы проигнорировали её и продолжили убивать. Богиня не сказала, как открыть портал, не от злобы на нас.       Тёмный взгляд привораживал всякого, на кого смотрел на Аарона, а он намеренно заглядывал людям в глаза. Круг сузился. Даже стражи, обязанность которых заключалась в том, чтобы держать толпу на расстоянии, поддались магнетизму Вестника и устремились за ним.       — Нет никакого секретного ключика. Есть только вера, которую мы утратили. Если Тэо вновь станет Тэо, а не огрызками королевств, если люди снова пойдут за Вестниками, как это было в старые времена, если мы забудем новое толкование Священной Книги… — Аарон споткнулся, но продолжил пятиться, — порталы откроются сами. Это всего лишь мой домысел, но я не слышу, чтобы Богиня с ним спорила.       — Домыслы нам не нужны. Расскажи подробнее о Вестнике-архимаге, — попросил спешно записывающий слова Вестника писарь.       Аарон был уже далеко от Масениал и не видел знаков, которые она ему подавала, поэтому заговорил ещё решительнее и смелее:       — Вестник явится как гром среди бела дня, архимагом равновесия себя объявит, и о нём узнает весь мир, — он уже не глядел в сторону «полумесяцев». — На нём будет метка. Её невозможно будет ни вырезать, ни стереть. И сила у него будет, страшно сказать, какая! Он сможет повелевать мертвецами и убивать одним только взглядом… Во сне я видел, что Роза раскрылась. И я спросил: «Это Вестник?». И мне ответили два голоса одновременно. Один голос произнёс «да», а другой «нет». Потом мне приснилась змея. Две змеи. Одна была белой, а другая, чёрная. Белая змея была с ним, чёрная выползла из рукава…       Аарон запнулся, вдруг почувствовав укол где-то в районе шеи, словно его ужалил шмель. Он ощупал место укола, а потом перед глазами всё поплыло. Аарон уронил рупор и без чувств упал на усыпанную лепестками роз мостовую.

***

      Очнулся Аарон в тусклой келье главного Зарейского храма, где пахло пергаментом и пылью, а на стеллажах стояли толстые рукописные фолианты. Рядом с ним находилась Альфа Масениал и сопровождающие их люди из Башни. Аарон быстро пришёл в себя и понял, что его намеренно усыпили. Масениал выглядела обеспокоенной и раздражённой.       Аарон сел. С его волос упала заколка.       — Я не могу! — с жаром воскликнул он, не дав Масениал заговорить первой. — Мне вверено пророчество, я должен передать его людям! Это моё призвание, мой долг!       — Вестник!       Аарон замолк, пылко на неё глядя, щёки его горели возбуждённым юношеским румянцем.       — Это рискованно, Аарон. Мы с тобой уже всё обсудили.       — Я не называл имён. Я не сказал ничего из того, что вы мне запретили.       — Потому что мы вовремя тебя усыпили. Думаешь, я не заметила, как ты хитро пошёл в противоположную от нас сторону, как прикрылся толпой? Нам пришлось пойти на крайние меры. У тебя не кружится голова?       — Нет!       Аарон сперва огрызнулся, а потом прислушался к себе и почувствовал головокружение, но говорить об этом не стал. Да и какой смысл, если Масениал всё равно могла прочитать его мысли?.. Она села рядом. Она не ругалась, хотя Аарон видел, что она держится из последних сил.       — В твоём пророчестве упоминается наш Полумесяц и Дэн-Салистер, такая точность людям ни к чему. Запад — островок мира среди хаоса войн. Разве ты хочешь, чтобы к нам нагрянули люди в поисках архимага?..       Аарон замотал головой.       — Я же не сказал, что люди будут превращаться в жутких существ, не сказал, что зло обоснуется в нашей Башне, а потом распространится по всему миру, не сказал, что до появление архимага осталось всего пара десятков лет…       — Но ты пошёл на хитрость, чтобы успеть сказать, разве нет?       Аарон ничего не ответил. Профессор неожиданно погладила его по голове.       — Я слишком хорошо тебя знаю.       Когда в келью вошёл писарь, Масениал обратилась к нему:       — Запиши всё, что сейчас расскажет этот Вестник. Заверь пророчество печатью, и мы заберём его с собой.       Писарь глядел на неё растеряно.       — Так не положено! — возмутился он, и стражи с полумесяцами на одеждах направили на него обнажённые копья.       — Я обо всём позабочусь. Альфред, просто сделай свою работу. Аарон? Мы тебя слушаем.       Аарон кивнул и тихо заговорил под скрип едва поспевающего за его речью пера.

Настоящее время.

      Они ехали сквозь охваченный безвременьем лес и молчали. Солнце стояло в зените, это был бесконечный день. Дорога стала подниматься, серебром подсветились верхушки гор. Лес стал редеть, за его кустами уже встречались овраги и маленькие пещерки, крохотные входы и выходы сложной системы Мариольских пещер. Феникс восхищённо оглядывался, словно видел заснеженные и покрытые льдом деревья впервые. Привстав в стременах, он смотрел направо, налево, вверх, где под небом смыкались покрытые тонким слоем льда листья. Кристально-прозрачные льдинки ослепительно мерцали в застывшем свете замершего в зените солнца. В Безвременье стояла мёртвая тишина, нарушаемая редким и тихим звоном невидимых колокольчиков.       Габриэль, в отличие от Птицы, не оглядывался по сторонам, а смотрел прямо перед собой. Миражи бокового зрения в Безвременье исчезли, и он видел лес, каким он был: зелёно-жёлтым и солнечным, а временной лёд усиливал его красоту. Деревья не чернели, а сучья не превращались в обросшие паутиной коряги, и так легко было смотреть в одну точку, не видя подступающей с боков тьмы.       Лес озарила вспышка. Габриэль встревожился, а потом догадался поглядеть вверх. На ярко-синем фоне холодного неба кружила рыжая птица. Широко раскрыв крылья, она плавно парила над лесом, то снижаясь, то поднимаясь. Когда птица снижалась, льдинки начинали переливаться различными оттенками оранжевого, и вокруг становилось волшебно; когда птица поднималась, лед окрашивался в едва золотистый. Отставший конь топтался на месте и ждал своего ездока.       Немного позже Феникс вернулся. Радостный и ошалелый. Его накидка слегка светилась, и Габриэль вдруг увидел, что бахрома на его рукавах очень похожа на крылья, а ткань камзола (или во что он там одет?) плавно перетекает в перья, какие бывают у птиц в хвостах, и, сколько ни приглядывайся, не разберёшь, где заканчиваются перья и начинается ткань.       Взлохмаченный, недопревратившийся Феникс смотрел на Габриэля широко распахнутыми от восторга глазами.       — Как ты это сделал?!       — Это у тебя хвост? — бестактно спросил не-волшебник, а потом подумал, что может быть, для Птицы, этот вопрос такой же обычный, как вопрос «как прошёл день?»       — Где? — Птица обернулся.       Вместо перьев Габриэль снова видел одежду, хотя он был уверен, что перья ему не привиделись.       — Расскажи, как ты всё здесь заволшебствовал? — расспрашивал Птица.       Габриэль не ответил, но улыбка всё же тронула его губы.       — Расскажи! — Феникс ехал, стараясь не отрывать от его лица взгляда, уж очень понравилась ему эта улыбка — хитрая, немного игривая, как у доброго сказочника, который спрятал за спиной сладость. — Расскажи!       Габриэль некоторое время молчал, наслаждаясь его любопытством, а потом начал рассказывать. Его спокойный чуть шепчущий голос мягко зазвучал под тонкое пение невидимых колокольчиков. Он не упоминал в своём рассказе дневники архимага. Он рассказал, как жил с Арисом и любил смотреть на часы, что висели над воротами его школы. Он рассказал, о чём думал, глядя на них, и о том, как однажды спас обездаренную. Её хотели сжечь на костре, а Габриэль остановил время и увёл её.*       Габриэль говорил о времени как о процессе, на который можно воздействовать, и как об окружающей среде, внутри которой происходят другие процессы, подчиняющиеся времени. Он объяснял особенности управления временем так, как понимал их сам, используя самые простые слова, словно перед ним лежала книга, написанная на чужом языке, и он читал её вслух, переводя текст с чужого языка на родной. Негромкий голос звучал убедительно и спокойно. Не отрываясь от рассказа, не-волшебник поглядывал на притихшего в седле Феникса. Шестнадцати-(семнадцати?)-летний юнец с непослушными кудряшками-кучеряшками, в непонятной одежде и босиком. Его юный вид вызывал недоверие к пониманию им такой сложной темы.       Когда Габриэль завершил долгую лекцию, они какое-то время ехали молча, а потом Феникс очень тихо сказал:       — Ты мог бы стать хорошим учителем.       Когда они встретились взглядами, на месте мальчика Габриэль увидел древнего духа с кострами на доньях зрачков. Может быть, так горели прожитые Фениксом тысячелетия?..       — Если ты умеешь влиять на скорость времени, почему бы нам его не ускорить, чтобы скорее добраться до Аарона?       Феликс спросил, прищурившись. Спросил так, будто знал ответ. Габриэль тут же это заподозрил, но открытость и любознательность Птицы растопила его. Ему льстило, когда кто-то интересовался тем же, чем интересовался он, и Габриэль делился знаниями, если спрашивающий казался разумным и не задавал глупых вопросов.       — Тогда лучше ускорить не время, а нас.       — Это же опасно.       — Откуда ты знаешь?       — Предполагаю.       Габриэль не стал говорить, что жалеет, что не додумался остановить время в самом начале их путешествия, но, кажется, Феникс догадался, о чём он думает, потому что весьма проницательно (хотя и невпопад) отметил, что все иногда ошибаются.       — Безвременье — самая безопасная зона, — рассказывал Габриэль. — Если время замедлить, то вместе с ним замедлишься ты. А если ускорить и сильно разогнать, то, теоретически, можно умереть от голода, потому что тело ускоряется, а мысли нет. Всё вокруг быстро движется, а силы льются, как будто в тебе сквозная дыра. Ты успеешь только осознать, что надо поесть, но не успеешь этого сделать, потому что не сможешь контролировать тело в таком быстром темпе, и умрёшь раньше, чем успеешь подумать.       — Умрёшь...! — Феникс сперва фыркнул, а потом смутился, вспомнив, что для человека смерть страшна и необратима. — Если при ускорении времени мы ускоряемся, а при замедлении — замедляемся, почему тогда мы не замерзаем внутри Безвременья, как всё вокруг?       — Когда время останавливается, тот, кто его остановил, шагает как бы за рамку и находится вне самого времени. Если не вдаваться в подробности, мы с тобой находимся в параллельном измерении, где время для нас существует. Это не совсем верно, но сойдет, как метафора.       — А разве нельзя так же шагнуть в это «измерение» при ускорении времени? Например, чтобы скорее дождаться какого-нибудь события?       Габриэль помотал головой.       — Нельзя. Столкнутся два процесса: скорость течения времени и скорость твоего взросления и других физиологических процессов, то самое параллельное измерение. Я ведь сказал, что параллельное измерение — это метафора? При ускорении или замедлении времени, процесс, который сильнее — время, вытесняет более слабый — тебя. И ты либо подчиняешься общему потоку, либо отпускаешь временной «хвост». А когда время, сильный процесс, стоит, столкновения не происходит, и мы можем внутри Безвременья спокойно передвигаться, — сказав об этом, Габриэль про себя добавил, что, будь у него возможность, он бы ускорил время, чтобы скорее встретиться с архимагом.       — Ты сожалеешь, что не можешь ускорить время, — чутко заметил Феникс. — Почему?       Так и не дождавшись ответа, Феникс соскользнул с темы, вновь превращаясь из проницательного духа в любознательного подмастерья:       — А почему всё вокруг покрыто льдом?       — Это временной лёд — метафора во плоти, занимательная вещица…       — Невероятно. Я прежде никогда не видел этот дар в действии.       — Это не дар, — сказал Габриэль. — Думаю, то, что я сделал со временем, может сделать почти каждый волшебник, кто имеет отношение к управлению каким-либо процессом. Меня утомил этот разговор. Лучше поведай мне, Птица, куда попадают души самоубийц?

Двадцать лет назад.

      В кабинете Дэн-Салистера было очень светло и жарко. Огромное окно служило вратами для солнца, которое выжгло здесь всё: и старинные фолианты, и статуэтки на полках, и самого мудреца. Убери его пышные одежду и густую бороду, и перед тобой явится сухонький, едва дышащий старичок. Представляя его именно таким, Вестник, сидевший напротив, напряжённо тянулся к нему через стол, чтобы проверить, не помер ли старый наставник, когда Дэн-Салистер переставал говорить. Вестнику было душно, и он молился обеим сторонам Богини, чтобы как можно скорее отсюда уйти.       — …не длиннее плеч. Ты меня понял, Аарон?       Аарон кивнул. Нелегко было расставаться с мечтой о путешествиях и о причёске ниже лопаток, но Дэн-Салистер не оставил Аарону выбора.       Аарон любил приключения, а приключения любили Аарона.       После первого очень реалистичного сна, где Богиня с ним говорила, он проснулся, будучи очень воодушевлённым, но в последующие дни его грандиозные планы медленно рушились запретами Полумесячных мудрецов. Они не хотели огласки того, что ученик их Башни стал Вестником, но необходимость подтвердить статус Аарона (дабы иметь основание ему верить) обязывала их привести его в Зарею. Зарейские волхвы, в свою очередь, обязывались сообщить о появлении нового Вестника миру, и мудрецы Полумесяца не могли этому помешать. Они лишь договорились с Аароном, чтобы он не рассказывал лишнего.       Аарон понимал их беспокойство. Запад был дорог ему так же, как и родные Северные края, и Мариольские горы, и мирный Исталый залив. Он не хотел, чтобы в его второй дом хлынула человеческая жестокость, но в то же время сердце тянулось к исполнению своего долга — сама Богиня вверила Аарону Слово! И Аарон не хотел её разочаровывать.       — Будут домыслы, будут проблемы. Ты должен молчать. Люди рано или поздно явятся сюда, чтобы найти и убить архимага. Решат, что мы его прячем. Это наш дом, новоизбранный Вестник Аарон. И мы должны его защитить.       — В первую очередь, наш дом — Тэо.       Аарон пытался спорить. Когда Дэн-Салистер потребовал жетон, Аарон послушно снял его, но в последний момент удержал за цепочку. Мгновение назад жетон — символ избранничества — ощущался приятной тяжестью и грел сердце, а теперь на его месте осталась холодная пустота.       — Можно, он останется у меня? — осмелился робко попросить Аарон. — Клянусь, его никто не увидит!       Но Дэн-Салистер был неумолим.       — Отдай жетон, Аарон.       Аарон нехотя отпустил цепочку.       — Теперь можешь идти на занятия.       Аарон вышел в коридор и внезапно замёрз. После жаркого кабинета Дэн-Салистера воздух здесь показался очень холодным, но ощущение быстро прошло.       Аарон знал, что в Башне ведутся беседы. За спиной шептались и ученики Полумесяца, и профессора. Аарон делал вид, что не замечает. Каждую ночь ему снились длинные волосы и жетон на груди, снились путешествия и выступление перед толпами. Просыпаясь, он первым делом ощупывал грудь, спросонья ему казалось, что он чувствует прохладу жетона.       Ему было запрещено говорить о том, что он Вестник, даже друзьям. Все считали, что Аарону просто приснился сон, из-за которого мудрецы подняли переполох и повезли Аарона на проверку. После инцидента на площади те, кто был с Аароном, сообщили учащимся Башни, что Аарон не получил подтверждение статуса, и над Аароном стали смеяться.       Среди присутствующих на церемонии в Зарее не нашлось ни одного свидетеля. Все утверждали, что Роза так и осталась каменной, а недовестник уехал с позором.       — Аарон разговаривает с Богиней, — смеялись ребята. — Что тебе говорит Богиня, Аарон?       Зачинщиком многих шуток был приятель и сосед по комнате Аарона — Каар. Аарон ложился спать и просыпался под его колкие реплики о скором нашествии людей-полудемонов. Аарон не считал это смешным.       — Я действительно Вестник! Масениал наложила на всех свидетелей запрещённое заклинание, которое меняет воспоминания. Как ты можешь смеяться, когда знаешь, что всё, что я сказал — правда?! Ты же подслушивал за конклавом!       Аарон не обижался, он был озабочен. Все его мысли сосредотачивались на том, как изменить пророчество и не допустить появление архимага. Казалось, всё просто: нужно открыть портал, и тогда архимаг не придёт. Аарон был уверен, что вера человечества в существование Материка — единственный способ открыть порталы. Мудрецы Башни не сходились во мнениях, некоторые уверяли, что вера антинаучна, а существование волшебства и даров объясняли особенностями связи энергии человека с энергиями природы.       Аарон клялся, что если его отпустят разносить пророчество, он не будет говорить о Башне, упоминать пугающие подробности о волшебниках-демонах, и уж тем более ничего не скажет о Дэн-Салистере. Он уверял, что будет призывать людей верить в существование Материка и только, но мудрецы не верили ему. Да что мудрецы — сам Аарон себе не верил.       Каждую ночь ему снился архимаг. Аарон разговаривал с ним, но, когда просыпался, не помнил ни разговора, ни лица архимага. Когда Аарон ел, умывался или сидел на занятиях, он слышал нежный, вкрадчивый голос Богини. Она говорила с лёгким укором:       — Что же ты сидишь здесь, Аарон, куда ты дел свой жетон?       Аарон тёр ухо и прикрывал лицо шторкой пшенично-русых волос.       — Мне запретили. Нельзя.       — Кто тебе запретил? Я? Вспомни, кто ты есть. Вспомни, какими качествами ты обладаешь, подумай, где и как можешь их применить. Ты один из миллиарда человек, кому я доверила своё Слово. Подумай об этом, Аарон, я не просто так избрала тебя.       И Аарон начал говорить о пророчестве тайно. Во время каникул и на выходных он отлучался из Башни, врал, что хочет повидаться с семьей, а сам странствовал по городам Тэо. Когда его просили показать жетон, Аарон показывал обычную железку. По форме она была схожа с жетоном и не имела гравировки (Аарон показывал её издали), но люди всё равно верили ему, поддаваясь чарам обаятельной Манриольской улыбки.

Настоящее время.

      — Мне не нравится этот вопрос.       — А мне — отсутствие на него ответа.       Они снова ехали молча. Прошло достаточно времени, прежде чем Феникс начал говорить. Он рассказал одну историю, затем другую, но Вестник, кажется, его не слушал.       — Снова меня игнорируешь?       Габриэль не ответил. Феникс закатил глаза и вздохнул.       — Ладно. Я тебе расскажу. Души самоубийц оказываются за кулисами нашего мира. В Закулисье нет времени, вернее, оно там другое. Оно движется хаотично и переплетается с разными измерениями. Только я знаю, как правильно перемещаться по Изнанке, чтобы не заблудиться, но и мне бывать там опасно. Души могут встретить друг друга, но чаще скитаются в одиночестве. Их боль в разы сильнее, чем та боль, что вынудила их покончить с собой, — он помолчал, скользя по не-волшебнику таким взглядом, будто пытался вскрыть невидимую обёртку и заглянуть внутрь. — В некоторых измерениях Закулисья обитают злобные сущности. Они охотятся за душами. Они их едят. Но так как души бессмертны, после «съедания» они попадают в самые низы Топей, где их ждут большие муки, которым не будет конца. Меня очень беспокоит, что ты спрашиваешь меня об этом.       Габриэль слушал его очень внимательно.       — Самоубийцу можно спасти? Например, вернуться в прошлое до того, как он умер, и попытаться отговорить?       — Вернуться в прошлое из настоящего, в котором человек уже мёртв? — уточнил Феникс. — И кого ты собираешься отговаривать? Живого мертвеца? Даже если ты отговоришь его, он всё равно останется мёртвым. Потому что он мёртв в твоём настоящем. И жив только для тебя — в крохотном временном отрезке, куда ты переместишься. Даже если ты его отговоришь, он всё равно умрёт в час своей смерти. Упадёт и больше не встанет. В путешествии во времени невозможно изменить чью-то жизнь или смерть. Потому что всё уже случилось, и, как бы ты не старался, значимые события не будут изменены.       Его слова раскололи сердце не-волшебника на тысячи острых осколков.       — Теоретически, — рассуждал Птица, не замечая, с каким звоном осыпаются эти осколки. — Если бы некто из будущего переместился в прошлое, он видел бы вокруг себя одних мертвецов. Вернее, люди казались бы ему мертвецами. Потому что это человек переместился во времени, а не огромный пласт времени обернулся вспять и обнулился… Эй? Всё нормально?       Феникс говорил с Габриэлем его же словами, простым языком объясняя сложные вещи, и в какой-то момент Габриэлю показалось, что Феникс знает о путешествиях во времени куда больше, чем он. «Зачем тогда он так подробно меня расспрашивал?»       — Ты хочешь сказать, что существует способ развернуть и обнулить само время? Отмотать до определённой точки и изменить ход истории? — уточнил Габриэль.       Феникс почему-то испугался.       — Нет! Нет, это невозможно. Такого не может быть, это может сделать только Богиня… Н-наверное, только она. Или… — сощурился он, — ты и на такое способен?       Он так разволновался, что ему с трудом удавалось скрывать эмоции.       — Нет, — утешил его Габриэль. — Такое мне не под силу.       И задумался.

Двадцать лет назад.

      Аарон любил путешествия и долгие дороги, любил спать под открытым небом, а в непогоду проситься на ночлег к незнакомцам. Любил встречать рассветы где-нибудь в поле, любил чёрствый хлеб и обжигающий чай. Он любил падать с ног от усталости, ездить верхом, искать созвездия, стрелять из лука, разговаривать шёпотом, громко смеяться, собирать вокруг себя толпы, убегать от волхвов, которым не удавалось увидеть его имя на фальшивом жетоне. Феникс иногда путешествовал с Аароном и его друзьями, которые помогали ему разносить пророчество. Феникс не участвовал в его распространении, так как не имел права вмешиваться в ход истории.       Аарон был Вестником, каких барды воспевали в балладах.       Аарон очаровательно улыбался и со всеми был дружелюбен — это помогало ему вести людей за собой.       Аарон был сообразителен и хитёр — это помогало ему держать походы в тайне почти два года.       Аарон любил свободу и приключения, а они отвечали взаимностью Аарону. Это помогало ему не отступать.       Так продолжалось до тех пор, пока однажды в Башню не пришёл посол Севера с вопросом о том, не появился ли ещё предсказанный архимаг и не скрывает ли архимага Дэн-Салистер в своей Башне. Он доложил, что народ очень взволнован и, по слухам, в Нотвилле, маленьком военном городке, готовят отряд, чтобы пойти на Башню.       — Люди уверены, что архимаг здесь, и вы его прячете, — доложили послы.       Так тайная операция Аарона была раскрыта и сорвана. Мудрецам Полумесяца кое-как удалось убедить послов, что Аарон просто мнит себя Вестником. Все в Башне это подтвердили, а Аарону пришлось подыграть. В Зарейском архиве не нашлось ни его предсказания, ни именного жетона. Даже свидетелей не нашлось. А по Тэо разнеслась весть, что последние два года им пудрил мозги самозванец, страдающий от недостатка внимания.       Аарона наказали. Его никто не порол и не обходился с ним грубо, но Аарон страдал так сильно, что по сравнению с наказанием порка казалась ему детской шалостью. Когда приходили профессора, Аарон падал им в ноги и молил, чтобы его побили розгами или поставили на горох, только бы сняли заклинание, и он смог выйти из комнаты. Заклинание не позволяло Аарону даже высунуться в окно. Он ходил кругами по комнате. Друзья от него отвернулись, теперь и они считали, что Аарон всем врал. Только Каар знал правду, потому что подслушивал разговоры профессоров.       Аарон слышал в голове голос Богини, видел особые сны, метался в постели, но уже ничего не мог предпринять. Он мужественно принимал наказание и однажды, когда Каар спросил, будет ли Аарон дальше пугать людей, упрямо ответил:       — Не отступлюсь.       Каар передал его слова мудрецам, а те продлили наказание ещё на месяц. Аарон лежал на полу и думал, что сходит с ума. Когда срок наказания подошёл к концу, Каар снова пристал к Аарону с чередой глупых вопросов.       — Я завтра, нет, сегодня же поеду в Зарею и получу новый жетон, — заявил ему Аарон. — Иначе нам всем наступит конец.       — Я скажу Дэн-Салистеру, что ты неисправим.       — От этого ничего не изменится. Мне продлят наказание, но они не смогут держать меня в этой комнате вечно. Скажи, и пусть они убедятся, что им меня не сломать.       И Каар снова всё рассказал. Но так как заклинание завершило срок действия, Аарон успел сбежать и спрятаться до того, как в комнату явились профессора. Он решился убежать ночью, без еды и вещей, с твёрдым намерением, что в Башню он более не вернётся.       Дождавшись сумерек, он пошёл к запасному выходу, а там его уже поджидал Каар. Увидев его, Аарон испугался и вскрикнул. Каар и при свете выглядел жутко: высокий, сутулый, с невыразительным бледным лицом. В темноте он был похож на вампира.       — Я так и знал, что ты пойдёшь здесь. Вернись в спальню. Нам не нужны неприятности.       — Ты не понимаешь! — кидаясь на него, прошипел Аарон.       — Это ты не понимаешь, — Каар преградил собой путь. — Во-первых, ты уже заслужил репутацию психа. А во-вторых, на Башню всё ещё могут напасть. У Дэн-Салистера из-за тебя проблемы. Люди не будут сидеть мирно в ожидание конца времён. К нам уже несколько раз приходили, чтобы найти твоего архимага.       — И не нашли.       — Они придут снова.       — И снова уйдут ни с чем.       — Ты идиот.       — Пускай хоть весь мир так считает. Я это исправлю. Я поеду в Зарею и дотронусь до Розы. Без толпы и фанфар, просто подбегу к ней и всё, а потом закричу на всю улицу, когда Роза раскроется, чтобы все меня слышали! Лучше прикрой меня, ты же знаешь, что я говорю правду! Какой из меня Вестник, если я буду сидеть и молчать?       Аарон не успел рассмотреть, что за вещь сверкнула в руке Каара, потому что в следующее мгновение почувствовал… ожог? Лезвие обожгло его горло, и тёплая кровь полилась по груди. Аарон не сразу осознал, что случилось, но рефлекторно зажал ладонью порез, а кровь всё равно вытекала сквозь пальцы. От ужаса внутри всё похолодело, но Аарон устоял на ногах.       — Богиня меня покарает, — дрожащим голосом прошептал Каар. Руки его дрожали, но он готовился нанести ещё один порез. — Аарон, прости!       Аарон зажимал порез, во рту стоял тошнотворный металлический вкус.        «Я умираю», — вспыхнула в затухающем сознании страшная мысль. Аарон пытался вдохнуть, всё ниже оседая на пол, скользя спиной по шершавой стене. В горло затекла кровь, он ей поперхнулся. Кровь была внутри и снаружи. Она промочила одежду и попала в желудок, вызывая приступы тошноты. Каар опять замахнулся. Аарон приготовился к смерти, но вдруг взгляд Каара остекленел. Каар замер и чуть приоткрыл рот. Губы беззвучно шлёпали, как у выброшенной на берег рыбины. Аарон опустил взгляд и вздрогнул, увидев ещё одно лезвие, устремлённое ему в грудь, но это лезвие не могло нанести Аарону вред, потому что оно выходило из проткнутого насквозь живота Каара.       Убийца вытащил из Каара меч, и Каар, истекая кровью, упал.       — Жизнь Вестника священна, — услышал Аарон ещё один голос. Голос ничем не отличался от голоса Каара.       Перед глазами уже мутнело, но Аарон увидел и узнал своего спасителя. Это был молодой аспирант, брат-близнец Каара — Маркус. Он был одним из лучших учеников Полумесяца, окончил обучение досрочно и уже преподавал в младших классах.       — Зажми вот здесь. Сильнее, — приказал Маркус, закидывая свободную руку Аарона себе на плечо. — Можешь идти? Пойдём… я разбужу лекаря.

Настоящие дни.

      — Стало быть, я тебя напугал, — самодовольно улыбаясь, рассуждал не-волшебник. — Я напугал тебя, Птичка? Что-то ты совсем поутих. Неужели теперь ты меня боишься?       Косясь на Феникса, он паясничал и беззвучно смеялся, а Феникс смотрел на него, и мерещилось ему странное. Ему казалось, что на месте Вестника он видит другого человека, которого знает давным-давно.       У этого человека был точно такой же глубокий и хитрый взгляд, очаровательная, острая, как изогнутое лезвие кинжала, улыбка. Он тем же движением поправлял падающие на лицо пряди и имел похожую манеру разговаривать…        «Он похож на Аарона, это так странно», — глядя на него, внезапно подумал Феникс.       — Нет, я тебя не боюсь, — честно признался он. — Я задумался. Мне показалось, ты очень похож на Аарона.       Габриэль взглянул на Птицу и слегка приподнял брови.       — Вот как? А может быть, это он на меня похож?       — Вы даже шутите одинаково.       Плечи не-волшебника затряслись от беззвучного смеха, но Феникс остался серьёзным.       — Почему ты поехал спасать его, Архимаг? Кем он тебе приходится? — он помолчал. — А может, ты знаешь об Аароне правду?       — Что ты имеешь в виду?       Феникс помолчал, набираясь решимости, а потом встряхнул кудрями, будто стряхивая сомнения, и произнёс:       — Аарон был Вестником до тебя. Он получил очень подробное и страшное пророчество о том, что скоро в мире появится особенный человек. Этот человек придёт в Башню и станет учеником Дэн-Салистера. После появления этого человека в мир придет тьма. Пророчество могло напугать людей, Дэн-Салистер беспокоился, что они нападут на Башню в поисках этого предсказанного человека, поэтому конклав решил, что страшное пророчество лучше сохранить в тайне. Но Аарон был неуправляем. Его заперли в Башне, но затворничество стало для него пыткой. Мы боялись, что он сможет себе навредить. Тогда мудрецы наложили на него одно запрещённое заклинание. Это заклинание до сих пор не даёт ему говорить о своём пророчестве и о том, что он Вестник. Зато он может свободно путешествовать. Всю свою жизнь он пытался искать порталы. Уже в одиночку. Не только ради сына, а чтобы изменить пророчество и не допустить нашествия тьмы.       И Феникс внезапно заговорил тоном древнего духа, который набирал силу, открывая не-волшебнику своё истинное лицо.       — Архимаг, — обратился к Вестнику Дух. Его голос звучал не приветливо и дружелюбно, а властно и слегка угрожающе. — Ты ведь знал это, верно? Ты слишком похож на Аарона. Ты его родственник. Кто-то тебе о нём рассказал. О его пророчестве и заклинании, которое на него наложил Дэн-Салистер. О чём на самом деле вы говорили перед тем, как Аарон ушёл искать портал один? Ответь. И не вздумай врать.       Габриэль вздрогнул, ощутив, как по его спине побежали мурашки. Из земли с четырёх сторон с громким рёвом выступили стены из пламени, перегородив пути к отступлению. Конь Габриэля встал на дыбы, сбросив своего ездока.       — Архимаг, — повторил Феникс. На его лице танцевали блики, а в глазах горели, нет, полыхали костры, сжигая и мирное небо, и терпкий мёд. — Предсказанный Аароном человек — это ты, сегодня я окончательно убедился в этом. Признайся. У тебя на левой руке есть особая метка.