Глава 21. Изумрудная мантия.
7 февраля 2025 г., 23:15
Феникс подобрал оберег, что мгновением раньше оцарапал бусиной его щёку, когда отчего-то очень злой архимаг швырнул его вместо того, чтобы ответить на вежливое приветствие. Впрочем, Птица не разозлился, а едва прикоснувшись к оберегу, почувствовал его силу и сразу его надел. К сожалению, не-волшебник быстро ушёл, так и не дождавшись слов благодарности. «К лучшему», — решил Птица: было бы странно благодарить человека, только что швырнувшего колдовским мешочком тебе в лицо. Фениксу было приятнее думать, что Габриэль не прицеливался намеренно, и решил поблагодарить его позже, а пока счёл наиболее подходящим какое-то время не попадаться ему на глаза.
Птица провёл в подземелье ещё около получаса, прежде чем решился выбраться на поверхность. Незамеченным он прошёл мимо разыскивающих его стражей и, убедившись, что оберег работает, как и должен, остановился послушать их разговор. Не узнав ничего интересного или важного, он отправился дальше. Прятаться у всех на виду оказалось довольно весело. Стражи шли мимо, в упор не видя его, а друзья удивлялись и расспрашивали об обереге. Пару раз Феникс замечал не-волшебника в коридоре, но не решался к нему подходить: ему показалось, что Габриэль чем-то обеспокоен и не хочет ни с кем разговаривать.
Ближе к ночи Птица заглянул к Аарону. Постучал, прежде чем войти. Так и не дождавшись приглашения, приоткрыл дверь и заглянул в комнату, в любой момент готовый метнуться назад в коридор, если Аарон вздумает чем-нибудь в него кинуть.
В комнате было полутемно. Птица услышал спокойный и тихий голос:
— Я смотрел на снег, а не то, о чём ты подумал. Не нужно было так пугать и пугаться.
— Что?
Аарон обернулся и сник, увидев в дверях не того, с кем, как он думал, говорит.
— Ты ждал кого-то другого?
Аарон сидел на кровати. Он собирался сказать что-то ещё, но поник, поморщился, а потом его взгляд остановился на обереге, что висел на груди его гостя, — крупный мешочек из красного бархата, перевязанный нитью с деревянными бусинами. Оберег привлёк бы внимание, находясь на груди обычного человека, а на Птице, который никогда не носил украшений, вовсе выглядел несуразно.
— Вот скажи, — Аарон тут же принялся жаловаться, обретя в лице Феникса сопереживающего слушателя, — с тобой когда-нибудь бывало такое, когда ты воображаешь себя героем романа, садишься на подоконник, чтобы смотреть сквозь снег и сумерки на пустой двор… и вдруг тебя внезапно хватают, опрокидывают на ковёр и приковывают к кровати..? Бывало?
Он с вызовом поглядел на него, и Феникс растерянно замотал головой. Аарон со злостью и гордостью задрал подбородок и поднял руку, демонстрируя цепь, тянущуюся от его запястья к кровати. Погремел и болезненно сморщился.
— Прыгать со второго этажа в мягкий снежный сугроб — разве этого ждёт хрычовка? Вы с ней приятели, нет? Знаешь наверняка, что ей надобно, — снегом там и не пахнет.
Феникс пожал плечами, решив не говорить о том, что со смертью они далеко не в дружеских отношениях — злится на него Старая ещё с начала времён, потому что поймать не может. Да и разговаривать о ней с Аароном казалось ему не лучшей затеей.
— Кто с тобой это сделал? Вильзар? — вместо этого спросил он, указав взглядом на цепь.
— Маркус, — голос Аарона стал бесцветным, как прядь волос, что выбивалась из растрёпанного пучка и закручивалась чуть ниже уха, напоминая серьгу. — Вильзар держал.
И замолчал, вновь уставившись на оберег Птицы, поверхностно, задумавшись о чём-то своём.
— Стоит только начать высказывать мысли вслух…. — он прерывисто вздохнул, сделав долгую паузу, — и вот ты прикован к кровати. Пока в себя не вернёшься, встать не позволят. Но кто ж будет разбираться, в себе ты или не в себе? Даже мне самому не хочется.
Он негромко рассмеялся, потёр щёку и коротко глянул на Фениксов амулет.
— Как твои дела, как живётся в подвале? Слышал, много стражей ходит по коридорам…
Феникс подхватил будничный тон беседы. Рассказал о подвальных крысах, пожаловался на сквозняки. Говорить о пустяках порой было важнее, чем расковыривать раны.
Во время всего разговора Аарон не сводил с оберега глаз, но Птица знал — он не будет ни о чём спрашивать. Аарон редко спрашивал о чём-то личном. Его вопросы были либо светскими, либо непростительно аккуратными. Он много говорил и интересовался другими, но никогда не спрашивал о том, про что мог сказать: «Если мне об этом не рассказывают, значит, я того не заслуживаю».
Будничные темы быстро закончились. Они одновременно поглядели на снегопад за окном: двор был серым, фонари не горели.
— Я опять сказал много лишнего, — тихо вздохнув, произнёс Аарон и почувствовал на себе птичий взгляд.
Порой Феникс душу вытаскивал этими угольками — стоило лишь посмотреть, и всякому собеседнику начинало казаться, как из него вытягивают слова. В отличие от многих, Аарон не видел в том принуждения.
— Габриэль душка и как волшебник очень силён. Но он собирается взять на себя слишком тяжёлую ношу. Из-за меня... Я давил на него, приставал. То с порталами, то с Северином… пока не напомнил себе, что великий архимаг из моего предсказания всего на пару лет старше моего сына. Ещё вчера он рассказывал, как боится и не понимает, что делать, а сейчас в нём уверенности хоть отбавляй.
— Думаешь, у него не получится?
Аарон по-прежнему смотрел в окно. Немного щурясь, как бывало всегда, когда он думал о чём-то важном.
— Всё у него получится. Это мне не стоило торопить события. Для свершения пророчества он ещё слишком юный. Он ещё не готов.
— Ты действительно так считаешь?
Аарон внезапно повернулся к нему, и прищур, который всего пару мгновений назад значил лишь глубокую степень раздумья, сделался злым.
— Предполагаю! Подумай сам. Сколько ему, девятнадцать?
Птица промолчал, и Аарону показалось, что он с ним согласен. Аарон ненадолго закрыл глаза, а когда вновь посмотрел на Птицу, его взгляд выражал лишь печаль.
— Я часто думаю о том, что не доживу до открытия порталов, — очень тихо произнёс он, словно от громкости его голоса зависела вероятность исполнения его слов, — что Северина найдут и убьют. Потому что ни я, ни ты, ни даже сам архимаг — никто не знает наверняка, когда сбудется моё пророчество. Это мой самый главный кошмар. Вот это всё пережить.
Птица молча кивнул, и Аарон почувствовал себя понятым.
— Этот оберег не даёт стражникам увидеть меня, — неожиданно сказал Птица. — Его сделал архимаг.
— Да... — Аарон спохватился и закивал, будто ему был задан вопрос: — Архимаг уехал во дворец. Пару часов назад его забрала карета. Видел в окне, — и вдруг оживился: — Да! Возможно, мне показалось, но я увидел, как в багажный отсек кареты забрался ребёнок. Я сказал об этом Вильзару, но он слишком разволновался и велел мне поспать, а я всё думаю: почудилось или нет?
К несчастью, услышав это, разволновался и Птица, но Аарон не знал, что причина его беспокойства заключалась в другом.
— Ребёнок? В багажный отсек кареты?
— Было темно. Мне могло показаться.
— Это был Сэликен?
Аарон пожал плечами.
Феникс застыл посреди тёмной комнаты и бросил на Аарона сожалеющий взгляд. Не дав тишине стать неловкой, распахнул окно и вскарабкался на подоконник.
— Зажмурься.
Аарон закрылся одеялом от вспышки, а когда выглянул, увидел снегопад на фоне чёрного неба и рассекающую его крылатую точку.
***
На ужин в таверне подали обжаренный в сале хлеб и компот. Отказавшись такое есть, Габриэль ушёл спать голодным. Комната для ночлега оказалась не больше кладовой; она вмещала кровать и утеплённую пухом форточку — разбитый глаз, взирающий на грязный двор. Габриэль изо всех сил дёргал и поворачивал ручку, но рама не поддавалась, только ворчливо скрипела. Пытаясь избавиться от запаха плесени, коим пропахла комната, он приоткрыл дверь, но тут же захлопнул её обратно, когда в комнату проникла вонь горелого сала. И всё же, несмотря на все неудобства, здесь было лучше, чем в общей комнате, где спали Сэликен, двое извозчиков и ещё несколько пьяных гостей. Уединение стоило такой платы. Габриэль лёг в постель, и боковое зрение показало ему, как обрушиваются стены и потолок, открывая взору недоброе небо чужого столетия. Он заморгал, прогоняя видение, но через пару мгновений он снова его настигло. Хронометр светился в темноте, как люминесцентные узоры на стенах Далагондского храма из будущего. Габриэль натянул на запястье рукав, чтобы не видеть, чтобы забыть. Хотя бы на одну ночь. Но мысль не отпускала: он — архимаг равновесия, повелитель времени, важное звено вселенской истории, и если всё это не чья-нибудь шутка, то где же тайный рычаг, способный помочь столь могущественному человеку взять под контроль хотя бы собственную судьбу? Габриэль думал, что знает ответ на этот вопрос. Свет, сочащийся из-под двери, мерцал подобно взволнованному костру, а в тёмной комнате, похожей на склеп, не-волшебник прятался под сырым одеялом, прижимал к голове подушку в надежде избавиться от желания схватить что-то тяжёлое и тайно прокрасться в комнату, где спал милый кудрявый мальчик. То, уверенный в своих намерениях, он отбрасывал одеяло и садился в постели, взирая на разбитое око форточки, то снова ложился и до боли стискивал пропахшие плесенью простыни. Начинал дрожать, злился и бил кулаком подушку. Окончилось всё слезами, когда вместо подушки кулак налетел на железное изголовье кровати. Слёзы утихли с болью, и, открыв глаза, Габриэль испугался: свет под дверью исчез, луну проглотили тучи, и комнату наполнила густая непроглядная темнота. Он открывал и закрывал глаза, представляя, что ослеп, и наслаждался пустотой бескрайнего убаюкивающего пространства. — Хочешь убить его? — нарушил тишину сознания вкрадчивый голос Рональда. Габриэль сомкнул веки: темнота вокруг осталась неизменной. Он существовал в ней, как марионетка, зависшая посреди сцены кукольного театра: обшарпанные декорации средневековья, тёмный зрительный зал, а вместо наблюдателей — скелеты с прогнившими черепами, полными жуков и червей. — Истории плевать, кто станет первым тёмным Змееносцем, но и кто будет архимагом, тоже плевать, поэтому я бы на твоём месте не вмешивался в ход её событий. — Но, если Сэликен не станет магом… он не вырежет сердце моего отца. Не сделает всего того, что сделал Сэликен в настоящем! Голос Габриэля был хриплым, словно горло сдавливали призрачные руки невидимого кукловода. — Верно, и ты можешь это изменить. Но какова вероятность, что другой маг не устроит апокалипсис на пару столетий раньше, а мы с тобой вообще не родимся? От слёз туманилось зрение, но Габриэль был рад, что не видит, как раскалывается на части столетие, в котором он пребывает. — И ты должен сделать Сэликена своим учеником, хочешь ты этого или нет. Как видишь, события сами выстраиваются так, чтобы это случилось, даже если ты от них убегаешь. Габриэль подумал, что Сэликен и правда слишком навязчив, и бегает за ним, как щенок. — Я уже свернул не туда: ты в моей голове. — Всего лишь маленькая неприятность. Ты всегда можешь проигнорировать меня, не так ли? Под тихий смех мага Габриэль повернулся на бок и завозился под одеялом. Ему хотелось продолжить разговор.***
Утро было белёсым. Габриэль взял две лепёшки в дорогу. Когда он собирался, к нему подошёл Сэликен, покорный и виноватый, с опущенной головой и смятыми после сна кудрями. — Простите меня, господин, — сказал он, не глядя Габриэлю в глаза, и низко ему поклонился, как кланяются мудрецам и волхвам. — Прошлой ночью у меня было время обдумать своё поведение. Я очень виноват перед вами. Наверное, я разочаровал вас. — Тем, что залез в карету? Сэликен шмыгнул носом и размазал слезу по щеке. — Клянусь, если вы возьмёте меня в ученики и у вас получиться развить мой дар, я буду помнить вас до своей смерти. Он схватил Габриэля за руки и принялся их целовать. Прижимать к губам, выдыхая горячий воздух, мочить слезами и всхлипывать. От взволнованности и суеты уронил свою рукавицу. Габриэль брезгливо отдёрнул руки и, направляясь к карете, впечатал её подошвой сапога глубоко в снег. — Можешь называть меня своим учителем, — бросил через плечо он, и Сэликен, просияв, побежал за ним.***
Лук на стене взывал к приключениям. Куда? Зачем? Он висел там давно и был для стрельбы не годен. Аарон помнил, с каким сожалением принимал мысль, что вместе им больше не путешествовать. Этот лук для него сделал приёмный отец. Лук был удобен, прочен и любим. Не счесть, сколько дорог они вместе прошли, сколько стрел было пущено в небо и в яблоко, в центр мишени и в уязвимую грудь. Аарон никогда не промахивался. Сорок восемь сердец замерло от его стрел. А его зачем-то стучало. Весь день Аарону чудилось, будто некто кличет его по имени. Он садился в постели и тревожно оглядывался, вполголоса звал знакомых по именам, думая, что кто-то решил пошутить, однако глубоко в мыслях винил во всём игры разума. Пока он не решался кому-то об этом рассказывать. Ему никогда не мерещились образы или голоса, и появление чего-то подобного могло свидетельствовать об усугублении недуга, и Аарон не хотел — боялся услышать тому подтверждение. «Приснилось. Ветер шумит. Скрипнула половица», — он пытался себя успокоить, а зов, совсем не похожий на ветер, звал: «Аарон, вставай! Идём!» Когда-то в юности Аарон знал человека, чей рассудок был повреждён намного сильнее: ему всюду чудились драконы, и он боялся, что они его заберут. Вопреки убеждениям лекарей не исполнять внушаемые приказы, он бросился с колокольни, и драконы забрали его. А Аарон извлёк из этого важный урок: никогда не следовать за зовом. «Налево», — звал голос, когда он шёл по коридору. — «Развернись. Ступай налево». Аарон старался его игнорировать. Он вздрагивал, когда к нему подходили ученики, чтобы спросить, когда продолжатся занятия по стрельбе, вздрагивал от скрипов и шорохов. Зов появлялся вне зависимости от того, занят он был или нет. Иногда Аарону казалось, что кто-то берёт его за руку и намеренно тянет. Даже не обременённый глубокой эмоциональной чувствительностью Вильзар заметил, что Аарон какой-то нервный, и вежливо предложил ему вновь заковаться в цепи. — Ради твоей безопасности, — и спросил: — Что с тобой происходит? Аарон тут же выдумал причину, которая ему самому в тот же миг показалось глупой, но Вильзар, не обременённый не только эмоциональностью, но и особо развитыми мозгами, поверил в его нелепую ложь. Аарон не мог понять, откуда слышится зов. Иногда казалось, что извне. Иногда голос звучал внутри головы, ближе к левому или к правому уху. И, определённо, был женским. Аарон выдержал всего сутки. Шагая по коридору и в очередной раз услышав приказ, что ему следует повернуть, он послушался. Потом голос велел ему идти прямо. «Всё хорошо, — успокаивал себя Аарон, чувствуя, как с каждым шагом сердце колотится всё сильнее. — Я только взгляну. Если она поведёт меня к какой-нибудь виселице, я тут же развернусь или позову на помощь». «Налево», — оборвал его мысли голос, и Аарон послушно свернул. Коридор гудел голосами. Присутствие учителя по стрельбе в ученическом общежитии никого не удивило — наставники часто навещали своих подопечных. В одной из комнат громко пели песню под лютню, из другой слышался спор, в третьей кто-то громко смеялся. Аарону попали по носу обгрызанной дикой грушей. Подбежавшие мальчишки принялись обхаживать его и извиняться. Аарону было некогда читать им нотации. «Прямо», — приказал голос, и он нервно хихикнул. Приключение начинало казаться захватывающим. Голос ещё какое-то время велел Аарону идти прямо, а потом неожиданно замолчал. Аарон остановился возле невзрачной двери бывшей кладовой — ныне комнаты архимага. — И куда дальше? — вслух спросил Аарон и притворно раскашлялся, когда мимо него прошёл старшекурсник. — Архимаг уехал жениться! — Спасибо, — вежливо улыбнулся Аарон и, дождавшись, когда юноша уйдёт подальше, повернул ручку. Дверь оказалась незапертой.***
После того, как Тэо распался на королевства, каждому его осколку захотелось подчеркнуть свою уникальность. Каждое королевство выбрало для себя цвет, претендовать на который не имели права другие. Всё началось с Севера, который вдруг облачился в холодный цвет неба, словно желая очередной раз подчеркнуть свою горделивую неприступность и величественные ледники. Остальные королевства тут же подхватили странную «моду». Ныне захваченный Севером Юг отмечал себя винным цветом заката, душным, почти что красным, и носили этот цвет все южане, в то время, как жители Севера облачались в синий и голубой только в особые даты. Восток воспевал пустыни — это было смешно и грустно, ведь он не мог похвастаться ни плодородной землёй, ни пенными кудрями океана. Основную его территорию составляли пески — земли, отвоёванные у Юга. Не каждому удавалось видеть в них красоту, но люди Востока носили жёлтый цвет с гордостью, и дома из песчаника вторили золотистым рассветам и ослепительным куполам храмов. Запад, также считающий себя королевством, тоже присвоил себе цвет — цвет редкого камня, добываемого в Мариольских горах, — изумруда. Издревле мудрецы считали, что этот камень обостряет ясность ума и помогает в учении. По правилам Запада (которые быстро распространились на все королевства), в него могли облачаться только волшебники, которым было позволено учить других.***
На крыльце Альдагорского дворца стало тихо, когда среди жёлтых нарядов промелькнула изумрудная мантия. Сперва никто даже не обернулся — замок часто посещали мудрецы. Но всего пару минут спустя люди замерли, как заколдованные. И дело было не в белых волосах гостя, не в его бледной коже — эка невидаль, всего-навсего альзор. Несомненно, они привлекали к себе внимание, но не вызывали у людей ступора, как это случилось сейчас. Крыльцо замка плавно переходило в крытое помещение с огромными пустыми рамами вместо окон. Габриэль устал, поднимаясь по золотым ступеням, — дворец находился на возвышенности, за которой следовали обрыв и болота. Снизу он казался маленькой сверкающей точкой; ступени никуда не сворачивали, дорога была такой широкой, что на ней могло уместиться несколько повозок с лошадьми. Всё сверкало от солнца и ото льда, изо рта вырывались облачка пара. Габриэль шёл в сопровождении двух извозчиков и Сэликена. Поднимаясь, не-волшебник думал о том, что Восток — прекрасный пример жадности среди королевств. В былые годы он боролся за каждый камень, словно соревнуясь в обширности земель с Севером, и почти победил, но едва ли оно того стоило. После всех потерь и приобретений Восток стал выглядеть как длинный язык, слизнувший все малопригодные для развития цивилизации территории. Он произрастал от северных болот, спускался южнее, поворачивал в сторону запада, проходил сквозь экваториальные песчаные пустоши, когда-то отобранные у Юга, вновь поднимался к северу, граничил с Полумесяцем и упирался в Север, словно пытался замкнуться в огромный круг. Повозки, переправляемые через песчаные земли, часто без следа пропадали, и люди Востока перемещались между главными городами, Зареей и Альдагором, через Север, за что платили крупную дань. Габриэль размышлял об этом, когда вокруг вдруг резко сделалось тихо и он почувствовал на себе взгляды. На него таращились, как на реликвию, отчего не-волшебник и его сопровождающие ускорили шаг. Они миновали толпу, и только во дворце, в одном из его роскошных залов, перевели дух. — Ты слишком молод для таких мантий, — похлопав его по плечу, сказал один из извозчиков. — Не успел появиться, а уже знаменит. Здесь было меньше людей. Дворец готовили к свадьбе. Слуги, одетые в одинаковые жёлто-белые костюмы, поглядывали на молодого учителя из Полумесяца и его ученика с интересом. Однако слуги и придворные были обучены вести себя вежливо с незнакомцами и смотрели на Габриэля украдкой, чем особо его не тревожили. Увидев среди прочих принцессу, первый извозчик снова похлопал не-волшебника по плечу. Попрощавшись, они оставили его в зале. Роскошь дворца ослепляла, от высоты витражного потолка всё кружилось перед глазами. Сэликен что-то восхищённо вопил и тряс учителя за рукав. Габриэлю показалось, что он сейчас потеряет сознание. Он увидел окно, хотел к нему подойти, но его лицо оказалось пойманным прохладой девичьих рук. Они скользнули по щекам, и это отрезвляющее прикосновение вернуло его в реальность. — Зелёная мантия, — вместо приветствия удивлённо констатировала Эллиада. — Изумрудная. Объятия получились неловкими: одна рука Габриэля зацепилась за бант на платье принцессы, а на другой повис Сэликен. Он стоял, как связанный истукан, не догадываясь, что можно освободиться и обняться нормально. — Тебе ведь известен наш план, госпожа? — прошептал он, почти касаясь губами её серьги, похожей на гроздь чёрного винограда. От Эллиады пахло тленом и сахаром. — Госпожа? — она усмехнулась и отстранилась. Улыбка не сходила с её лица, оттого казалось, что она говорит немного насмешливо. — Маркус послал мне весть. Я всё знаю, — она продолжала широко улыбаться, и теперь это выглядело слегка нарочито. — Великая честь — обучаться у такого молодого наставника, который ещё и Вестник в придачу, — добавила она громко и, не поворачивая головы, окинула взглядом слуг и придворных. А потом, всё так же улыбаясь, сделала шаг назад и похлопала в ладоши, выстукивая особый ритм. На зов сразу же явились служанки. — Проводите этого господина в его комнату, накормите и приготовьте купальню. Это Вестник — очень важный гость. Её улыбка сверкала, как великолепие зала: торжественно и официально. Наклонившись к Габриэлю, она прошептала: — Приём с отцом назначен на завтра. Из-за всей этой предсвадебной суеты он жутко занят. Тем более, уже вечереет, а ты с дороги устал. — А куда мальчика, госпожа?.. — растерянно спросила совсем юная с виду служанка. Только сейчас принцесса обратила внимание на Сэликена, который стоял рядом с Габриэлем. — Мой… ученик, — не дожидаясь вопросов, произнёс Габриэль, чуть запнувшись на втором слове. — У нас есть игровая для детей посетителей, — добавила служанка, которая выглядела немного старше, и, едва это услышав, Габриэль толкнул Сэликена к ней.***
Пока совсем не стемнело, Аарон отыскал в комнате Габриэля огниво и лампу, зажёг свет и уселся за стол-подоконник, сложил руки перед собой и уставился на недостроенную смотровую площадку. На стенах тенями дрожала тревога. Аарон был уверен, что, если сейчас голос из головы велит ему открыть окно и выпрыгнуть вон, он пошлёт всё в Топи, позорно сбежит в свою комнату и сам посадит себя на цепь. — Что молчишь? — с его губ сорвался нервный смешок. Обычно, когда Аарон находился в помутнённом состоянии разума и утопал в вере во что-то далёкое от реальности, он не мог оценить опасности, которую влекли его действия. Он следовал некой «великой цели», прыгая со скалы в море, взывая к Духу Леса или спускаясь в зловонную яму Мариольской пещеры. Он не нуждался во сне, мог совсем не есть и не испытывать в этом потребности, легко впадал в ярость, но чаще — в ощущение собственной исключительной важности. Каждый раз это начиналось по-разному, но всегда приступ подкрадывался незаметно. Он то нежно манил в постель, то взывал к приключениям, не позволяя страху проникнуть в разум, и только когда всё было позади, к Аарону приходили ужас и осознание. Сейчас всё было иначе. Аарон боялся — страшно боялся, что это начало конца, и его «дракон» уже на подходе. Он готовился в любую секунду вступить с ним в схватку и прислушивался, пытаясь различить в тишине сознания свист его грозных крыльев. «Загляни под подушку». Это оно? Или ещё не время? Попустив секунду промедления, Аарон исполнил повеление и обнаружил под подушкой вестнический жетон — как Габриэль мог забыть его, направляясь на такое ответственное мероприятие? «Архимаг Равновесия», — выгравированная надпись блеснула в свете масляной лампы, и Аарон невольно улыбнулся. Прошло почти двадцать лет с тех пор, как он стоял на Зарейской площади с точно таким же жетоном, а все восторженно на него смотрели. Вестник. Звание звучало гордо. Аарон мечтал отрастить волосы ниже плеч. Всё закончилось слишком быстро. Но даже после наложения Дэн-Салистером заклинания Аарон продолжал помнить, кто он есть. Ему приходили пророчества, Богиня говорила с ним в реальности и во снах, а он не мог сказать или написать о приходящих ему предсказаниях. Он видел сны о тонущих кораблях, крушения которых он мог бы предотвратить, о пожарах, о смерти строителей, погибших из-за обрушения этой самой площадки, вид на которую открывался из комнаты архимага. Глядя на неё, он по сей день вспоминал жалостливые гримасы: «Аарон, тебе лучше уйти». Дэн-Салистер расколдовывал его слишком поздно, когда всё плохое, что могло произойти, уже совершалось. И тогда проклятия сыпались с губ, а тёмные, едва не до черноты, глаза метали смертоносные молнии. Но ярость их никогда не вредила старцу. Сам Аарон содрогался от их безумства и затихал в злых и горьких слезах, а после, неутешный и обессиленный, передавал те пророчества, которым ещё суждено было сбыться. Юношеский огонь со временем сделался тише. Аарон обзавёлся семьёй. Когда Дэн-Салистер его расколдовывал, Аарон сперва рассказывал о том, какие несчастья уже случились из-за его молчания, смотрел ядовито и обвиняюще и только потом говорил, чего ещё следует ждать. У каждого Вестника, помимо прочих, было одно пророчество, самое главное, и Аарон всякий раз повторял его, предупреждая об архимаге. — Мне всё равно не принять, что ты выбрала меня не по ошибке, — произнёс Аарон, поглаживая шершавую гравировку жетона. Руки сами собой расправили его цепочку, и, когда её прохлада коснулась шеи, кожа покрылась мурашками. Аарон закрыл глаза, и ему на миг показалось, что он стоит под статуей Богини на площади Зарейского храма, а вокруг тишина — люди затаили дыхание, чтобы в следующее мгновение разразиться аплодисментами. Из коридора больше не доносилось ни звука. Лампа тихо потрескивала. Аарон сидел, закрыв глаза, а цепочка медленно нагревалась, становясь частью тела. Странный голос больше его не тревожил. «Приступ миновал», — с облегчением решил он. Он открыл глаза и с грустью оглядел заваленное бумагами маленькое помещение, снял жетон, цепочка которого стала почти горячей, и уже хотел положить его назад под подушку, но, взглянув на него ещё раз, побледнел. Рука дрогнула, и жетон упал в щель между стеной и кроватью. Аарон не стал его доставать.***
Вечером после обещанных бани и ужина к Габриэлю зашла служанка и сообщила, что принцесса желает встретиться с ним в библиотеке. — Я провожу вас, — не поднимая глаз и головы, сказала служанка. Габриэль пошёл за ней по песочным коридорам дворца. Находясь в помещении со всеми удобствами, он разомлел и расслабился: принял ванну с ароматными маслами, вкусно поужинал. Никто не докучал ему, и он чувствовал себя в безопасности настолько, что не видел нужды в том, чтобы запоминать дорогу. Служанка привела его в библиотеку и оставила там. Вершины пухлых от книг стеллажей исчезали в темноте потолка, оттого чудились бесконечными. Запах пергамента и пыли приятно щекотал ноздри. Змей любопытно высунулся из-под одежды, и Габриэль позволил ему немного поползать, пока он разговаривает с принцессой, которую случайно заметил в дальнем конце книжного коридора в маленьком островке света от горящего ночника. Она сидела за столом с книгой в руках, но, кажется, давно не читала. На ней были надеты маленькие смешные очки с цепочками и круглыми стёклами. — Свадьба состоится в Ночь Падающих Звёзд, — сняв их, сообщила она. — У тебя есть два дня, чтобы переубедить моего отца. Габриэль переместился в пространстве не громче, чем сквозняк, перелистнувший страницы книги, которую держала принцесса. — Я собираюсь наложить на него заклятие доверия, — его мягкий голос также едва отличался от того сквозняка. — Я бы мог наложить его на весь Восток, но это слишком затратно. Здесь хватит и наличия моей мантии. Обман тоже, своего рода, магия. — Мне не придётся учиться? Мантия ведь фальшивая? И мальчик — только прикрытие? Его лицо в полумраке казалось холодным и строгим. Тёплый свет ночника не согревал его кожу, белую, как лунный лик, заглянувший сквозь высокое аркообразное окно над столом, за которым они разговаривали. — Подобным не увлекаюсь, — с презрением резко прошипел он. — Я собираюсь открыть первый в Тэо класс для полуобездаренных. Мантию мне выдали в Башне, а Сэликен — мой ученик. Чёрные зерцала глаз оставались непроницаемыми, но принцесса доверительно прошептала: — Нас никто не подслушивает. Он нахмурился. — Ты думаешь, что этот план — всего лишь байка для твоего отца? Что я не собирался тебя учить, а просто хочу расторгнуть нашу свадьбу и твою свадьбу с принцем? — он помолчал, поджав губы. — Вы с ним поженитесь, хочешь ты того или нет. Эллмада громко захлопнула книгу. — Да почему?! Ты увезёшь меня в Башню под предлогом учёбы, разве не об этом изначально шла речь? — И как ты будешь дальше оправдываться перед отцом, когда он попросит продемонстрировать дар? — Ты что-нибудь придумаешь. Габриэль прикрыл глаза и ущипнул себя за переносицу — этот жест принцесса истолковала как крайнюю степень раздражения. — Да, давай будем обманывать короля и весь мир, почему бы и нет? — он рассмеялся и откинулся на спинку кресла. — Подумаешь. Ведь главное, ты не выйдешь замуж по расчёту, и учиться никто не заставит? А в случае чего, всё разгребать архимагу, он ведь так мил и поможет снова, ведь так? Когда он посмотрел на неё, принцесса увидела в его глазах свои отражения: упрямая девчонка с поджатыми губами и капризно вздёрнутым носом. Он уже не смеялся. Он смотрел, медленно и мучительно топя её упрямство в чёрной мути несбывшихся ожиданий. — Ты привыкла получать всё, что хочешь, не так ли? Привыкла уезжать каждые две недели, чтобы не накликать несчастья на королевство ничтожеством своей полуволшебной сути? Привыкла игнорировать предсмертные крики казнённых, делать вид, что не знаешь, что за свёртки выносят из домов под вопли молодых женщин, привыкла, что ветер иногда поднимает облака пепла. Ты знаешь, кто в этом пепле, — он приблизился и прошептал: — Призраки. Его глаза в обрамлении невинной нежности белых ресниц смотрели на неё, не моргая, и она видела, как в них кружится пепел, а в нём мелькают образы мертвецов. — Не мне об этом тебе говорить, — его голос полностью слился с тем ветром, а может, был вместо него. — Из-за тебя развязалась война, и на ней погибли славные люди. Они бились не ради тебя, а ради надежды, что их дети тоже получат шанс жить. Но их по-прежнему истребляют, а твоя жизнь неприкосновенна, принцесса. Наследница голодных земель Востока. Наследница пустошей и болот. Будущая королева Тэо… — Молчи! Ему показалось, что Эллиада сейчас швырнёт в него книгой, но он не отпрянул, только прищурил глаза, а она ничего не сделала. — Ты не знаешь. Не знаешь, каково это. Её слезы засверкали красивее самоцветов её серёжек. Она мужественно вытерла щёки. Он отвёл взгляд, притворяясь, что не заметил. — Полагаешь, мне легко с этим жить? Её губы дрожали. Габриэль приблизился к ней и царапнул ногтем её подбородок, пытаясь смахнуть слезу. — Так давай сделаем так, чтобы их смерти не стали напрасными? — прошептал он. — Подарим людям надежду, символом которой они тебя сделали? Она отвела его руку, а он до боли сжал её пальцы. — Среди северян много тех, кто не хочет, чтобы обездаренная стала их королевой, — продолжил он. — Не боишься, что, когда Север получит земли Востока, ты станешь им не нужна? А через пару лет тебя случайно найдут мёртвой под окнами твоей спальни. Принцесса покончила с собой из-за неудачного брака, какая жалость! — Маркус передал мне ваш разговор, — перебила его принцесса. — Ты сам не знаешь, способен ли развить мой дар. Это звучит слишком сладко, чтобы быть правдой. Его взгляд удерживал так же, как и его рука. В глазах, вернее, на их зеркальной чёрной поверхности, Эллиада видела крохотные огоньки масляной лампы, мерцающей на столе. — Так давай попробуем и узнаем, сладок ли вкус? Он согрел дыханием тыльную сторону её запястья, а потом обжёг поцелуем. Эллиада выхватила руку и завернула её в подол платья: поцелуй показался ей ядовитым. — Хочешь, расскажу тебе тайну? Габриэль поманил её пальцем. Они приблизились и застыли в нескольких сантиметрах друг от друга. — Я исполняю просьбу обладателя пера Феникса. Его желание звучит так: все, о чём бы он ни попросил кого-то из смертных, будет исполнено в лучшем виде. Поэтому я уверен в силах. Ты получишь свой дар, а я — великую славу. Он отстранился, и загадочная улыбка заиграла на его тонких губах. Эллиада смотрела на него растерянно и восхищённо. — Феникс дал кому-то своё перо? Когда? Габриэль не ответил. — Я повелю тебя казнить, если ты солгал, — шутя, пригрозила принцесса. — Если это ложь, я сам лягу под гильотину, — серьёзно поклялся он, а в следующую секунду, когда принцесса подняла глаза, Габриэля уже не было рядом.***
Габриэлю нравилось эффектно исчезать после окончания разговора, но спустя полчаса он пожалел, что поступил так, когда понял, что заблудился. Он мог бы переместиться сразу в свою комнату, если бы помнил, как она выглядит, ведь, как известно, для безопасной телепортации необходимо чётко представить нужное место. Габриэль провёл в своих покоях не больше часа. Большую часть времени он находился в обеденном зале, затем в бане, затем ему проводили экскурсию, поэтому всё, что он запомнил из своей комнаты — это большое зеркало с резной рамой. Хотя теперь не был уверен, было ли зеркало. Рональд, как назло, нагло молчал, даже слуги ни разу не встретились на пути. Со стен взирали портреты с одинаково важными выражениям на лицах, жёлтая лента коридоров вывела Габриэля обратно к библиотеке, и, остановившись напротив двери, он тихо разозлился и тихо выругался, не решившись вернуться и спросить у принцессы дорогу. — Она давно ушла спать, — произнёс он вслух, чтобы быть убедительнее, и пошёл обратно. Змей, вызвавшийся помочь хозяину в поиске комнаты, так испугался тени от занавески, что Габриэлю пришлось взять его на руки. Не-волшебник пропетлял по коридорам ещё какое-то время, пока внезапно не обнаружил узкую лестницу, ведущую куда-то вверх. Габриэль не помнил, спускался ли он по лестнице, идя вслед за служанкой, но всё же решил проверить, куда приведёт его путь. Уже на ступенях ощутив холод, он догадался, что они ведут, скорее всего, на крышу или на смотровую площадку. И не ошибся. В лицо пахнуло морозом, а свежий воздух слегка вскружил голову после пропахшего сладкими курениями душного коридора. Возле покрытых пушистым снегом перил Габриэль увидел гигантский телескоп и звездочёта. Не-волшебник застыл, дивясь на устройство. Таких больших телескопов ему не посчастливилось видеть в жизни — только на картинках в учебниках или на плоских экранах цветных современных устройств… как же их называли?.. Восхищённый ум не стал останавливаться, чтобы отыскать в памяти подходящее слово. Габриэль поднялся на смотровую площадку и не заметил, как за его спиной с грохотом захлопнулась дверь, привлекая внимание звездочёта. — А, юноша, — обернувшись, окликнул он, — интересуетесь астрономией? Габриэль машинально кивнул, не замечая, как подходит всё ближе. Телескоп был присыпан снегом, а его блестящий бок отражал око лунного диска. — Хочешь посмотреть? Звездочёт отошёл, уступая место, и Габриэль приблизился к окуляру. Перед ним предстало усыпанное крупными звёздами полотно. Он быстро нашёл пару знакомых созвездий и одну из планет. — Если посмотреть восточнее, можно увидеть созвездие Саламандра, — рассказывал ему звездочёт. — Оно читается от рыжей звезды. Ты ведь знаешь историю об основателях Тэо? Четыре духа помогали Богине создавать мир. Первый управлял энергией, второй материей, третий пространством, четвёртый временем. Тот, кто управлял пространством, умел принимать облик дракона Саламандра. Когда-то духи были близки с людьми, но потом оставили их. Габриэль оторвался от созерцания неба, чтобы посмотреть на учёного. Это был чернявый зеленоглазый господин средних лет. В густой, аккуратно оформленной бородке белели седые пряди, а на левой щеке расползалось родимое пятно, похожее на Туманность Ангелов. — Разве Саламандр — хранитель одного из столпов мироздания? Я думал, что хранитель Пространства — Небо. — Верно. Раз в десять лет оно создаёт дракона, которому люди дали имя Саламандр, — это знамение, подтверждающее, что в ближайшие десять лет конец света нам не грозит. Страшно, если Саламандр не прилетит, не так ли? Габриэль закивал и вновь посмотрел в телескоп. Лунные кратеры вблизи были похожи на высушенные океаны. — Однажды убили Вестника, — продолжал звездочёт, — и Саламандр не прилетел. Жуткое было время. Габриэль не ответил, потому что любовался луной. — Слышал, в Тэо появился Вестник. Говорят, он сделал предложение Эллиаде. — Предложение стать его ученицей, — мягко поправил его Габриэль. — Но все почему-то решили иначе. Этот Вестник хочет попытаться развить её дар. — Такое возможно? — Говорят, у него есть особая методика, хотя он не практиковался. Да и кто согласится отдать для его практики своё дитя? О слабодарности принцессы известно всем, страшная участь её в какой-то степени миновала. Звездочёт понимающе закивал. Они молча посмотрели на небо. Габриэль вдруг почувствовал, что ужасно замёрз, и обхватил себя за плечи, стягивая на них тонкую ткань своей изумрудной мантии с полумесяцами на рукавах, а потом заметил, что звездочёт на них внимательно смотрит. — На тебе нет жетона. Габриэль растерялся. — Забыл надеть после купания. Звездочёт опять закивал. — Я умею предсказывать будущее, — сказал он. — По звёздам. Они разговаривают со мной — это мой дар. Хочешь, предскажу что-нибудь и тебе? Габриэль согласился, но, когда его попросили назвать имя и дату рождения, он соврал и расстроился, что предсказание не будет точным. Звездочёт снял с себя накидку и надел её на Габриэля, а сам приник к окуляру. Габриэль дышал на замёрзшие руки и ждал. Снег вокруг серебрился, а лунный диск холодно взирал сквозь редкие облака. Звездочёт смотрел на небо, а когда отстранился, Габриэль заметил, что лицо его выражает озабоченность. — Твоё созвездие ещё не возникло. Оно появится в тридцать втором столетии. — Откуда вы знаете? — случайно вырвалось у не-волшебника, о чём он сразу же пожалел. — Они говорят, ты из будущего. Габриэль даже дрожать перестал. — А ещё предупреждают тебя: если увидишь тень за левым плечом, уходи и не оборачивайся. Услышав это, Габриэль обомлел и ощутил, как дрожь вновь начала овладевать телом, но в этот раз он дрожал не от холода. — Что это значит? — Звёзды молчат. Подул ветер, и в колючем воздухе засеребрился снег. — Идём, — сказал звездочёт, — помогу тебе найти твою комнату. Звёзды сказали мне, что ты заблудился.
