Глава 22. Завещание.
26 февраля 2025 г., 17:37
Утренняя суета сводила с ума. Габриэль не привык, чтобы кто-то помогал ему мыться и одеваться, поэтому он повелел приставленным к нему слугам позаботиться о своём змее и, пока те кормили его виноградом, сбежал в сад.
Он был залит солнцем и сверкал так, что болели глаза. Широкие обледенелые кроны стояли, застыв в утренней тишине, как в Безвременье; маленькое озеро покрывал бархат свежего снега, узкие тропы петляли меж пушистых кустарников. Габриэль накинул на голову капюшон. Убедившись, что за ним никто не следит, он укрылся в беседке, опутанной замёрзшим плющом, и сжёг там засушенный дубовый лист с написанным на нём заклинанием.
Стряхнув пепел в специальный мешочек, он пошёл обратно, но случайно заметил недалеко от беседки юношу и задержался. Незнакомец стоял возле алтаря и молился. Алтарь можно было спутать с питьевым фонтаном. Бронзовая богиня сидела со сложенными «лодочкой» ладонями, и из них стекала вода в небольшое округлое углубление, вокруг которого стояли толстые свечи. От воды поднимался пар. Габриэль не обратил бы на незнакомца внимание, если бы не увидел в его руках белую лилию.
Юноша не просто молился. Он заговаривал цветок на любовь. Это относилось не к привороту и подобному ему ритуалу, а, скорее, к просьбе благословить на создание доверительного союза с человеком, кому цветок предназначался.
Габриэль недолго следил за ним, а после ушёл, беспокоясь, что во дворце заметят его отсутствие.
Время до назначенной встречи с королём он провёл у себя в покоях. Стоял у окна и любовался заснеженным садом сверху, время от времени возвращая взгляд к алтарю. Сэликен скакал на его постели и весело выкрикивал какой-то стишок. Габриэлю было лень на него огрызаться. Накормленный виноградом Чак грыз бант, который завязали на его хвосте. Завтрак им привезли прямо в комнату, а позже за ними прислали слуг.
В королевской приёмной было много гостей. Они негромко переговаривались и толпились у стен, не пересекая специально начерченных на полу линий, где из плиток было выложено огромное солнце. Габриэль наблюдал за всеми с балкона, по обеим сторонам которого были лестницы, застеленные жёлтыми, как и всё во дворце, коврами. На противоположном конце зала, куда открывался отличный вид, располагалось возвышение, напоминающее сцену. Вместо трона на ней горделиво стояла кафедра из тёмно-красного дерева, которую с двух сторон охраняли золотые крылатые львы. В пестроте броских нарядов и аляповатых пернатых шляп Габриэль несколько раз видел корону, что мелькала где-то неподалёку от кафедры. От скуки Габриэль отвечал на глупые вопросы Сэликена, что каждые пару минут дёргал его за рукав; представлял, как огромная люстра падает в центр зала, и все в панике разбегаются.
Когда приём был официально объявлен, Габриэль слегка оживился, но затем опять заскучал. Его не интересовал ни король, ни его речи, ни гости, которых тот представлял; взор не восхищало убранство зала, а слух не цепляла музыка, которую торжественно исполнял скромный оркестр каждый раз, когда за кафедру вставали вельможи.
Они выходили к кафедре по приглашению и после важных или не очень слов усаживались в стоящие вдоль стены кресла с жёлтой, как и всё в этом замке, обивкой. Полные дамы с высокими причёсками, мужчины в нелепых костюмах... Габриэль, представив себя среди них, фыркнул от смеха и тут же смущённо раскашлялся. Он не мог избавиться от ощущения фальши и мысли, что это какой-то спектакль, на который он пришёл без подобающего костюма. Хотя костюм был — изумрудная мантия, как свидетельство его причастности к постановке.
Кто-то негромко рассмеялся над его ухом, и Габриэль обернулся.
— Что, в первый раз?
Засмеявшийся над ним незнакомец выглядел не старше самого Габриэля. Бледнолицый и темноокий. Его губы были как кровь, а волосы немного светлее, чем губы, — красно-рыжие, жидкие, заплетённые в свободную косу. На его переносице была горбинка, щёки усыпали прыщи, как ягоды земляники, а ресницы и брови были подкрашены чёрным. Он был приятен лицом, хотя первое, о чём Габриэль подумал, взглянув на него, это о мази от высыпаний.
Он что-то промычал незнакомцу в ответ, а потом вдруг заметил в его руках белую лилию, которую тот нервно перекладывал из руки в руку, которые, в отличие от лица, были покрыты веснушками и издали казались не очень чистыми.
— Нам больше не придётся выплачивать дань за дорогу, — говорил король. — Границы между Востоком и Севером снова станут условными, как это было в стародавние времена. Наступает новая эра единства и процветания.
Его голос был сухим и торжественным. Эллиада, сидевшая среди вельмож, грустила. Время от времени она бросала взгляды на Габриэля, точно моля его о спасении, но тот делал вид, что не замечает её.
Юноша легонько тронул его за плечо.
— Это она? — шепнул он. — Почему она на меня так смотрит?
— Не на тебя. На меня.
Сириус непонимающе на него посмотрел, а потом обратил внимание на его длинные волосы, на мантию изумрудного цвета, сглотнул и вновь направил взгляд тёмных глаз на происходящее внизу действо. Рука, сжимающая стебель цветка, задрожала. Выступали какие-то министры, отвечающие за содержание платной дороги. Сириус делал вид, что происходящее внизу интереснее собеседника, который в кои-то веки оказался его ровесником.
— Видишь её в первый раз? — спросил Габриэль.
— Вживую — да.
Он ответил сухо и сдержанно. Казалось, он не желает более говорить. Габриэль тоже отвлёкся на скучную речь министра. Стоящий рядом Сэликен зевал, змей дремал на плечах не-волшебника, прячась под его волосами. Министр завершил речь, и король задал ему какой-то вопрос. Сириус, который, казалось, не собирается продолжать разговор, украдкой косился на стоящего рядом Вестника и, когда тот вопросительно обернулся, смутившись, спросил:
— Вы давно с ней знакомы?
— Год.
Сириус закивал, прокручивая в пальцах стебель цветка. Габриэль мог предположить, о чём он думает. Все его мысли легко считывались по лицу:
Он — хорошая партия. Ключ, который поможет его отцу взять в свои владения земли Востока. Пешка из королевской семьи. Средне красив, средне умён, всего с одним даром и без волшебного змея, и в этом принудительном браке он и останется простым звеном, связывающим Восток и Север, будет посмешищем, недостойным принцессы, которая обретёт счастье с красавцем-Вестником, достойным мантии Полумесяца. Возможно, он думал, что она в него влюблена, возможно, принц сам был влюблён в другую, но любовь никогда не стояла во главе трона. В любом случае, только знатное происхождение давало Сириусу право стоять на этом балконе, в отличие от стоящего рядом с ним человека.
В зале громко зааплодировали. Наяль дал слово королю Севера. Артур был статен, бледнолиц, рыжеват. Принц был его копией, только более пламенной. Он едва начал речь, и Габриэль тут же перестал его слушать.
Он не нашёл свой жетон. Обыскал комнату, спрашивал служанок, которые убирались в обеденном зале и в бане, но никто не видел жетона. Он даже спрашивал Рональда, но и тот сказал, что не видел.
— Может, ты забыл его в Башне? — предположил он.
Габриэль назвал его бесполезным.
Принц снова тронул Габриэля за локоть. Он вёл себя вежливо и, видно, чувствовал себя неуютно, пытаясь познакомиться с «братом» — так было принято называть второго мужа супруги.
— Мне двадцать, а тебе?
— Да.
— Я знаю два языка.
— Мило.
— Часто путешествую. А ты?
— Послушай, — не-волшебник к нему обернулся и, заметив робость в глазах собеседника, отвёл испугавший его чёрный взгляд. — Мы не соперники. Моя невеста — наука.
Сириус непонимающе заморгал. Он не успел ничего спросить, потому что его позвали.
Чопорный и слегка отстранённый, каким и хотели его все видеть, он спустился по лестнице и подарил принцессе цветок. Габриэль вдруг подумал, что они могли бы с ним подружиться. Он удивился своей неожиданной мысли и тут же отбросил её, решив сотворить заклинание: белая лилия в руках принцессы вдруг стала жёлтой и засветилась тёплым и мягким светом. Те, кто заметил, ахнули. Гости стали указывать друг другу на цветок, а потом принцесса подняла его к потолку, чтобы его увидели все, и едва заметно помахала создателю этого волшебства. Их с Сириусом позвали на сцену, чтобы надеть короны. Встав рядом, они смущённо и глупо улыбнулись друг другу.
Габриэль вдруг вспомнил историческую легенду о том, что на первом знакомстве принца Севера и принцессы Востока принц подарил ей белую лилию, которая стала жёлтой и получила длинное название: «цветок зарождающейся любви и единства Тэо». Он знал их жизнь наперёд. Знал, сколько детей у них родится, знал их династию лучше собственной, как и всю историю Тэо. Всё, что не относилось к порталам.
Он вдруг почувствовал себя причастным ко всему этому забавному действу и, когда музыканты торжественно заиграли, даже немного расчувствовался. Король объявил его выход, и Габриэль побежал по лестнице, как мотылёк навстречу огню. Сердце билось в предчувствии радости, но он не привык ему доверять. В его кармане лежал мешочек с подготовленным заклинанием доверия.
— Прежде, чем я дам речь этому человеку, — обращаясь к гостям и вельможам, сказал король. — Я хочу сделать важное заявление. Вестник, которого все ошибочно посчитали за второго жениха Эллиады, на самом деле учёный, и он прибыл сюда, чтобы взять принцессу в ряды своих учеников и развить её слабый дар.
Когда король обернулся, Габриэль узнал в нём звездочёта.
Без бороды он был едва на себя похож.
***
Всё закончилось благополучно. После официального приёма Габриэль долго беседовал с королём. Они обсуждали темы, не стоящие подробного описания, которые касались обучения принцессы и регулярности её занятий; немного поговорили о личном. Король общался с Габриэлем уважительно, невзирая на его возраст. Спрашивал его о мудрецах Башни, беспокоился здоровье Дэн-Салистера. С особой неприязнью отзывался о Маркусе. Он одарил Габриэля гостинцами, от которых тот из вежливости не мог отказаться. На прощанье он ещё раз напомнил о том, что ему поведали звёзды: чтобы Габриэль уходил и не оборачивался, если увидит тень за левым плечом. — Что это значит? — Габриэль пытался перевести всё в шутку, не давая Наялю понять, что очень напуган. — Мне теперь и теней бояться? — Звёзды молчат, — коротко и серьёзно ответил король-звездочёт, — но если потребуется, побежишь и от собственной тени. Время их общения уже подошло к концу, Наяль не собирался объяснять слова пророчества, и Габриэлю пришлось с ним попрощаться. Сириусу и Эллиаде организовали закрытую встречу в специальном зале. Правда, о приватности не могло быть и речи, ведь рядом с ними постоянно крутились слуги. Габриэль не знал, что там происходит, да ему и не было любопытно. Он готовился к обратному путешествию. Сэликен всюду ходил за ним и задавал раздражающие вопросы вроде: почему они не могут пойти в живой уголок, чтобы покормить ручных мартышек? почему он не может пойти погулять? почему господин учитель собирает сумки, будто им скоро ехать обратно? Габриэль сел на кровать и устало подозвал Сэликена к себе. — Мы уезжаем, — коротко сообщил он. — Почему..? — брови Сэликена поползли вверх, но Габриэль не дал ему выпалить новый вопрос. — В Башне нас ждут. Дэн-Салистер очень старый, и он болеет. — Он скоро умрёт, — подсказал Сэликен таким тоном, будто господин учитель был глуп и не понимал таких обычных вещей. — Вы хотите с ним попрощаться. А вы знаете, кто будет после Дэн-Салистера? Габриэль предположил, что, возможно, Альфа Масениал. Сэликен сказал, что она противная. Габриэль согласился. А потом велел ему побыть в коридоре, только не уходить далеко, ведь скоро Габриэль его позовёт и они отправятся в путь. — Мы поедем вдвоём? А карета уже готова? А вы сказали принцессе, что мы уезжаем? А королю? А можно я отломлю кусочек мозаики со ступеней? Пока он болтал, Габриэль выпроводил его за дверь. На его счастье, в коридоре беседовали две служанки, и Габриэль попросил их немного приглядеть за его учеником в то время, пока он совершает молитву. О молитве он, конечно, соврал, как и на счёт того, что ему очень жаль пропускать долгожданную свадьбу из-за тяжёлой болезни наставника. В тишине Габриэль разбирал гостинцы, которыми его одарили. Украшения и драгоценности не-волшебника не интересовали, зато он увлёкся книгой по астрономии, а ещё ему очень понравились маленькие кухонные весы, по всей видимости, сделанные вручную. Из распахнутого окна лился ослепительный свет. Он жарил спину, а комната в нём казалась очень уютной. Все три зеркала туалетного столика отражали роскошную кровать с балдахином, ковёр на полу был таким мягким, что на нём хотелось лежать. В огромном шкафу можно было устроить чаепитие, а комод был похож на маленький дворец из-за искусного барельефа, покрывающего его корпус. Габриэль даже шутливо жалел, что король вместо даров не предложил ему вынести эту комнату вместе с окном и лившимся из него солнцем. Он думал так, разбирая подаренные платья, а потом в комнате резко стало темно. Габриэль обернулся и с удивлением обнаружил, что кто-то закрыл окно тёмным отрезом ткани со стороны улицы. Чтобы разобраться, кому пришла в голову эта глупость (должно быть гостям, что жили этажом выше), Габриэль распахнул витражные ставни, которые открывались внутрь, и попытался схватиться за «ткань». Она оказалась упругой и немного пушистой. Габриэль понял, что это птичье крыло, только когда «птица» проникла в комнату, принеся с собой запах пепла. Тёмные крылья Феникса плавно перетекали в бахрому на рукавах, длинный шлейф его странных одежд на конце изгибался перьями хвоста, отдалённо похожего на павлиний. Ткани дрогнули, искры прокатились по каштановым кудрям, и всё исчезло, будто привиделось: перед не-волшебником стоял юноша со строгим изгибом бровей и блестящими лужами внимательных глаз. На его груди висел оберег. Габриэль не сдержал довольной улыбки. — Помогло? Птица выглядел грозным, и, даже будучи в человечьем обличии, он был больше похож на духа. Под его обманчивым обликом скрывались тёмные перья. — Ты грозился убить Сэликена. — Только его? Феникс обошёл Габриэля вокруг, точно памятник, изучая придирчивым взглядом с головы и до ног. — Тихо. Не с тобой говорю. И замолчал. Габриэлю сначала стало смешно, а потом он начал злиться. Феникс сделал ещё несколько кругов, и выражение его лица стало досадливым. И это для него было непривычно — чаще Феникс пребывал в спокойствии, а его лицо выражало приветливость. — Спрятался, — сообщил он. — Испугался. — Это ты мне? Устало взглянув на него, Феникс отмахнулся и сел на ковёр там же, где и стоял, — верно, устал с дороги. Габриэль представил, как могли разметаться его красивые перья, которые теперь под человеческим обличьем, несомненно, были огненно-рыжими. Направляясь к гостинцам, Габриэль зачем-то вообразил их и перешагнул. Какое-то время в комнате было тихо. Габриэль собрал вещи, игнорируя присутствие гостя, который сидел так тихо, что на какое-то время Габриэлю стало казаться, что в комнате он один. Голос Феникса зазвучал в тон тишине, не показавшись ни раздражающим, ни внезапным: — Когда дух овладевает человеком, он может взять под контроль его разум и действия. Не сразу, для этого нужно время. Когда в подземелье ты сказал, что Сэликена нужно убить, я предположил, что это не ты. Я чувствую в тебе духа. — Славно. Даже не оборачиваясь, Габриэль знал, что Птица на него смотрит. — Почему ты так сказал? — Ты меня раздражаешь. — Я не с тобой. Габриэль цокнул и обернулся. Пламя, жившее в глазах гостя, делало его радужки жёлтыми, как у птицы. И Габриэлю показалось, что он пытается пролезть в его голову. — Это я сказал. Ясно? Феникс моргнул. — Я прилетел, потому что Сэликен за тобой увязался. — Хочешь конфетку? Габриэль бросил ему горсть леденцов, которые раскатились по залитому солнцем ковру, как янтарные осколки бутылочного стекла. — Он в коридоре, — продолжал Габриэль. — Хочешь его увидеть — изволь. — Виделись. И пока душа моя за него спокойна. Габриэль собирался в шуточной форме усомниться в её наличии, но, когда Феникс сказал следующее, у него испортилось настроение: — Я должен коснуться твоей ладони. Хочешь ты этого или нет. Ничего ему не ответив, Габриэль поднялся с сумками, которыми успел обвязать себя во время их разговора. Феникс тоже встал. — Я собирался попросить тебя об этом после твоего возвращения, — он спешно подошёл к двери, перекрывая ему дорогу, — но Сэликен создал непредвиденные обстоятельства, и, раз уж я здесь… знаешь, пока я летел сюда, я подумал, что разговоры — это слегка не твоё. Поэтому… прости. Я не часто так делаю. Габриэль не сразу понял, за что его гость извиняется. А потом ощутил, как волшебство покинуло его тело, и остался лишь дар управления временем. Феникс стоял у него на пути — семнадцатилетний юноша с невидимыми и грозными крыльями за спиной. Видя, как глаза не-волшебника заполняются тьмой, он оставался спокойным. — Это, по-твоему, добрая воля?! Добрая? Габриэль, точно кобра, совершил резкий скачок в его сторону, но в последний момент отступил. Перед ним в человечьем обличии стоял вовсе не человек, и его безоружный образ, казалось, создан лишь для того, чтобы сбить с толку. Феникс намерено не поднимал на не-волшебника глаз. — Ты сумасшедший! Верни мою силу! — Твоя воля, — ответил Птица на его предыдущий вопрос. — А какая она — добрая, вынужденная, не имеет значения. — Это шантаж! — Я всё верну, если ты дашь мне себя прочитать. Я не коснусь твоих чувств и прошлого. Обещаю. — Мне нужно телепортироваться! Габриэль представил, как кулаком разбивает ему переносицу. Но это не вернуло бы ему волшебство, разве что помогло бы немного остудить гнев. Он грозно ударил ладонью стену в нескольких сантиметрах от лица Птицы. Тот не вздрогнул. И глаз не поднял. — Мерзавец, магическое отродье, — презрительно произнёс в голове Змееокий. — Ты только взгляни на него, мой сын. Убей его. Убийство бессмертного убийством не назовёшь. Он ненадолго потеряет контроль, и ты успеешь телепортироваться. Никто не должен стоять у нас на пути. Габриэль нащупал в кармане кобровый нож. Он не расставался с ним ни на миг с первого дня своего пребывания здесь. Феникс посмотрел на него. Глаза были спокойные. Карие. — Я хочу помочь тебе, правда. Я боюсь, что он заставит тебя свернуть с пути и ты не исполнишь пророчество. Или с тобой что-то случится. Или с кем-то, кто близок тебе. — Здесь никто мне не близок. — Убей. — Дай руку. Я хочу знать, насколько тот дух опасен. Может, я смогу изгнать его из тебя. Обещаю: я загляну не дальше, чем ты позволишь. — Лжёт. В ожидании Птица протянул ладонь. Габриэль почувствовал, как пальцы призрака коснулись его запястья, и в висках снова зашелестел его голос. — Верни. Мою. Силу. Теперь в приказе отчётливо звучала угроза. Но чего бояться бессмертному? — Дай руку. Или пойдёшь пешком. Говорить было бесполезно. Нож поверх руки Габриэля сжимала призрачная рука. В дверь постучали: — Господин учитель, можно войти? Габриэль не ответил, потому что в этот момент его рука, сжимающая нож, проделывала чёрную работу. Лезвие с противным хлюпаньем вышло из тела Птицы. Габриэль быстро вытер клинок о его накидку, подобрал сумки и выскочил за дверь. Дрожа так, будто убил человека. Он дёрнулся, когда Сэликен схватил его за руку. — Что стряслось, господин? — Обними меня, — прошептал не-волшебник, чувствуя, что силы к нему вернулись. — Крепко-крепко. И не отпускай, пока мы не окажемся в Башне.***
Дэн-Салистер умирал. Габриэль не узнал его, как увидел. На кровати вместо старца лежала осунувшаяся мумия, которая всё ещё дышала и даже могла разговаривать сиплым, похожим на свист, слабым голосом. Габриэль проводил много времени возле его постели не потому, что жалел его, а потому, что чувствовал, что так надо. Он рассказал ему о своих намерениях и о том, что принцесса станет его ученицей. Ни о Сэликене, ни о Северине он говорить не стал. Кстати сказать, не-волшебника силы снова оставили, как только он оказался в Башне. Он перевернул кверху дном всю свою комнату в поисках жетона и, когда нашёл его, удивился так, как не удивлялся давно. И отправился искать Аарона. Обнаружил его в комнате отдыха и своим взволнованным приветствием напугал так, что тот опрокинул на себя чай. Габриэль тут же принялся извиняться. Аарон беззлобно ругался. Он был одет в костюм, в котором обычно занимался стрельбой, что свидетельствовало о том, что его допустили к работе, а значит, болезнь временно отступила. В комнате отдыха было два окна, под которыми стоял длинный застеленный скатертью стол со свитками и всякой кухонной утварью. Аарон заварил новый чай и попросил Габриэля подробно обо всём рассказать. Габриэль успокоил его, сказав, что пока всё идёт по их плану. Говоря, он не выпускал жетон из рук, и, закончив рассказ, сказал: — Я нашёл это у себя в комнате. Он положил жетон на стол перед Аароном, и тот, бросив на него взгляд, уткнулся в чайную чашку. — Забыл. Бывает. Ничего же страшного не случилось, верно? Не-волшебник пристально смотрел на него, будто ждал объяснений. — Взглянуть не желаете? Думаю, это важно. Аарон снова увлёкся чаем. — Что за глупости? Притворство не являлось сильной его стороной. Габриэль не выдержал. — На нём ваше имя! Аарон подавился. Долго кашлял, а потом энергично схватил жетон. — Всё-таки моё, да? — принялся бормотать он с радостью и облегчением, разглядывая подвеску. Гравировка поймала луч и сверкнула, бросив отсвет на стену. — Аарон Манриоль, да, меня так зовут, мне не почудилось, — бормотал он и, глянув на Габриэля, смутился. Не-волшебник ждал объяснений. — Давай мы обсудим это позднее. Когда я немного соберусь с мыслями, хорошо? — он спрятал подвеску в карман. — Что ваш старый жетон делал у меня в комнате? Аарон замотал головой. — Он не старый. Не мой. Вернее, теперь уже мой, — он ненадолго замолк. — Позже, договорились? Обсудим всё через пару дней. Только никому не рассказывай. Ладно? Он спешно допил чай и поднялся, сообщив, что ему нужно идти на урок. Секундой позже Габриэль остался один.***
О торжественном посвящении Габриэля в наставники пока не могло быть и речи, ведь Дэн-Салистер умирал. Габриэль дежурил возле его постели, иногда его сменяли другие. Аарон всё откладывал разговор, ссылаясь на занятость. В один из вечеров умирающий старец подозвал к себе Габриэля и сообщил: — Башня твоя. Кто я, чтобы претить пророчеству? Габриэль не удивился и не обрадовался. Он подумал, что всё идет так, как и должно быть. Старец говорил и говорил. Габриэль едва разбирал его речь, но слушал очень внимательно. Спустя пять дней после возвращения Габриэля, в Башню вернулся Феникс. Он не прилетел, а приехал в королевской карете вместе с дарами, которые передал Наяль сверху тех, что Габриэль взял с собой. Эти дары предназначались Башне для её процветания и скорейшего завершения строительства смотровой площадки. Феникс выглядел очень больным. Габриэль видел его всего один раз, но они не разговаривали. Он не переродился после ранения и не умер будто специально, чтобы не-волшебник захлебнулся в чувстве вины. Однако Габриэль не чувствовал себя виноватым, а только злился. Птица старался не показываться никому на глаза и почти всё время проводил на крыше. Габриэля злило и это. «Надеюсь, — думал не-волшебник, — он вьёт себе гроб». Он был уверен, что Феникс, когда его обнаружили раненым, не стал рассказывать, кто покусился на его жизнь, а соврал что-то про солцеохотников. А потом случайно подслушал разговор о них и Птице здесь, в Башне. «Сейчас поднимусь к нему и добью», — обещал себе Габриэль, но исполнить задуманное не решился. Как и в последующие несколько дней. Ночью Габриэль сидел возле постели Дэн-Салистера и читал ему вслух. Старец прервал его, попросив воды. Габриэль отошёл — спальня старца находилась не в самом кабинете, а в небольшой нише за ширмой. Вернувшись, не-волшебник застал возле постели Дэн-Салистера Феникса. Будучи болезненно-бледным, Птица больше напоминал человека. Он гладил старца по голове, задумчиво, но без грусти. — Я его проводил, — спокойно произнёс он, даже не обернувшись. Габриэль поставил стакан с водой на ящик, что заменял прикроватный столик. Дэн-Салистер словно спал, только его грудь не поднималась. Его глаза были полуприкрыты. — Башня моя, — вырвалось у Габриэля случайно, и Феникс кивнул. — Он упомянул тебя в завещании. Он написал его при всех ещё до твоего отъезда в замок, а потом передал на сохранение мне. Сейчас оно спрятано в надёжном месте. — В Лоно. Это был не вопрос, но Феникс всё равно закивал. Он ещё раз погладил старца по волосам, а затем накрыл его лицо одеялом. Габриэль вдруг подумал: каково это — быть к кому-то приставленным всю его жизнь, наблюдать, как подопечный взрослеет, стареет, а потом созерцать его смерть, и так сотни и тысячи раз. Хотя может, для Феникса люди были не так важны, ведь они — страницы в его бесконечности. От этой мысли Габриэль вдруг ощутил к Птице презрение: что он может знать о земной привязанности, будучи оторванным от человеческих чувств магическим существом? — Я на тебя не злюсь, — тихо произнёс Феникс. — Это мне следовало быть осторожнее. Второй раз и на тот же нож. Откуда он у тебя? Такой славный. Это подарок? Габриэль нащупал в кармане нож и ненадолго сжал рукоять. Теперь он знал, почему Феникс не переродился — это могло забросить его очень далеко, и он не успел бы проводить старца в уготованное для него место. — Теперь тебе ничего не мешает, — Габриэль высказал продолжение мыслей вслух. Феникс понял его без контекста и помотал головой. Габриэлю снова захотелось его ударить: какое право имеет столь сильный дух казаться таким беспомощным? — Помоги мне подняться. Не-волшебник чуть было не исполнил невинную просьбу. — Ты жалок. Знаешь? Дух не ответил. — Да хранят его душу сады и их небесное царство, — прочитав короткую молитву, Габриэль поклонился мёртвому старцу и вышел.***
Похороны Дэн-Салистера состоялись наутро следующего дня. Немногим позже Феникс прочитал его завещание, где говорилось, что он действительно передаёт управление Башней Архимагу. В конце было добавлено, что тот, кто с этим не согласен, пускай держит своё мнение при себе, а если попытается спорить с волей покойного или решится причинить Архимагу вред, тут же обрушит на себя гнев умертвляющего проклятья. В Башне начался настоящий переполох, под шум которого Аарон и Вильзар помогли Габриэлю перенести его вещи в бывшие покои Дэн-Салистера — в комнату с огромным окном, откуда в прошлом открывался вид на луг и горы, а в будущем — на портал в преисподнюю.
