Дневники архимага. Трилогия. (Все книги в одной)

      Габриэль проснулся в мягкой свежей постели. В ней было так тепло и уютно, что хотелось задержать это приятное ощущение, как время, и Габриэль сделал бы так, если б умел. Он лежал, обманывая себя, что спит, а сладкое дремотное помутнение отступало и, когда он открыл глаза, исчезло совсем.       Он выспался. По-настоящему. Впервые за несколько дней. Он сел, и плечо отозвалось тупой ноющей болью. Вместе с ней в воображении замелькали кадры минувших суток: тёмные своды пещеры, портал, лицо Аарона, незнакомцы, окровавленное плечо и раскалённый нож…       — Я сам прижгу, так мы его пораним.       — Убери руки!       — Тихо.       — Варвары!       — Я его держу, приступай.       — Нужен спирт!       — Есть вино, плесните ему. Может, угомонится.       — Да не пить!       Потом боль вовсе затуманила разум. Перед глазами всё помутилось, мир окрасился в бордовый цвет, такой же, как жидкость в высокой стеклянной кружке, которая, словно из пустоты, возникла перед лицом.       — Пей.       Кто-то держал голову Габриэля, вливая в него вино. Его заставили выпить всё до последней капли. Он мгновенно захмелел и больше ничего не запомнил.

***

      Рана была заботливо перевязана, тело помыто, и даже волосы кто-то заплёл в косу-колосок.       Комната, в которой он проснулся, была маленькой, чистой, тёплой. На бревенчатых стенах висели звериные шкуры, сквозь резные ставни сочился утренний свет. Под окном стоял низкий столик, на котором господствовали растения. Они выпирали из глиняных горшков и скромно выглядывали из чайных чашек, вьюны свисали из треснутых кувшинов, осыпая мелкие листики, которые скорчивались и высыхали, покрывая мозаикой пол. Между стеблей играл тонкий луч, просочившийся между ставень. Впечатление было такое, будто сад, росший за окном, перебрался в дом и присвоил себе все поверхности, до которых могло дотронуться солнце.       Под столиком в тени растений скромно лежал садовый инвентарь. У стены обосновался большой сундук, застеленный белой кружевной тканью. На противоположной стене возле двери находилась длинная полка, заставленная мелочами, а под полкой на деревянных крючках висела чужая одежда. Среди белых и бежевых тканей пала чёрная тень, похожая на сломанное крыло летучей мыши, и Габриэль узнал в ней своё платье.       Он встал, и мягкая шкура, которой был застелен пол, потопила босые ноги в щекочущее тепло.       Переодевшись, он вышел в узкий коридор, где пол застилали всё те же шкуры, но здесь они были стоптанные и жёсткие.       Оттуда, где предположительно находилась кухня, пахло едой, но с приятным запахом смешивался другой — запах смерти и тлена. Его слышал только Габриэль, и он являлся напоминанием о том, что всё вокруг — красивая декорация минувшего времени.       Он случайно заглянул в одну из комнат, где была приоткрыта дверь, и увидел Аарона. Он сидел на огромной кровати, которая занимала почти всё пространство небольшой комнаты, и шутливо боролся с беленьким мальчиком лет восьми. В комнате стоял тёплый и слегка приглушённый свет, на полу и на стенах обретались всё те же шкуры. Штора трепетала от ветра: ставни были открыты.       Увидев Габриэля, Аарон предложил ему зайти, а мальчик побледнел и испуганно вжался в отца.       «Это Северин».       Мальчик выглядел как снежный комочек с чёрными жгучими глазками. Габриэль показал ему руки.       — Я тоже обездарен.       Северин очень внимательно посмотрел. Замер, даже, кажется, перестал дышать, чтобы увидеть свечение его рук или хотя бы искру, и долго сидел так, принюхивался, пока любующийся им, как сокровищем, Аарон не начал тихо смеяться. Северин от него отстранился и, пригнувшись, чтобы казаться маленьким и незаметным, пробежал мимо Габриэля, исчез где-то в глубине дома.       — Он у меня диковатый. Приучен прятаться, когда дома чужак.       — Сколько я спал?       — Спал или был не в себе?       Смутившись, Габриэль не ответил. Но у Аарона был талант обходить неловкие темы, и он перевёл всё в шутку, сказав, что «настоящий» Габриэль уснул сразу после дозы вина и на смену пришёл его агрессивный двойник.       — Мы надеялись, вино тебя усыпит, но…       Аарон задрал рукав и показал синяк со следами зубов. Габриэль скорчил гримасу, но смех Аарона снова снял напряжение.       — Надо было заранее дать тебе какой-нибудь кляп. Кто ж знал, что ты будешь кусаться…       — Вам когда-нибудь прижигали раны раскалёнными пальцами?       — Раскалённым ножом. Было дело.       — Значит, могли бы и догадаться.       Аарон похлопал по кровати рядом с собой, приглашая не-волшебника сесть рядом. Габриэль сел, и, сам того не ожидая, перенёсся в воспоминания. Ему представилась небольшая комната в дедушкином доме, открытая форточка и сквозняк, прохладный, свежий, а всё вокруг почему-то в серых тонах. На месте Аарона сидел тонкий алхимик в очках с узкими стёклами. Габриэль представил его секущуюся пепельно-русую косу, его руки в шрамах от заживших ожогов. Ему почудился его голос, похожий на зефир в шоколаде: приглушённый хрипотцой тембр и начинка, исполненная теплом.       Габриэль обещал ему и себе сделать всё как можно скорее и с тех пор…       Сколько минуло лет?       Столько, что его отец ещё не родился.       У Аарона были другие глаза. Тёмные. И волосы были короче и гуще. Пшенично-золотистого цвета и без седины. Но всё остальное… Габриэль был уверен: Аарон настоящий Манриоль, один из костров, на свет которого летят мотыльки.       Не-волшебник не хотел думать о том, что настоящий Аарон давно мёртв, и тот, кого он видит сейчас, — проекция прошлого, а Аарон, вернее, его душа, давно под опекой Богини, одной из её сторон. Габриэль решил, что если он когда-нибудь вернётся домой, то перероет всю семейную библиотеку, чтобы отыскать хоть что-то об Аароне, а если не найдёт, то сам напишет о нём и поместит запись на почётное место в архиве семейной библиотеки, чтобы она точно не канула в лету.       — Вы пошли искать портал из-за него? — спросил Габриэль, имея в виду Северина.       Уголки губ Аарона дрогнули, но не от улыбки.       — Искать то, что и так очевидно?       — Тогда я вдвойне не могу понять вашей… — Габриэль осёкся, ведь то, что он хотел сказать, прозвучало бы грубо.       — Моей глупости? Понимаю. Я знаю эти пещеры лучше собственных пальцев. Всё детство провёл в них, меня из-за этого дразнили Мариольским Отшельником. Влюблён в этом место. Поэтому и Манриоль.       — Как это связано?       — Созвучно, — Аарон загадочно улыбнулся и сощурил глаза, которые при нынешнем освещении казались чёрными. — Не замечал?       — Допустим.       — В Далагонде разрослась эпидемия, — казалось, Аарон резко поменял тему, но Габриэль не хотел его перебивать. — Границы города закрыли, эпидемия унесла много жизней. Удивительным было, что болезнь не поражала детей до года. Их вывезли из Далагонда, и счастливчики вроде меня угодили в приёмные семьи. Остальных отдали в храмы. Приёмные родители никогда не скрывали от меня правду, и, когда меня в шестнадцать лет отдали на обучение в Башню вместе с их родными детьми, я назвался другой фамилией, не той, что носила моя вторая семья.       — Вас не любили?       — Любили. Дело не в этом. Мне хотелось начать собственную историю, а не стать продолжением чужой династии. Если бы я знал фамилию моих настоящих родителей, я бы оставил её. Но название гор было таким красивым…       Он мечтательно замолчал, глядя куда-то вдаль, а Габриэль подумал, что Аарон бы расстроился, если б узнал, что Мариольские горы стали называться хребтом Чёрной Кобры, и только старые фолианты помнят первое их название.       — К чему вы это сейчас?       Аарон очнулся от воспоминаний.       — Ни к чему. Интересно. Первый и последний Манриоль разговаривают лицом к лицу.       Габриэль распахнул глаза.       — Птичка напела, — шутливо пояснил Аарон. — Чтобы тебе больше не пришлось врать, Архимаг-Габриэль.       Габриэль сперва возмутился: кто разрешил Фениксу без спросу болтать? А потом ощутил облегчение: уж кому точно врать не хотелось, так это Аарону.       Аарон свесился с кровати и выдвинул из-под неё колчан. Кроме стрел, там лежал пергаментный свёрток, который он и вытащил, а колчан задвинул обратно.       — Я лучше всех знаю эти пещеры. И о яме знал. Обо всех ямах. Она такая там не одна, в некоторые я даже спускался. Обвязывал себя толстой верёвкой — и вперёд! То есть, вниз. Слышал, за последнее десятилетие одну из ям превратили в могильник, но не знал, какую из них. Догадался по запаху.       Он развернул свиток, и Габриэль сел поближе. Свиток был грязный, и пахло от него той самой ямой.       — Ещё в детстве я заметил, что, если смотреть внимательно, из трещин на стенах пещеры можно сложить необычные символы. Всё это можно было списать на игру воображения, но я склонен проверять даже то, что кажется нереальным.       Габриэль внимательно слушал, разглядывая аккуратно перерисованные Аароном знаки. Их было семь. Габриэль видел их впервые, но в то же время в нём рождалось смутное ощущение, что это не так.       — Похоже на детские рисунки, — сказал он. — Гора, дерево, круг, лилия… как на гербе Далагонда…       Он долго вглядывался, и вдруг ему показалось, что символы сверкнули, будто по чернилам пробежал огонёк. Габриэль быстро взглянул на Аарона: он свечения не заметил.       — Я тоже поначалу так думал. Но это слишком просто, ты не находишь? Я решил, что это буквы, и долго не рассказывал об этой находке, надеялся, что, когда выучусь, сумею их прочитать. Во время учёбы я возвращался в эти пещеры несколько раз, тёр трещины, пока не вымыл из них всю грязь. Но когда научился читать, понял, что это не буквы, а иероглифы или тайный шифр, и без помощи мне не обойтись. Тогда я обратился к мудрецам Башни.       — И что они сказали?       Губы Аарона искривились.       — Что я сам их нарисовал. Но было это не так. Я их только почистил. Они сказали это специально, чтобы я не мешался им.       С блеском в глазах он всучил Габриэлю свиток и заговорил быстро и возбуждённо:       — Может, ради моей безопасности и безопасности тех, кто ещё мог шастать по этим пещерам. Они пытались их расшифровать в тайне, я в этом уверен. Это древние письмена, не иначе. Рисунки — было бы слишком просто! Это зашифрованное руководство к открытию портала. Мудрецы не хотели, чтобы я туда лез, не хотели, чтобы лез кто-то ещё, но я знаю, уверен — они пытались их расшифровать, и у них ничего не вышло.       — Откуда знаете?       — Знаю! Им меня не обмануть!       Новый Аарон Габриэля пугал. Нервный фанатик, помешанный на порталах, — вот, каким Габриэль его вдруг увидел.       — Они все были написаны над «дверью». Ты ведь видел «дверь», да? — он захлёбывался словами и задыхался, словно несколько лет об этом молчал, а теперь обрушивал всё, что копилось, на случайного слушателя. — Ими покрыты все стены в комнате портала. Их там полно… нужно смотреть внимательно. Пещера имеет семь коридоров, их столько же, сколько символов здесь. Каждый коридор помечен своим. Обычно, они наверху, над входом, но их плохо видно, им несколько сотен лет! Я все их почистил, ты можешь сам поглядеть! Возможно, они указывают, что в каждом коридоре находится подсказка, рычаг, артефакт — что угодно! Их нужно собрать и выложить в определённой последовательности. Или повернуть рычаги. Или сотворить особое волшебство в каждом из коридоров. В той последовательности, что указана над порталом. Не знаю! Но уверен в одном: что бы то ни было, это поможет открыть портал. Это, а не глупая вера. О чём я думал, какой же я был кретин! — он коротко рассмеялся.       — И вы что-то нашли? Хоть один артефакт? Рычаг?       — Нет! — Аарон поглядел на Габриэля безумными глазами, как у дедушки Мартина, а потом очнулся и заморгал. — Прости, что тебе пришлось это выслушать.       Габриэль достал из-за пазухи записную книжку. Несмотря на то, что его одежда была постирана, кто-то заботливо вернул книжку в карман, где она и лежала вместе с пером и миниатюрной чернильницей. Габриэль переписал символы на страницы дневника и вспомнил, что видел их не только над порталом, но и в дневнике архимага. Эта мысль ему не понравилась.       — А что говорит Феникс?       — Он тоже думает, что это рисунки, — в голоса Аарона прозвучала обида.       Габриэль какое-то время разглядывал их. Сравнивал свои записи с записями Аарона, чтобы удостовериться, точно ли он их скопировал.       — От вас такой жар, — пробормотал он, не придавая значения факту. А потом вдруг догадался дотронуться до его лба. — Да вы больны!       Для Аарона это не стало новостью.       — Ясное дело — простыл. В яме было сыро и холодно.       Габриэль ужасно на него разозлился. Ему даже захотелось на него накричать, обвинить в импульсивности и безответственности, но он сдержался. И вовремя, потому что в комнату без стука вошла молодая женщина.       Габриэль тут же забыл обо всём. Женщина околдовала его, стоило ей появиться.       Он не расслышал, как она с ним поздоровалась и спросила о самочувствии. Секунду назад Габриэль злился на Аарона и его глупый поступок, а теперь с восторгом смотрел на Лилит, так её звали.       Хрустальная, белая, точно призрак, с прямыми волосами, обрезанными по плечи, одетая в воздушное нежно-голубое платье до пят. Она принесла с собой запах мяты и бутербродов, бесшумно передала их Аарону вместе с поцелуем. А когда посмотрела на Габриэля, он обжёгся об её взгляд: чёрный и пламенный. Неестественно, непривычно смотрелись эти глаза на её белом лице, отчего её внешность была исполнена странной, неземной красотой, не попадающей ни под какие существующие о ней представления.       Она снова что-то сказала. Не дождавшись ответа, вышла, а Габриэль так и сидел, пусто глядя вперёд, где ещё секунду назад полыхали её глаза.       — Иди завтракать, — Аарон потрепал его по плечу, и Габриэль очнулся. — Тебя ждут.       — А вы?       — Не хочу заразить мелюзгу. Поговорим с тобой позже.

***

      За обедом Габриэль не сводил с Лилит глаз. Ей, как и Аарону, было около сорока, но истинный возраст скрывался за чистотой её бархатной, как первый снег, кожи. Едва заметные морщинки напоминали трещинки на замёрзшей озёрной глади, а от её взгляда по спине пробегал ледяной огонёк.       До этого Габриэль не задумывался, что чувствовали люди, когда смотрели ему в глаза, он лишь наслаждался реакцией и испепелял их взглядом до тех пор, пока человек не лишался терпения, а теперь сам был на месте жертвы.       Ещё одним удивительным открытием было увидеть Феникса за общим столом. Перед ним тоже стояла тарелка, он накладывал себе салат.       — Зачем тебе еда?       Феникс воззрился с непониманием.       — Боюсь, без еды я умру медленно и мучительно, — спокойно объяснил он.       И Габриэлю стало неловко, что за всё время их долгого путешествия он не предложил ему ничего из своих припасов, думая, что он дух и еда ему не нужна. Феникс ел овощи, не отказался от чая, но не притронулся к мясу, яйцам, молоку и другим блюдам, которые их содержали.       — Для меня они пахнут падалью, — немного позже объяснил он. — Даже лепёшки из яичного теста.       — Не ест себе подобных и всё, что связано с миром живых, но никогда не против морковки, — с умным видом объяснил Дарий и демонстративно положил на тарелку Феникса огромную мытую морковь.       Феникс не убрал её, а принялся кромсать тупым ножиком.       Дарий был старшим сыном. Темноглазый и белобрысый, очень похожий лицом на отца, но с маленькой горбинкой на переносице, как у мамы. Северин, который был самым младшим, набрал в свою тарелку всего понемногу и ушёл, стесняясь есть в присутствии Габриэля.       Средние сёстры, близняшки, златокудрые Ная и Астра, баловались и хватали еду руками. Лилит делала им замечания. Как Габриэль ни пытался отвлечься, его взгляд всё равно соскальзывал на неё.       — Я альзор, — улыбнувшись, сказала Лилит. У неё был высокий девичий голос, похожий на переливы талого ручейка. — Так зовут наш народ. Мы живём в той части Севера, где почти всегда Белосонница. У нас белые кожа и волосы, чтобы быть незаметными среди снега, а глаза чёрные, как небо в полярную ночь… Неужели и правда не слышал? Это из сказки про альзора и волшебную лилию:       «Далеко-далеко, посреди снежных Северных долин расцвела волшебная лилия. Говорили, что тому, кто отыщет и сорвёт её, лилия дарует вечную жизнь. Но отыскать её сможет не каждый, а только тот, у кого чистое сердце. Одна смелая девочка-альзор отправилась на поиски лилии. Тропу ей стелила метель, а путь освещало северное сияние. Девочка шла тридцать дней и тридцать ночей, пока однажды далеко на горизонте не увидела мерцающий огонёк. Это и была та волшебная лилия. Она ласково пела и звала к себе девочку. Девочка подошла к ней и сорвала. Тотчас её белоснежные волосы стали чёрными — так Богиня пометила её, сделав отличимой от других альзоров. С лилии осыпались все лепестки, а её голый стебель превратился в змею. Помимо бессмертия девочка обрела дары, и долгие годы к ней ходили люди, желающие получить помощь, а девочка никому не отказывала».       Все сидящие за столом внимательно слушали сказку, но только Габриэль слышал её впервые.       — Эту девочку звали Тиоланта? — спросил он, когда Лилит замолчала.       — Не знаю. Но если тебе хочется дать ей имя, пусть будет так.       — А где она сейчас?       — Там же. Живёт среди вечных снегов…       — А змея?       Лилит улыбнулась.       — Не знаю. Наверное, с ней. Это же просто сказка. Так ты действительно не знал о нас? — и рассмеялась. — Удивительно слышать: альзор не знает об альзорах!       Габриэль заморгал. А ведь и правда: он выглядел, как Лилит. У него была такая же кожа, волосы и чёрные перчинки глаз в белых, будто покрытых инеем, ресницах. Так значит, он — альзор, представитель древнего северного народа?       Габриэль плохо знал свою родословную и, что таить, — никогда ей не интересовался. Он знал бабушку с дедушкой по отцу, смутно представлял прабабушку и прадедушку, а другие его родные канули в непроглядную пелену прошлого. И если только в сказке речь шла о Тиоланте… Габриэль встряхнул головой: этого не могло быть.       — У нас сильные корни. Говорят, от нас произошёл весь народ Севера. Люди вступали в браки с представителями других народов. Чистых альзоров осталось совсем немного, и все они перебрались в Долину Ледников. Но если ты посмотришь на любого северянина, ты заметишь в нём наши черты: светлая кожа, светлые волосы и высокий рост. И выглядим мы немного моложе. Про наш народ говорят, что мы никогда не вымрем. Думаю, наши потомки — твои предки — на протяжении долгих времён вступали в браки с такими, как мы, оттого ты и унаследовал наши черты. Например, невеста Дария — альзор.       — Ну, мам!       Дарий покраснел, а Лилит тихонько рассмеялась, прикрыв тонкими пальцами рот. Габриэль заметил, что её пальцы длиннее ладони, как было и у него.       — А вы в будущем летали выше облаков? — спросила одна из близняшек, меняя тему разговора.       — Зачем им туда летать, — сказала другая. — Там пусто и бесконечно.       Они обе глазами были похожи на маму, а чертами лиц на отца. Темноглазые и улыбчивые, на их щеках золотились веснушки, носики были розовые и чуть вздёрнутые.       — Там Верхние Сады. И дома звёзд. Они там спят, пока для нас светит солнце.       — Наверху другие планеты, — возразил Дарий. — Возможно, другие миры, и один из них — Материк. А звёзды не спят, а перемещаются из одного слоя реальности в другой, чтобы не мешать солнцу. Наблюдением за планетами и светилами занимаются звездочёты, а их наука называется астрологией. Я ведь прав? — он почему-то посмотрел на Габриэля.       — Астрономией, — поправил тот. — Астрологи соотносят судьбы с расположением небесных тел и делают предсказания.       — Да, наверное. Отец что-то такое рассказывал. Значит, вы по-прежнему изучаете небо? И ты тоже? Ты посещал другие планеты? Правда, что до них долго добираться?       Габриэль отрицательно помотал головой.       — Феникс умеет летать! — воскликнула Астра. — Ты летал выше облаков? Расскажи, что ты видел.       — Ничего. Я умер.       — Там какое-то магическое поле, которое убивает, если к нему приблизиться? — спросила Ная.       — Хуже. Там нечем дышать.       — Ты же дух, — сказал Габриэль.       — Рассказать, куда меня после этого вжухнуло?       Все за столом застонали, а Дарий положил Фениксу ещё немного салата, чтобы тот ел и молчал.       Из всех существующих духов Феникс был сильнее других приближен к людям, ведь ему предстояло пройти всю историю бок о бок с ними, и его смертное бессмертие удивляло и восхищало. Габриэль хотел спросить, как же он дышит в других мирах, в Верхних садах, Ниасе или Топях, но пока он думал об этом, тема разговора несколько раз поменялась, а потом Габриэля попросили рассказать о будущем.       И он рассказал им о волшебстве, которое питает энергией несгораемые факелы, о письменных перьях, которые не нужно макать в чернила. Рассказал, что в будущем достаточно открыть книгу, чтобы поговорить с другом или членом семьи, который находится в другом городе.       Ещё он рассказал о картинах, которые можно повесить на стену и включать на них живые изображения, потом пытался объяснить, что значит «живое изображение», но его, кажется, никто не понял. Он рассказал о музыкальных каплях, больших, которые могут не уместиться в комнате, и маленьких, какие можно засунуть в уши; о капсулах, передвигающихся по подвесным рельсам, и каретах, которые ездят без лошадей.       Он рассказал обо всём, что считал безопасным, похвастался известным отцом, но ничего не сказал ни о новой эпохе жрецов и магах, ни о Кобре, ни о том, что их династию считают первооткрывателями порталов, а дедушка Габриэля до сих пор провожает изгнанников на Материк.       Ему стало грустно, когда он подумал, что Аарон завтракает один, ведь ему тоже было бы интересно послушать.       — Что вы делаете с обездаренными? — спросил Дарий.       — В моём времени в Тэо есть семь действующих порталов. На Материке у каждого портала расположены комплексы специальных секретных служб. Они принимают изгнанников и устраивают их в приюты или общежития при учебных заведениях. Родители обездаренных заранее связываются с этими службами, подготавливают место, ценные бумаги… В академиях тэовцы изучают один из языков Материка на выбор. Это обязательный предмет. Ещё мы изучаем культуру и историю его стран. Главное правило каждого изгнанника — не рассказывать о Тэо. Но, даже если кто-то проболтается, ничего ужасного не случится: порталы открыты только для нас. Мы можем перемещаться из мира в мир и навещать родных. Но гостить можно не дольше тринадцати дней. Четырнадцатый даётся на возвращение.       — А если кто-то задержится, того убивают?       — Смертные казни давно отменили. В наказание у семьи нарушителя требуют крупную плату, а на самого обездаренного накладывают запрет на посещение Тэо. На определённый срок или навсегда, в зависимости от срока лишнего пребывания и других преступлений. На Материке даже есть тюрьмы для обездаренных, чтобы преступник не оставался безнаказанным и не вздумал продолжать преступную жизнь на Материке. Мы уважаем чужой мир и его законы.       — Как это прекрасно.       Габриэль обернулся на голос и увидел стоящего в дверях Аарона. Его привёл Северин. Как долго они здесь стояли?..       Испугавшись Габриэля, Северин юркнул за спину отца, а затем, судя по тому, как Аарона резко мотнуло вправо, потащил его за собой. Бормоча, что он заболел и заразен, Аарон пытался его прогнать. У него это не получилось, и он окликнул старшего сына, благо, все успели позавтракать. Несколько минут Габриэль прислушивался к их шуму, а когда выглянул в коридор, ни Аарона, ни Северина там не застал.       В коридоре стоял только Дарий. Он предложил Габриэлю прогуляться и потащил его в сад.       На какое-то время Габриэль забылся. Эти люди были добры к нему, и от их радушного приёма он чувствовал себя частью этой семьи и даже игнорировал образы, которые открывало ему боковое зрение, напоминая, что они все мертвы.       Манерой речи Дарий очень напоминал Аарона.       Он с гордостью показал Габриэлю огород и сад, утверждая, что занимается ими один; кормил Габриэля яблоками, рассказывал об их сортах и спрашивал, какой сорт вкуснее. Габриэль так объелся, что смотреть больше на них не мог, и тогда Дарий сказал, что соберёт ему яблок в дорогу.       Он показал Габриэлю сарай, домашнюю ферму и даже общий колодец, который был один на район. Из колодца тянуло сыростью и прохладой.       Затем Дарий привёл Габриэля на небольшой холм, откуда открывался красивый вид на город. Широкая полноводная Тельза совсем не была похожа на ту серебристую ленточку, где Габриэль купался с отцом. По берегам располагались жилые дома, а в низовье на открытой местности под Мариольскими горами находился городской центр.       «Как же все поменялось за семь веков», — подумал Габриэль, вспоминая почти заброшенную деревушку.       Из почти одинаковых строений на фоне персиковых мостовых выделялась белая высокая башня со смотровой площадкой на крыше, похожая на шахматную ладью. Жилые дома стояли поодаль, словно боялись подойти ближе.       — Кузница, — Дарий сразу понял, на что так внимательно глядит Габриэль. — Раньше я там учился. До тех пор, пока не разобрался со своим даром. Руки у меня светились всегда. Но, как это бывает, я не знал, какой именно у меня дар. Кузнечное дело давалось легко, но мне не очень-то нравилось. Однажды я поскользнулся на луже возле дома и упал, обо что-то до крови поранил ладонь. Думал, ветка. Но это был жёлудь. И он пророс. Во-он там я его посадил. Так и узнал, какой у меня дар.       Габриэль посмотрел на молодой дуб недалеко от их дома. Деревце было маленьким, хрупким, но имело густую крону. Глядя на него, Габриэля вдруг озарило: это был тот самый дуб, что стоял у них во дворе. Дом был другим, а дуб — тем же. На его ветке когда-то висели качели, Габриэль любил кататься на них, а потом дедушка срубил дуб, и остался огромный пень в кольцах прожитых им веков.       Габриэль с грустью смотрел на молодое деревце.       «Ему бы ещё жить да жить», — вспомнил он.       — Что опять натворил Феникс? — не замечая, как сменилось его настроение, спросил Дарий. — На Востоке, — пояснил он, как будто это что-то могло объяснить.       Габриэль сказал, что не понимает, о чём он.       — Говорят, он убил семью. То ли лекаря, то ли учителя. Все умерли от пожара, не смогли выйти, потому что Феникс их запер. Теперь его хотят сослать в Ниас. Но это лишь слухи.       Габриэль вспомнил обугленную комнату и плачущий пеплом потолок. Арис, Аисис, Талака… их накрытые пёстрыми тряпками тела лежали во дворе дома.       — Феникс… убил их?       — Так говорят, — поправил Дарий. — Конечно, я в это не верю. Как и вся наша семья.       — А сам Феникс что говорит?       — Говорит, что людям свойственно верить в то, что они сами считают правильным.       Габриэль больше ничего не говорил. Феникс его не выдал, хотя мог это сделать, чтобы защититься. И если слухи дошли аж до Севера, Габриэль мог только представить, как живы они на Востоке, и Феникс должен был о них знать. Но за время их путешествие он ни разу о них не обмолвился.       После прогулки с Дарием, к Габриэлю пристали близняшки. Они затащили его в свою комнату и стали показывать деревянный кукольный домик.       — Его сколотил папа, — похвасталась Ная.       Минутой ранее она испачкала себе щёку сажей и назвала своё имя, чтобы Габриэль больше их не путал.       Сёстры показали ему, как в домике открываются дверцы, выдвигается первый этаж и снимается крыша.       Детскую заливал мягкий свет. На стенах и на полу висели всё те же мягкие шкуры, пыльные и пахнущие Домом. Это был особенный запах. Он имел нотки печенья и чая с ромашкой, земли, молока и лёгкий запах лекарства. Подумав о лекарстве, Габриэль ощутил боль. Эта боль была с ним с утра, но не отвлекала настолько, чтобы постоянно думать о ней. Габриэль вдруг понял, что лекарством пахнет здесь только он.       Сёстры показывали тряпичных кукол.       — Их сделала мама? — попытался угадать Габриэль.       — Брат, — сказала одна Астра.       — Старший, — добавила Ная.       — Дарий? — зачем-то уточнил Габриэль.       Они захихикали.       — Мы его заставили.       — Да, заставили!       И переглянулись.       Они показали ему и другие игрушки, а ещё книжки, большой сундук (его тоже сколотил папа) и платья, хранящиеся в нём.       — Платья сшила мама или вы заставили Дария? — попытался пошутить Габриэль.       Они опять захихикали.       — Мама, — сказала Ная.       — Купила, — добавила Астра.

***

      Габриэль вернулся к Аарону после полудня. Когда он шёл по коридору, из комнаты Дария выглянул Северин. Габриэль прошёл мимо, делая вид, что не замечает его, постучал к Аарону, и, услышав весёлое: «Сева, брысь!», заглянул.       — А, это ты.       Взглянув на Аарона, Габриэлю захотел развернуться и уйти. Аарон был болен, и никто, кроме него, не был виноват в его состоянии.       — У вас жар.       Габриэль остановился в дверях, сложил на груди руки и опёрся плечом о косяк. Смотрел долго и укоризненно.       Аарон протянул ему непонятную стеклянную трубку с жидкостью. Габриэль не сразу понял, что это мерило — особое устройство для измерения температуры тела. Вместо цифр и делений оно имело цветные отрезки, а вместо ртути в трубке пульсировала чёрная слизь. Она находилась на нижней границе красного отрезка.       Габриэль впервые видел это устройство, но быстро понял, как им пользоваться. На всякий случай потрогал Аарону лоб, чтобы убедиться, что не ошибся, и жар действительно есть.       — В Зарее вы сказали, что не являетесь сторонником ни одной из версий религий, — говорил Габриэль, снимая повязку с Аарона, чтобы осмотреть его царапину, — и предпочитаете верить в себя… Теперь, когда я знаю, что вы были Вестником, для меня очень странно ваше неверие. Не могли бы вы объяснить?       — Что объяснить? Каким Вестником? Кто тебе это сказал?       — Птичка напела, — передразнил недавнюю реплику Аарона Габриэль. — Перья бы ей ободрать! Я знаю, что вас запирали в Башне. И о том, как вы были убеждены, что чем больше людей поверит в существование Материка, тем скорее порталы откроются. Когда-то вы убеждали всех верить, а теперь не верите сами. Это не укладывается у меня в голове.       — Я никогда не был Вестником.       Лицо Аарона выражало недоумение, глаза — похороненную в душе печаль. Аарон отрицал, не желая этого делать, и Габриэль считывал ответы по взгляду.       — Кто это сделал с вами? Альфа? Регалис? Дэн-Салистер?       На последнем имени Аарон моргнул, но Габриэль не спешил принимать это за ответ.       — Со мной никто ничего не делал. Всё в порядке? Я не понимаю, о чём ты говоришь.       — Вы всё ещё верите, — Габриэль не слушал его, — в Богиню и её Тень, в единственное верное толкование Священной книги. Но вы обижены. Из-за того, как с вами тогда поступили. А может, потому что у вас родился обездаренный сын. И Богиня вам не помогла. Ни в первом, ни во втором случае, — Габриэль знал, что заживо дерёт с него кожу. — Но вы верите. Потому что обратное — невозможно.       Аарон немного поморщился, когда Габриэль снял последний слой повязки, а может, не телесная боль стала тому причиной. Он лёг, и пшеничные волосы разметались по подушке.       — В юности мы все окрыленные, — тихо произнёс он. — Верим в справедливость и светлое будущее. Разочарования — частые спутники взросления. Когда полжизни прожито, хочется по-другому смотреть на вещи.       — Вы поэтому утратили веру?       — Да.       — Веру в то, что Богиня поможет? Но не в её существование, верно?       Аарон долго молчал.       — Я думал, что я умру, — тихо сказал он. — Но меня спасли вы. А не она.       Когда он это сказал, Габриэль понял, что больше не может на него злиться. Он подумал, как Аарону было страшно, когда он сидел один в темноте среди мертвецов, не зная, сколько прошло дней и придут ли к нему на помощь.       — Я попрошу Феникса расколдовать вас.       — Я не заколдован… — Аарон помолчал, скользя задумчивым взглядом по потолку. — Чудный у него голос. Споёт — и нет никаких заклинаний. Но он никогда не вмешается в ход истории. Он сможет исполнить просьбу человека, только если к нему прикреплён. А голос и правда чудный…       Габриэль почистил царапину от наложенной на неё мази и нахмурился.       — Как твоё плечо?       Габриэль не ответил, и Аарон открыл глаза, чтобы узнать, в чём дело.       — Гноится.       — Плечо?       — Ваша царапина. Она чёрная, и это не грязь. Обо что вы поцарапались, когда упали?       Насколько он помнил, спуск в яму был гладкий, он не имел выступов, и кристаллы из него не росли.       — Не помню. Кажется, об кость.       — Кость мертвеца? — Габриэль поджал губы, чувствуя, что вновь начинает злиться. — Я подозреваю, жар у вас не от простуды. В кровь попала инфекция, и из-за несвоевременного оказания помощи распространилась по всему организму. Нехорошие бактерии атакуют органы, а тело пытается победить их с помощью лихорадки.       — Инфекция? Через такую маленькую царапинку?       — Я бы не сказал, что она маленькая. А заболеть можно, даже уколов пальчик. Вы представляете, сколько заразы на кости полусгнившего трупа?       Аарон сказал, что не представляет, а потом спросил, чем это можно вылечить.       — Антибиотики, — Габриэль помолчал. — Их ещё не изобрели, но я знаю травы, который обладают похожим эффектом. Жар может быть признаком различных инфекций, но я думаю, у вас развивается сепсис.       — Что это?       Габриэль встал.       — Пойду за травами, — сообщил он, — а к вам пришлю Феникса. Он вас расколдует, и, когда я вернусь, вы расскажете о своей службе Вестником.