Глава 14. Обещание.
15 апреля 2024 г., 13:02
Если бы кто-нибудь спросил, какой из всевозможных даров Габриэль считает самым опасным, он, не задумываясь, назвал бы целительство. После несчастного случая с котом Габриэль больше не решался кого-то лечить с помощью волшебства. Он изучал приготовление отваров и мазей, понимая, что истинному целительству учатся не по книгам.
Приглашённый лекарь настаивал на кровопускании. Все были с ним согласны. Кроме самого Аарона. И Габриэля, который посмотрел на лекаря такими глазами, что у того началась икота.
Лекари тридцать второго века по сей день практиковали кровопускание, но эта процедура в стенах стерильной лекарни выглядела безобидно, хотя и сохранила древнее пугающее название.
Габриэль помнил, как однажды в детстве лежал на лекарской кровати, весь истыканный иглами, а над ним орудовало сразу несколько лекарей. Ощущения были мерзкие. Лекари водили над ним руками, а иглы словно душу высасывали. С помощью волшебства лекари подводили заражённую кровь к иглам, и она всасывалась в угрожающе гудящий аппарат. Габриэль жмурился и представлял, как его тело ссыхается и он становится похожим на маринованный огурец. Чем он тогда болел?.. Он не помнил. После процедуры его отпустили домой, где он долечивался микстурами.
Лекари двадцать четвёртого века не имели нужных технологий, и процедура кровопускания со стороны выглядела как пытка. Ни тебе светлой палаты, ни улыбчивых лекарей, ни весёлых картинок на подвесном экране, а чья-нибудь спальня, ведро воды да острое лезвие — от одного вида приборов провалиться под землю хочется. Исцелишься от одного — подхватишь другое, а то и вовсе умрёшь от кровопотери.
— Можешь предложить что-то лучше? — спросил лекарь, когда Габриэль поделился с ним опасениями.
Габриэль не знал, что ответить, лишь осведомился о стерильности процедуры. Они долго спорили, но Габриэлю пришлось уступить. Осмотрев царапину Аарона, лекарь и Габриэль даже пришли к согласию, что здесь понадобится хирургическое вмешательство, чтобы удалить гной и участки омертвевшей кожи. Они оживлённо обсуждали, где лучше резать.
Слушающих их Аарон был не в восторге.
— Я погружу вас в глубокий сон, — успокоил его Габриэль. — И вы ничего не почувствуете.
Лекарь сказал, что ему следует подготовиться, и ушёл, обещав через час вернуться, а Габриэль отправился на рынок за травами. Прошло несколько минут, а он уже стоял на пороге со всем необходимым. Все отнеслись к этому как к чуду, и только Феникс заявил, что устал его ждать, ведь, как оказалось, на него не действуют остановки времени. И ещё до того, как они познакомились, Феникс периодически оказывался в Безвременье, что отчасти побудило его отправиться на поиски виновника колдовства.
***
Габриэль не застал момент снятия заклинания с Аарона. Никто его не застал, даже сам Аарон не слышал расколдовывающего пения Птицы. Всё случилось в Безвременье, которое, как оказалось, никогда не замораживало огненного духа. О том, что Аарон был Вестником, не знал никто. Он познакомился с Лилит в одном из своих путешествий, уже будучи под действием заклинания. Габриэль не узнал его, когда вошёл в комнату. Глаза Аарона сильно блестели. Не знавший его мог бы решить, что у него либо сильная лихорадка, либо он слегка сумасшедший. А может, и то, и другое. У него пылали щёки. Кончик носа был ярко-розовым. Он уже не был так сильно похож на скромного алхимика Раймона — дерзкий взгляд сверкнул из-под нависшей пшеничной пряди, уголок рта дёрнулся вверх в искажённой полуулыбке, рука бойко похлопала по кровати, приглашая Габриэля сесть рядом. Если Аарон и напоминал Габриэлю кого-то из его близких родственников, то точно не отца, а, скорее, дедушку Мартина. — Знаешь, какой дар у Дэн-Салистера? В вопросе чувствовался подвох, и Габриэль не спешил на него отвечать. — Рептилии? — предположил он, зная, что ошибается, ведь иначе Аарон не смотрел бы на него так. Аарон замотал головой, второй уголок рта дёрнулся вверх, возвращая его улыбке симметрию. Он прищурился и стал похожим на лиса. — Воля, — с акцентом произнёс он, и брови слегка подпрыгнули. — Он может воздействовать на человека или животное. Заставить ящерицу плясать мазурку или вынудить кого-то о чём-то мол-чать, — он выдержал многозначительную паузу. — И очень славно, что этим даром обладает он, а не кто-то другой!***
Они переместились в кухню-гостиную, где место было для всех. Феникс спрятался в тёмном углу, думая, что оттуда его не видно, но костры в глазах его выдавали, мерцая, как светлячки. Аарон расположился на мягкой шкуре напротив печи — добротная, каменная, она занимала почти всю стену и была подобна военному кораблю. На его палубе стояли котелки и горшки в клетчатых орнаментах, столовые приборы аккуратно располагались на полке, а огромная салатница — жестяной таз, стояла на ребре, опиралась о рукомойник — ужасно неудобный, по мнению Габриэля, агрегат. Такие находились во всех домах и даже в Башне — вездесущий бидон с краником и тугим рычагом. Вода очень быстро заканчивалась, рычаг постоянно ржавел, сливной таз всегда был переполнен, а от таскания вёдер с водой у Габриэля болела спина. Он ненавидел рукомойники, но ещё больше он ненавидел чувствовать себя грязным. К Аарону прильнул Северин. Влез ему под руку и замер, исчезнув для всех. Сёстры сидели за столом играли в камушки. Дарий ползал на коленях возле лавки, заставленной ящиками и горшками с рассадой. Лилит занялась приготовлением отвара, отказавшись от помощи Габриэля. Под размеренный звук капель неисправного рукомойника, Аарон рассказывал о недолгом времени своего вестничества. О побегах из Башни, о предсказании, которое напугало людей, и о том, как Дэн-Салистер воспользовался запрещённым заклинанием. Свойства некоторых даров содержали в себе потенциальную опасность и поэтому значились под запретом. Например, телекинетикам запрещалось поднимать в воздух человека, так как это могло стать следствием травм. Странникам запрещалось телепортироваться в закрытые для посещения места. Гипнологам, кем на самом деле являлся Дэн-Салистер, запрещалось воздействовать на людей в личных целях. — Он врал о своём даре, чтобы его не боялись, — рассказывал Аарон. — И нарушал запрет только в критических ситуациях. Он всё сделал правильно. Он заколдовал меня не только ради других. Он… хотел мне помочь. Бойкий и моментами даже весёлый рассказ оборвался робким признанием. Аарон уставился в чёрное жерло печи, где поленья жались друг к другу, словно пытаясь согреться, и внезапно надолго замолк. В тишине было слышно, как капает рукомойник. Аарон долго не решался продолжать рассказ и только после настойчивого града вопросов и возмущений снова заговорил, ошарашив первым же предложением: — Это не мудрецы, а Богиня запретила мне распространять предсказание. Вернее, одну его часть. Я должен был убеждать людей вернуть старую религию и внушать им веру в существование Материка. Вторая часть предсказания предназначалась только для мудрецов Башни. Богиня назвала мне конкретные имена. Это было предупреждением только для них. Чтобы они помогли мне и архимагу предотвратить грядущую катастрофу. Я не должен был говорить о возможных последующих ужасах мирным людям, чтобы не подвергать опасности Запад и того, кто объявит себя архимагом. Он задержал взгляд на Габриэле. — Меня привезли в Зарею, чтобы у мудрецов было основание верить мне. Таковы правила. Писарь записал лишь малую часть предсказания, но этого было достаточно для подтверждения моего статуса. Каждый Вестник обязан выступить с речью, я много чего не должен был говорить, но… мне пришло будто бы… озарение. Он опять замолчал. — Озарение? Лилит едва заметно покачала головой, точно предупреждая Аарона, мол, не лучше ли ему промолчать? Дарий принялся насвистывать мотивчик и старательно делать вид, что он вовсе не понимает, о чём идёт речь, чем себя и выдал. Аарон потёр лоб. Его слегка лихорадило, а может, этим жестом он попытался оттянуть время. Рассказ давался ему нелегко. — Какое ещё озарение? — Габриэль быстро глянул на Лилит, давая понять, что он всё заметил. — От Богини? Вы услышали её голос? — Нет, — будто бы сомневаясь, ответил Аарон. — Я сам так решил. От её голоса я отмахнулся. — От голоса Богини?! Но вы же Вестник! Аарон ещё какое-то время молчал. Габриэль заметил, как он переглянулся с Лилит. Это был не простой взгляд — они о чём-то договорились. — За свою жизнь я совершал очень много странных поступков, — после «разговора» с Лилит, Аарон заговорил смелее. — Я мог сорваться посреди ночи и уехать в лес, чтобы увидеть Морока, легенду о котором выслушал накануне. Мог прыгнуть со скалы в море, уверенный, что ветер подхватит меня и не даст разбиться, и по счастливой случайности не погиб. Я мог бросить учёбу и несколько недель путешествовать, считая, что в этой беззаботной лёгкости пройдёт вся моя жизнь. Меня возвращали в Башню грязного и обобранного до последней монеты. А потом я неделями мог лежать и думать, как ко мне все несправедливы. И друзья, и семья. И весь мир. В Зарее я с чего-то решил, что знаю лучше Богини, и отступился от её слов. Решил, что, если я напугаю людей, они мне сразу поверят и побегут открывать порталы. Я считал мудрецов Башни своими врагами, а они пытались защитить меня и весь Запад. Я скрывался, ездил по свету, старался говорить только то, что дозволено, но всякий раз, когда видел, что люди не хотят меня слушать, начинал запугивать их, а они смотрели на меня, как на бога… Дэн-Салистер наложил на Зарейцев заклятие забвения сразу после моей ошибки, а мудрецы Башни забрали с собой все подтверждающие бумаги. И мой жетон. Они были готовы к тому, что я что-то выкину. Спустя два года Дэн-Салистеру пришлось заколдовать и меня. А моим друзьям и всем обитателям Башни объявили, что я мню себя Вестником и это лишь очередной симптом моей странной душевной болезни. Дэн-Салистер снимал заклятие время от времени, чтобы узнать, не появилось ли новое предсказание, и взял на себя право решать, что и кому рассказывать, поэтому Феникс так долго был прикреплён к нему, а не ко мне. Судьба мира решалась моими устами, но через главного архиволшебника Полумесяца. — И в пещеру вы полезли в приступе бездумного помешательства? Были уверены, что откроете портал? Аарон поморщился от обиды. Или от того, что Габриэль был прав. — «Что же ты сидишь здесь, Аарон, — процитировал он Богиню. — Куда ты дел свой жетон? Вспомни, кто ты есть. Вспомни, какими качествами ты обладаешь, подумай, где и как можешь их применить». Она этого и хотела. — Он достал из-за пазухи пергаментный свиток и потряс им. Свиток распахнул взору семь символов: гора, дерево, круг, лилия… — Это подсказка! — его глаза свернули уже знакомым лихорадочным пламенем. — Аарон! — очень тихо, но твёрдо окликнула Лилит, и Аарон заморгал, пытаясь взять контроль над эмоциями. — Ты упустил важную часть истории, — сказал Феникс и обратился к Габриэлю: — Он сам их нарисовал. Они ему всюду мерещились. Габриэль перевёл на Аарона взгляд, надеясь, что это неправда, но Аарон промолчал. — Он рисовал эти знаки, где только можно, — рассказывал Феникс. — В учебниках, на столах. Он впадал в какое-то оцепенение и рисовал, а когда уговорил мудрецов приехать в Башню, с ним что-то произошло. Он кинулся с ножом на стену. Нож у него отобрали, и тогда он принялся выцарапывать рисунки пальцами, раздирая их в кровь: «Вот же, вы что, неужели не видите?!» — Позднее мы приехали туда вдвоём с Фениксом, — не споря с Птицей, вставил Аарон. — И я спокойно закончил свою работу. — Вы действительно сами их нарисовали? — Габриэль не верил своим ушам. — Но сегодня утром вы утверждали, что это не так! Он не мог избавиться от ощущения, что заставил Аарона заживо содрать с себя кожу на глазах всей семьи, и этот нездоровый, сломанный человек был вовсе не тем спокойным и дружелюбным Ароном, в котором Габриэль когда-то рассмотрел образ своего дорогого отца. — И да, и нет. Я действительно их нарисовал, но только потому, что они всегда были там. Я видел их в переплетении трещин. Их стёрло время, а я их восстановил. Ради этого я пошёл в Башню, чтобы выучить буквы, чтобы, не дай Время, сделать что-то не так! Я тёр их, чистил, но их никто, кроме меня, не видел, и тогда я решил, что лучше будет нацарапать их заново. Освежить. И я это сделал. Но у мудрецов своё мнение на этот счёт. — Я ему верю, — сказал Феникс. — Вестник — это не только человек с предсказаниями. Это человек, через которого Богиня может влиять на историю. Кто-нибудь знает Мариольские горы лучше него? Кто-нибудь стал бы так же внимательно разглядывать стены пещеры? Вестниками просто так не становятся. Я пытался донести это мудрецам. Что Аарон избран. — Тише, — едва слышно шепнула Лилит, и Аарон тихонько рассмеялся. Все только и беспокоились, как бы у него не помутился рассудок. Будто он был хрупкой вазой или чем-то вроде того. Он смеялся. Ему и правда было смешно. А ещё грустно. — Я вёл себя одержимо, а Феникс не смог подтвердить, что символы там были всегда. Я подорвал их доверие. Я нездоров. И давно. Они мне не верят, но что, если ты сможешь их убедить? Ведь ты и есть тот, кого я предсказывал. Иначе не может быть. С этими словами Аарон встал, чуть пошатываясь от слабости, подошёл к столу и взял стакан с отваром, который приготовила для него Лилит, но вместо того, чтобы пить, намеренно уронил стакан на пол. Лилит громко возмутилась. Но стакан не упал, а завис над полом. Отвар растекался дымящейся лужей. Габриэль глянул на Северина, который сидел, выставив левую руку. — Брось, — строго сказал Аарон. Северин не послушался, но вскоре стакан задрожал, упал и разбился — дар мальчика был очень слаб. — Теперь верни всё назад, — велел Аарон Габриэлю. Габриэль непонимающе переглянулся с Лилит, но выполнил его просьбу. Осколки соединились в целый стакан, а отвар вернулся на место. — Дар починки и мелкое кухонное волшебство, — обозначил Аарон оба дара, которые использовал Габриэль для этих нехитрых действий. — Ну и как тебе волшебствуется без змея? Аарон глотнул отвар и поморщился от его горечи. Габриэль решил, что он шутит. — Да, когда ты в последний раз его видел? — оживившись, подключился к розыгрышу Феникс. Когда он захихикал, Габриэль сразу всё понял: Птице не понравилось, что над ним часто шутят, и он решил отыграться. Спрятал змея и издевается, да ещё и Аарона подговорил! — Для чего шутить над кем-то в ответ? У вас, у людей, так принято? Его голос звучал так невинно и честно, что Габриэль разозлился. Ощупал себя, закрыл глаза, сосредотачиваясь на поиске змея, но ответом была пустота. Точно такая же, как после похищения змея Маркусом. — Что ты сделал? Он резко встал и так уверенно двинулся в угол, где сидел Феникс, что любой на месте Птицы сжался бы от испуга, но тот сидел расслабленно и спокойно глядел снизу вверх. — Когда мы спускались по той небезопасной лестнице в Башне, — сказал он, — змей провалился в щель меж ступеней. А под ними находится лаборатория Маркуса. Там всё в защитных рунах, которые не позволяют духам сбежать. Твой змей опять попал в западню. А я говорил, надо было идти, где ходят нормальные люди, а ты: «короткий путь, короткий путь!» Я всё ждал, когда ты заметишь пропажу. И Аарон тоже. Чувствуя, что его вот-вот вовлекут в конфликт, Аарон потихоньку начал ретироваться в сторону своей комнаты. — Зачем страшному и могущественному архимагу змей? — улыбаясь, пел Феникс. — Он не даёт тебе всех этих даров, неужели не понимаешь? — Где он? — В лаборатории Маркуса. — Спрятал и издеваешься? — Проглотил его, как червяка! В какой-то момент всем показалось, что Габриэль сейчас начнёт драку. Дарий спешно вскочил и попытался усадить его на стул, но тут во входную дверь постучали. Пришёл лекарь, все отвлеклись, и никто не заметил, как у не-волшебника затряслись руки.***
Габриэль, как и обещал, попытался погрузить Аарона в сон, но, как только сосредоточился, волшебство ему не ответило. Не загорелось в груди, не задрожало на кончиках пальцах, и Габриэль по-настоящему испугался. Без змея-хранителя-сил волшебство было ему неподвластно. Не-волшебник, изгнанник, обездаренный — эти слова тянулись за Габриэлем всю его жизнь. Без змея он был тем несчастным, за которым по пятам должны следовать природные катастрофы… Но почему волшебство отвечало ему, когда он был уверен, что змей рядом, спит у него в капюшоне? — Не переживай, — понимающе сказал Аарон. — Лекарь даст мне микстуру, и я усну. Лекарь в подтверждение показал пузырёк с усыпляющим зельем, пары которого нужно было вдыхать, и, увидев его название, — одну из вероятных причин смерти Аарона, Габриэль ужаснулся. Дело в том, что с двадцать третьего по двадцать пятый век для общего погружения в сон перед операцией лекари использовались вещества, которые могли как усыпить пациента, так и вызвать тяжёлое отравление со смертельным исходом — всё зависело от крепости организма. В смерти пациента, конечно же, винили его болезнь. Хуже всего, Габриэль не мог объяснить это лекарю, и тогда он сорвал, что, как Вестник, предсказывает Аарону неминуемую смерть, если лекарь воспользуется этой отравой. Всего пара поверхностных надрезов не стоили того, чтобы так рисковать. Аарон предложил вместо болеутоляющего выпить вина. Лекарь был против. Он сказал, что хмель помешает ему увидеть инфекцию. — Так я буду пить, а не вы. Но лекарь шутку не оценил. — Сперва нужно устранить источник заразы, — сухо сказал он. — А кровопускание в обезболивании не нуждается. Маленькие, нежные, похожие на мышек… Габриэль помнил, как они разбегались в разные стороны от его рук, а потом кот забился в припадке и умер. Инфекция. Её нужно было вывести из организма через кровь, а Габриэль загнал её коту в лёгкие. Волшебство снова не сорвалось с кончиков пальцев в попытках заколдовать Аарона. — Без змея ничего не выходит… — прошептал он. — Ты всё это время справлялся сам. — Но так не должно было быть! — Откуда ты знаешь? — Я… — «обездарен» — хотел сказать Габриэль, но, взглянув на лекаря, готовящегося к операции, промолчал. Аарон понял, что он имел в виду. — Ты сам себе это внушил. И пока в это веришь… — Всё готово, — перебил его лекарь и уставился на Габриэля, взглядом прося его покинуть комнату. Габриэль быстро взглянул на сверток с хирургическими приборами и пузырьки спирта. — Я попробую снова. В последний раз! Но Аарон взял его за запястья и в тысячный раз уверил, что всё будет в порядке. Габриэль огрызнулся, сказав, что Аарон, видно, не понимает, что его ждёт, и чуть ли не принялся описывать процедуру, но сдержался, чтобы его не пугать. Всего пара надрезов… убрать чёрную кожу и вычистить гной. Несомненно, болезненно, но не смертельно. — Ты замечал, что я хромаю? А знаешь, из-за чего? У меня на левой ноге нет большого пальца. Я тебе как-нибудь расскажу, как мне его отрезали. Вместо снотворного был кляп, — Аарон сказал это и улыбнулся, будто поделился чем-то забавным, а потом попросил увести из дома девочек и младшего сына: — Чтобы они не путались у нас под ногами. «Он боится, что они услышат его крики», — понял Габриэль.***
Тишина, съевшая мир, переместилась вместе с ними в сарай, где было пыльно, темно и безвременно. В углах меж садового оборудования шастали мыши, в воздухе пахло землёй, по углам в паутине дрожали дохлые мухи. Колокольчик над дверью глухо тренькнул и замолчал. Габриэль закрыл дверь изнутри на тяжёлый засов — весь в мелких щепках, похожий на дикобраза; накинул на плечи принесённое с собой тяжёлое одеяло и опустился в кучу тряпья, которое устилало пол. Ная и Астра прильнули к нему с двух сторон, Северин спрятался за приставленными к стене санями. Астра достала из-за пазухи толстую жёлтую свечу, подула на неё, и на фитиле задрожал огонёк. Она передала свечу сестре, и та расположила её на краю заваленного хламом старого ящика. Мерцающий свет согрел их лица и стены. Большой тонконогий паук пробежал по стене и нырнул в щель между половицами, увильнув от рук Северина, который попытался его поймать. Сарай стал убежищем от проблем, реальность за его пределами растворилась. Где-то там остались важные разговоры и расколдованный Аарон. Змей, которого не было рядом. Страх, который Аарон потопил в своём тёмном взгляде: «не переживай, всё будет в порядке», — какой дьявол дёрнул его после этого улыбнуться? Кто кого успокаивал? Солнечный свет, непривычно белый, упрямо пробивался сквозь щели меж досок и казался ненастоящим. Шелест листвы и трели птиц хитро выманивали на улицу, но Габриэль точно знал: стоит ему выглянуть за дверь, то, что кажется действительностью, рассыплется на осколки, и настанет безрадостная темнота. Он закрыл глаза и спрятался под нависшими на лицо волосами. Спустя неопределённый промежуток времени свет, бивший сквозь щели в стенах, сменился на жёлто-оранжевый, а после стал угасать. Сквозняк принёс запах ночи, а пение птиц заменил треск сверчков. Свеча растеклась в унылую лужицу, сёстры дремали. В тёмном углу чихнул Северин. — Холодно? Габриэль знал, что он не ответит. Он много думал о том, как Северин смог удержать в воздухе стакан, который бросил Аарон. Северин не был полностью обездарен, а значит, его силы можно было развить. Как силы Августа. Совсем стемнело, а за ними никто не пришёл. — Сколько тебе лет? — Ему восемь, — в полудрёме подсказала Ная. — Порталы откроются ещё не скоро. Ты не сможешь прятаться вечно. — Зачем ты мне это говоришь? Шёпот мальчика был похож на шелест листвы. Казалось, он сказал это не ртом, а глазами, на фоне которых меркли остальные части его лица. В дверь сарая неожиданно постучали, и сёстры синхронно вздрогнули. Нехотя поднявшись, Габриэль отодвинул засов и тут же замёрз от порыва налетевшего ветра. Дарий ничего не сказал. Лицо его было пустым. Они вышли в поздний вечер золотой Урожайницы. Город спал, от реки пахло тиной, звёзды медленно плыли, задевая верхушки деревьев, в высокой траве трещали сверчки. Спелые цветы устало свесили головы — Цветение было долгим и жарким, каждое утро оно будило их солнцем, но с приходом холодных ночей перестало поддерживать их хрупкие жизни, и цветы умирали, устав радовать собой остальных Самые прекрасные и пышные бутоны зачахли первыми. Пшенично-золотистые лепестки осыпались ржавой крошкой, тёмные глазки-сердцевины неподвижно глядели вниз. Габриэль неторопливо шёл к дому, неся тяжёлое одеяло. Вопреки его ожиданиям, мир не рассыпался, когда он покинул сарай. Он оказался хитрее и обманул, притворившись живым, и только боковое зрение не скрывало от не-волшебника правду. Он шёл и видел, как чахнет трава, как корчатся опавшие листья, как ветшает и рушится дом, а рядом с ним вырастает дуб, которому тоже скоро придётся погибнуть. Валежник хрустнул под подошвой, как птичья кость, и Габриэль, крохотный камень, брошенный в поток Реки Времени, остановился у крыльца дома. Он поднял голову и увидел Феникса — светлячка, мерцающего над мёртвой землёй. Того единственного, кто был жив. — Ты расстроился из-за змея? Он сам соскользнул. Я клянусь! Мне стоило сказать это сразу. Но так хотелось на тебя поглядеть… Габриэль прошёл мимо, Феникс потащился за ним. — Из-за Аарона? Габриэль резко остановился. — Аарон мёртв, — подчёркнуто сказал он. — И весь этот мир — тоже. Он ушёл, не дождавшись ответного понимающего кивка. В доме горело несколько масляных ламп, но всё равно было полутемно. Лилит, непривычно строгая, встретила девочек и повела их в спальню. Дарий попытался увести Северина, но тот спрятался за Габриэлем, зная, что он пойдёт к Аарону. Лекарь давно ушёл. В воздухе витал запах спирта и ещё каких-то лекарств, а в тенях прятался задохнувшийся болью крик. Габриэлю казалось, что он слышит, как Аарон молит лекаря остановиться, чтобы немного перевести дух. Как скрипит кровать, как тяжело дышит пытающийся удержать отца Дарий. Как Лилит разговаривает натянуто ласковым голосом, в котором дребезжит едва сдерживаемый страх. Призраки событий последних часов выпрыгивали навстречу, будоражили образами воображение и кусали обездаренные руки, которыми Габриэль не смог наложить на Аарона заклинание глубокого сна. Все разом стихло, стоило Габриэлю войти в его комнату. Он увидел силуэт взлохмаченного куста за окном. Пшенично-золотые бутоны с тёмными сердцевинами лежали на прикроватном столике возле потрескивающей старой лампы. Крик беззвучно застыл, слившись сумраком. Воздух казался серым. Габриэль опасливо посмотрел на постель. Взгляд выцепил смятое одеяло, руку, лежащую на груди — она скользнула, запоздало скрывая от Северина пятно крови на простыне. Аарон был укрыт по пояс. Ужасы кровопускания скрывались под зажившими рубцами на его коже. Лекарь заживил все порезы, заживил место проведения операции. Северин бесшумно вскарабкался на кровать, встал на четвереньки в какую-то нелепую позу, затем лёг, уткнулся носом в его шею и зажмурился. Мокрый, как мышь. С холодным-холодным носом. — Где ты был? — Гулял. — Ах как. — Заблудился. — Шутишь? — Хотел бы. Габриэлю казалось, он глядит на себя сквозь воспоминания. Когда рука Аарона поднялась, скользнула по волосам Северина и замерла на его лопатках, Габриэль почувствовал это прикосновение. — Было больно? — спросил Северин. Аарон улыбнулся. — Не-а. — Врёшь, больно. — Тогда почему я улыбаюсь? — Ты всегда улыбаешься. Чувствуя себя неловким свидетелем чужой семейной идиллии, Габриэль глупо стоял, не в силах определиться с желаниями — уйти или остаться. Взгляд Аарона был спокоен. Бледный лоб чуть блестел от влаги, и волосы липли к его лицу. У него был жар, который не исчез после операции и процедуры кровопускания. Значит, всё было хуже, чем Габриэль ожидал. Инфекция крепко въелась в его организм. Одной рукой Аарон обнимал прильнувшего к нему Северина, другая покоилась у него на груди. Габриэль прикрыл кровавое пятно на простыне одеялом, но перед этим взглянул на послеоперационный заживший рубец, прикоснулся к нему, и Аарон вздрогнул от мысли, что сейчас всё повторится, невольно напоминая Габриэлю о том, что он ничем не помог. — От паров снотворного зелья есть большой шанс не очнуться, — словно оправдываясь, сказал Габриэль. — В моём времени это вещество считается ядом и запрещено во всём мире. Простите, что вам пришлось всё это пережить. Аарон сказал, что он сам во всём виноват. Его полуприкрытые глаза горели всё таким же живым тёмным пламенем. До того, как Габриэль осмелился к ним приглядеться: пустота и погасшие звёзды. Габриэль не мог видеть, как бережно лежит ладонь Аарона на плечах Северина. — Дар — это мышца, которую можно развить, пока она не закостенела, — сказал Габриэль. — Пока ему не исполнилось шестнадцать лет. Я об этом читал. Взгляд Аарона тут же остыл, и Габриэль понял его без слов, как понимал отца. Если бы они только дождались появления архимага! Он специализировался на развитии слабых даров у детей, а позднее основал посвящённый этому факультет. — Читал, — Аарон кивнул, отчего золотистая прядь волос упала на его щёку, и Габриэль едва удержался, чтобы не заправить её обратно. — И что тебе дают эти знания? Габриэль сказал честно: — Помню несколько упражнений, — он сделал паузу. — Если обещаете, что поправитесь. Губы Аарона дрогнули в улыбке. Ему было достаточно и такого ответа, ведь с ним говорил человек, которому предстояло изменить этот мир, и который сам ещё не догадался об этом. — Попробуй, — разрешил Аарон, и Габриэль широко распахнул глаза. — Вы... доверяете мне сына? — Ужасно, правда? — улыбнулся Аарон. — Нянька из тебя, как из снежного столба костёр. Он рассмеялся, но глаза его оставались потухшими. — А ещё… подумай о символах на порталах. Поговори с кем-нибудь. Для мудрецов Башни болен я, а не ты. Габриэль вспомнил печать изгнания, что хранилась у дедушки в доме. На ней изображалась ладонь, а в её центре неоконченная звезда — так думали все, кроме Габриэля. «Аарон» — буква «А» напоминала звезду.***
Настала ночь. Лампа потрескивала и мерцала. Аарон спал, а Габриэль сидел возле его постели и любовался. Но не Аароном, а алхимиком, образ которого проступал сквозь его черты. Габриэль видел трубки у его носа, видел тонкие русые волосы и хрупкие очки, что в воображении лежали на прикроватном столике возле вялых бутонов. Габриэль прислушивался к его дыханию и следил за тем, как поднимается и опускается его грудь. За окном внезапно вскрикнула какая-то птица: — Дурак! — померещилось Габриэлю. — Дурак! И он словно проснулся. Взглянул на спящего, и его пронзило осознанием, точно молнией: не об Аароне всё это время болела его душа. Не его облик представал перед глазами всякий раз, когда Габриэль с нежностью о нём думал, не его подорвался спасать среди ночи, не его страдания хотел взять на себя. Воображение Габриэля наделяло Аарона чужими чертами, и только теперь, разбуженный криком какой-то птицы, он увидел его настоящим. Аарон никогда не грыз карамельки и никогда не пробовал мороженое с шоколадной крошкой. Он не вплетал в волосы алую ленту, не коллекционировал безделушки и не прятал глаза за холодными блеском очков. Птица ещё раз вскрикнула и замолкла. Раймон — тонкий алхимик в прямоугольных очках. Аарон — бойкий лучник с озорными глазами. Он — свобода и ветер, дорога, что уходит в закат, клевер с четырьмя листиками наудачу, чёрствый хлеб и несладкий чай. Он нерезок, нестрог, несдержан. Он не вынесет фиолетового полумрака лаборатории, да и стены родного дома для него — клетка. Он открыт и не носит масок, в то время как Раймон и Рэймонд — кто из них настоящий? Габриэль встал, чувствуя, как с него осколками осыпаются иллюзии той реальности, которые он внушил себе сам: «Похож. Но не ты. Тебя нет». Картина, солнце, костёр… «Я придумал, будто ты рядом». Северин лежал возле отца и вырисовывал тонким пальчиком невидимые узоры на простыне. Он выглядел равнодушным и очень усталым. — Ты вернёшься за мной? — привстав, спросил он, и, не дождавшись ответа, лёг снова. Аарон спал. Лицо его было расслабленным и спокойным, сон разгладил морщинки, и сквозь зрелые черты проглядывала залихватская юность. Глядя на некоторых людей так легко было представлять, как они выглядели, когда были молоды — время не съедало узнаваемые черты, а украшало, добавляя морщинки, мудрость и седину. Под сомкнутыми ресницами теплился свет. «Ярче всего звёзды сияют перед тем, как вернуться домой», — где Габриэль это впервые услышал?.. А может быть, прочитал? — Звёзды — это души тех, кто ещё не родился, или тех, кто только что умер, — сказал Габриэлю Феникс, когда они ехали сквозь Безвременье. — А ещё души иногда могут прийти в виде звезды, чтобы навестить близкого. Габриэль думал о том, чью же душу он пытался поймать, высовываясь из окна за звездой в ночь, когда Богиня дала ему змея. Душу Аарона?.. Может быть, он специально его выманивал? Всё уже было предрешено?.. — Я же (не) архимаг, — тихо сказал себе Габриэль, а Северин принял это за ответ. Габриэль мысленно пожелал Аарону приятного сна и вышел. Феникс проследил за ним из темноты гостиной, но не попытался остановить. Габриэль снарядил своего коня. Окна маленького домика были чёрными, лишь в одном горел мерцающий жёлтый свет. Там, в тёплой комнатке у постели больного отца, сидел маленький белый мальчик. Габриэлю стало так его жалко! Он жалел мальчика, который отправился в прошлое, чтобы встретиться с архимагом.
Примечания:
Информацию о выходе глав и другие интересные заметки по книге можно найти в моем тг-канале.
Ссылка на канал в описании профиля
