Глава 24. Разбитый дар и разбитое сердце. (Часть 1)
25 апреля 2025 г., 21:11
Белосонница сменилась Возрождением. Низовье долины затопило, море вышло из берегов. Водопадов, стекающих с гор, стало больше. Поговаривали, что скоро их снежные шапки навеки растворятся в Море Снов.
— И зваться оно будет Исталым, — пошутил Габриэль, а потом услышал, как его шутку повторяют другие.
Он сидел у окна, смотрел на эти сверкающие водопады, и на душе его было легко и спокойно, словно он видел будущее, и оно обещало быть очень счастливым.
Возрождение было его любимым временем года. Когда природа просыпалась от долгого сна, Габриэль чувствовал, как в его сердце распускаются цветы, подобные тем, что робко поднимали головки из-под снежного одеяла. Габриэль никогда не срывал их, предпочитая любоваться со стороны, и другим было странно видеть его сидящим на корточках возле проталины. Подснежники, несмотря на их нежный вид, были очень сильными: они пробивались сквозь мучительный холод к солнцу и стойко терпели ветер и заморозки, ради первых тёплых лучей.
Часть дел Башни Феникс взял на себя. Габриэль даже не попытался сделать вид, что против. Наоборот, он был рад сбросить груз обязательств. Раз в неделю Феникс делал ему доклад, раз в месяц Габриэль проводил собрания мудрецов, и Башня функционировала, как хорошо отлаженный механизм.
Феникс забрал у Габриэля дары, но, в конце концов, это было для его блага. Дух, захвативший не-волшебника, был опасен, а Феникс знал — чувствовал, — где находится брешь Габриэля. «Не»-волшебник был ещё более уязвим, чем это можно было представить: его сердце и разум спорили, а вечно холодное и безразличное ко всему лицо лишь подтверждало догадки Птицы: не умея распознавать собственные эмоции, Габриэль делал вид, что их вовсе не существует.
После возвращения из дворца Габриэль ни разу не попросил Феникса вернуть ему силу. Птица же надеялся, что скоро Габриэль ощутит в ней острую необходимость, ведь для работы со слабодарными учениками, как он считал, необходимо пользоваться всеми дарами. Рано или поздно, думал Птица, этот гордый «не»-волшебник сломается и позволит ему прочитать свою душу — совсем чуть-чуть, малую её часть, ту, в потёмках которой прячется злой призрак, захвативший его сознание.
Возможно, Феникс хотел бы окунуться в неё поглубже.
Возможно, хотел бы знать, чем жил Габриэль до того, как стал архимагом. Что случилось, прежде чем он по собственной воле переместился в далёкое прошлое? Что заставило его бросить привычный мир? Почему он был так зол, когда увидел Феникса в первый раз?
Всё это можно было бы прочитать через его ладонь. Если бы только он это позволил…
Феникс родился, когда на небе ещё не было звёзд. Немного раньше него родились Время, Пространство, Материя — безмолвные всемогущие… кто? Они пришли в этот мир немного раньше, чем родился Птица, и считались его старшими братьями, но кем они были?.. Величественная Материя, вездесущее Пространство, необъяснимое Время… они вместе с Фениксом помогали Богине создавать этот мир. Они источали вибрации, Феникс их понимал и отвечал на уровне их энергий, но он был так одинок, так юн, и, когда появились люди, он сразу их полюбил.
Люди были так на него похожи! Едва их увидев, он сразу же решил, что всю свою бесконечность проведёт с ними, и, когда Богиня предложила Фениксу следить за их историей, с радостью согласился.
И очень, очень сильно обжёгся в первую сотню лет такой жизни: его бедные люди оказались смертными. Они уходили один за другим. Снова и снова привязываясь, Птица разбивался об острые скалы потерь и захлёбывался в волнах одиночества.
На земле к тому времени появилось много бессмертных духов, но все они не были похожи на людей. Феникс, в груди которого билось человеческое сердце, в общении с духами чувствовал бесконечную пропасть.
Он стал странником, которого привечали и гнали. Он до дна испил человеческой нежности, много раз отравлялся жестокостью, терял перья и жизнь раз за разом, чтобы вернуться к тем, кто ждал и любил его. Так он оставался на границе небесного и земного тысячи лет, и два его облика — две части души — иронично сплетались в третий, когда Птица принимал промежуточное обличье.
Когда в мире какому-то человеку судьбой было положено изменить историю, Птица ощущал необходимость присутствовать рядом с ним, дабы созерцать, как избранный человек меняет историю Тэо. Ему часто приходилось быть связанным с личностями, которые были ему неприятны и даже вызывали отвращение, и тогда Феникс мрачно радовался, что срок человека недолог.
За тысячи лет он научился отпускать, научился не докучать умершим, ведь всё-таки мёртвым — мёртвое. А он был живым.
Он почти привык к такой жизни, научился терпеть, свыкся с тем, что рядом с ним будут только бессловесные столпы мироздания, и никак не ожидал, что один из них однажды воплотится в теле простого волшебника.
Богиня сделала хранителем мироздания человека!
Не какое-то абстрактное Небо с иллюзией Саламандра, не Материю, представляющую собой все физические объекты, а человека! С руками, ногами и сердцем, точно таким, как и у Птицы! Язвительного и гордого, смелого и опасного, хрупкого и уязвимого… Такого слабого, как и все люди, но такого необыкновенного, что просто захватывало дух.
К нему можно было прикоснуться, с ним можно было говорить, с ним можно было смеяться. Он был похож на только что рождённого Феникса — неопытный, глупый, ещё не вкусивший боли бессмертия... Да, этот человек мог стать бессмертным — ему достаточно было сохранять тот возраст, который ему предпочтителен. И Птица не был бы одинок. Он бы поселил своего человека в Лоно — в безопаснейшем месте, и берёг его хрупкую жизнь. Ведь он знал, что его телесная оболочка единственна и слаба. Возможно, это звучало эгоистично, но Феникс уверял себя, что если бы его человек захотел уйти, надолго заснуть или умереть, он бы его отпустил, и пусть бы сердце разорвалось от боли, он бы не стал ограничивать его свободу, ведь он знал, каково быть запертым в клетке.
Чувства Птицы были самыми светлыми, а его человек был своенравен, вспыльчив и порой очень груб. Его земное нутро превосходило духовную сущность прямо пропорционально тому, как всё духовное торжествовало над человеческой сущностью Феникса.
Его человек был красив, саркастичен и безумно упрям.
А ещё он любил подснежники.
***
Габриэль набрал в свой класс всего четырёх учеников. Первым привезли Северина. Сэликен запомнил только его: внешность альзора была узнаваемой, к тому же маленький Северин был очень похож на господина учителя, и, если бы Сэликен не знал, что Северин — сын Аарона, он мог бы подумать, что Архимаг — его старший брат. — Почему не отец? — спросил Коул, когда Сэликен поделился с ним этими мыслями. Сэликен сперва засмеялся, думая, что друг пошутил, а потом нахмурился. Но даже с этой гримасой его детское личико осталось милым. — Сколько, по-твоему, моему учителю лет? Коул пожал плечами. — Не знаю. После шестнадцати они все выглядят взрослыми. Кто их там разберёт? Сэликен тихо фыркнул. Однако в душе он признавал, что и для него старшекурсники выглядят неотличимо от взрослых. Сэликену было всего двенадцать, и в этом возрасте разница в пару лет ощущалась как пропасть. Сэликен больше не занимался со своей группой, он ждал, когда начнутся занятия у учителя, который (какое счастье!) согласился его принять. В предвкушении он сидел подоконнике, довольно жмурился, а кудряшки мягко обрамляли его усыпанные золотистыми веснушками щёки. Со своего «поста» Сэликен наблюдал, как детвора носится по двору, сминая ярко-зелёный газон под синим бездонным небом. Мир казался простым и счастливым, и мальчик чувствовал себя штурманом: он мог в любой момент спуститься к ребятам, а мог оставаться здесь, — жизнь была под его контролем Коул стоял рядом и жевал пресную лепёшку из проросшей пшеницы. Щуплый и бледный, он смотрелся совсем невзрачно на фоне этого белокурого ангелочка. Впрочем, он об этом ни разу не думал, в конце концов, Коул был слишком юным, чтобы беспокоиться о таких вещах, как собственная привлекательность. — Я буду лучше всех в классе, — говорил Сэликен, болтая ногами над полом, застеленным персиковым ковром. — Я буду очень стараться. Очень. Он выразительно подчёркивал каждое слово, а «очень» произнёс с такой сладостью, будто это было не слово, а ложка мёда. — Тебе больше не нужна моя помощь? Всё это время Коул помогал Сэликену скрывать его слабый дар на уроках и волшебствовал вместо него. Теперь же он чувствовал себя брошенным и был расстроен. Сэликен утешающе потрепал его по плечу. — Мы всё равно будем вместе играть. Коул тихонько фыркнул: — Игры? Это для маленьких. Сэликен закатил глаза, а потом улыбка вновь озарила его лицо, точно солнечный луч поцеловал его в губы. Коул уже знал, что сейчас друг опять заговорит об учителе. Так и случилось. — Мой господин учитель очень умён, — сияя, произнёс Сэликен. — Ему всего двадцать, а он уже стал наставником и облачился в мантию мудреца. Ты видел когда-нибудь таких молодых наставников? — Господину Лосту двадцать четыре. Сэликен громко цокнул. — Сравнил! Господин Лост ничему не учит, он заставляет нас нарезать круги вокруг Башни и отжиматься. Готов поспорить, что он в руках пера не держал! — А мой отец говорит, что твой учитель наложил на Дэн-Салистера заклятье, — сказал Коул и, помолчав немного, добавил: — Про него вообще всякое говорят. Сэликен выразительно на него посмотрел. — Конечно, о нём говорят! И даже если они правы, подумай: каким же сильным волшебником нужно быть, чтобы заколдовать самого Дэн-Салистера! Коул равнодушно пожал плечами. Его в этой жизни восхищала только его лепёшка, которую он специально ел медленно, чтобы растянуть удовольствие. — Он принял меня в ученики. Он согласился, — с трепетом в сердце произнёс Сэликен. — Он поможет развить мой дар, и я стану полноправным волшебником. И меня не казнят. Коул снова пожал плечами. «Сытый голодного не поймёт», — со вздохом подумал Сэликен и снова уставился на залитый солнцем двор.***
Сэликен так и не подружился ни с одним новым однокурсником. Все они были странные и до смерти запуганные. Всю свою короткую жизнь они провели в страхе, скрываясь от людей, а теперь оказались у всех на виду, и никто не давал гарантий, разовьётся их дар или нет. Сэликен понимал их, но дружить с ними ему не хотелось. Когда-то он тоже влачил жалкое существование, как и они, жил в заточении, не покидая двора. Но в силу очень юного возраста и в окружении заботы любящей его бабушки он ещё не успел осознать тяжести страха за свою жизнь и только сердился, когда бабушка не отпускала его гулять и наказывала, когда он стремился покинуть территорию их участка. Сэликен часто смотрел в окно, наблюдая, как дурачатся другие дети по пути в школу, и думал: «Почему они ведут себя так несерьёзно, почему они плачут, когда их заставляют учиться? Ведь ходить в школу так весело. Может, я тоже когда-нибудь пойду в школу, как и они? Может, моя матушка ждёт, когда у меня откроется дар? Но почему он так долго не открывается?» В восемь лет Сэликен начал проситься в Полумесяц, где работала его мама. Последнее время он видел её всё реже. — Мама меня стесняется? Это всё потому что я слышу кошек? Почему она не приходит домой? Она меня больше не любит? Бабушка становилась грустной и злой, когда он это спрашивал. А ещё она очень сердилась, когда Сэликен заводил разговор о Башне. Получая отказ, он злился и называл бабушку «бабкой». У них был свой огород, окружённый высоким забором. Это место было единственным, где Сэликен мог гулять. Так, от скуки он увлёкся выращиванием лекарственных трав. Его бабушка последние годы мучилась от болей в пояснице, а Сэликен прочитал в одной из книг, что трава под названием чайдор могла бы её исцелить. Это маленькое растение было похоже на белену, только вместо цветов имела споровые коробочки. Узнав из рецепта, что эти споры следует принимать во время еды, Сэликен стал тайком подсыпать их бабушке в завтраки, обеды и ужины. Он не измерял дозы и щедро высыпал всё, что успевал набрать ранним утром. Спустя две недели такого лечения бабушка слегка с отравлением, но Сэликен, не связав её болезнь с употребление чайдора, продолжал её лечить, пока та не умерла. Лекари даже не стали искать причину: зачем? Бабушка была старенькой, а Сэликен... он к этому времени уже сбежал в Полумесяц, попросив друга Коула помочь ему на вступительном экзамене. В первую ночь своего пребывания в башне Сэликен написал ей письмо: «Бабушка, у меня всё в порядке, меня приняли в Полумесяц. Я надеюсь, у меня получится стать достойным волшебником, каким я всегда мечтал быть. Я обещаю, что никогда не использую дар во зло и всегда буду заботиться о слабых. Прости, что мне не удалось тебя вылечить, я правда старался помочь. У меня здесь есть друг Коул, я хорошо ем, а мамы я ни разу не видел. Наверное, она уехала на какое-то ответственное задание. Будь счастлива на небесах. Сэликен».***
Начало первого занятия Габриэлю пришлось отложить. В Полумесяц пришла женщина, одетая в лохмотья. Она привела с собой сына. Габриэль, даже не взглянув на них, велел им уходить, сказав, что набор закончен и он не уверен, что справится. Ведь для того, чтобы помочь детям, ему самому нужно было вникнуть в работу каждого дара, и новый ученик мог сильно увеличить его нагрузку, которой и так было слишком много. Женщина, с болью приняв отказ, направилась к выходу, но Габриэль вдруг взглянул на приведённого мальчика, и сердце его болезненно сжалось. Он выглядел моложе своего возраста и был очень худым, а ещё он сильно напомнил Габриэлю человека из его прошлой жизни. Всё его лицо усыпали веснушки, чёрные волосы были небрежно подстрижены и падали на лицо, закрывая тенью жёлтый взгляд сокола. — Какой у него дар? — спросил Габриэль и тут же пожалел, увидев, какой надеждой загорелись её глаза. — Он целитель. Габриэль вновь ощутил укол. Он изучал дар целительства, как ни один другой. Он подумал, что обучение этого мальчика не так сильно прибавит нагрузку. — Можете оставить его, — сказал он и спрятал руки за спину, когда женщина кинулась к нему, чтобы их целовать. На первом занятии, помимо Габриэля, присутствовала независимая комиссия мудрецов. Они должны были записать изначальные данные учеников в рамках эксперимента. Габриэль не выглядел на свои двадцать. Он был изящным и хрупким, как цветок белого олеандра, что за красотой и чарующим ароматом таил смертельный яд, убивающий всякого, кто смел к нему прикоснуться. Дети смотрели на него, как на духа: чистая белизна альзора в сочетании с ничего не выражающим лицом внушали трепет. Даже Северин присмирел. Представители его народа, несмотря на их холодную красоту, были улыбчивы и доброжелательны. Габриэль же, казалось, был холоден не только снаружи. — Прежде чем мы начнём занятия, я коснусь ладоней каждого из вас, — его голос мягким и тихим, он вполне мог загнать слушателя в глубокий транс. — Это не нарушение ваших границ. Мне необходимо почувствовать силы ваших даров. Феникс не смог полностью лишить его волшебства, и Габриэль, как и все волшебники, мог чувствовать силу даров других. Он протягивал руку каждому ученику, и те вздрагивали от прикосновения к его холодной ладони. Эллиада смутилась сильнее всех, ведь она была старше и лучше детей понимала интимность этого жеста. Габриэль измерял приблизительный уровень силы каждого ученика, а следом за ним другой мудрец проделывал то же самое, чтобы согласовать результат. Как Габриэль ни старался сохранить равнодушие на лице, на нём всё же проступала тень раздражения, ведь он не только касался чужих ладоней, но и давал свою. К счастью, этого никто не заметил, кроме… — Господину учитель неприятно? Вам не нравится, когда трогают вашу ладонь? Этот жест слишком близкий, верно? — спросил Сэликен, когда Габриэль взял его за руку. Мгновенно позеленев от злости, Габриэль дал ему подзатыльник. От обиды глаза мальчика заслезились, ведь он не имел в виду что-то плохое и не понимал, что учителя так обидело. Габриэль сам не знал, за что ударил его. Он ни за что бы не ударил кого-то другого, если бы он произнёс подобную фразу. Просто это был Сэликен. Сэликен, который вырвал сердце у его отца. Никто из присутствующих не посмел вступиться за этого мальчика. Сердце молодого хранителя Полумесяца, как и его лицо, было слишком холодным, а сила, которую источало хрупкое тело, ощущалась на расстоянии. Чёрный взгляд мог расплавить металл, а его ресницами можно было порезать запястья. Эллиада погладила Сэликена по мягким кудрям, а затем осуждающе посмотрела на Габриэля. Тот встретил её взгляд ледяным выражением: «Хочешь стать следующей?». Ему не нужно было открывать рот, чтобы принцесса услышала эту фразу. Сэликен вытер слёзы. «Конечно, ему некомфортно, — подумал он, — этот жест действительно слишком близкий, никому не будет приятно, если кто-то чужой будет трогать твою ладонь. Мне не стоило этого говорить». — Господин учитель, — окликнул он тихим голосом. — Простите меня. Габриэль ничего не сказал. Мудрецы ушли, обещав вернуться через год, чтобы оценить результаты. В первый день Габриэль дал ученикам задание тренировать свои дары удобными им способами, а на следующий день показать результат, чтобы он смог понять, как изменяются их силы после небольшой тренировки. Сэликен занимался усерднее остальных. До поздней ночи он бродил по улице, прислушиваясь к пению птиц и лаю собак, беседовал с лошадьми, гладил их добрые морды, но по-прежнему мог понимать только кошек. Они были глупыми. «Дай, дай, дай!» — кошка мяукала, выпрашивая еду у господина Регалиса, обедающего во дворе под тенью раскидистой ивы. Кошки общались глаголами даже друг с другом. За всю свою жизнь Сэликен не слышал, чтобы кошка произнесла хотя бы короткое предложение. Мальчик не понимал, почему люди считали их дико умными. На следующий день, когда Габриэль измерял показатели их даров, Сэликен просто сиял от счастья. Он знал, что отлично позанимался и господин учитель непременно оценит его старания, но Габриэль ничего не сказал, однако краешком глаза Сэликен заметил, что он поставил плюс в свой блокнот. «Господин учитель не хочет заранее меня обнадёжить, — подумал он. — Он осторожничает, и я это понимаю». После он придумал объяснение тому, что учитель сообщил другому ученику о временном увеличении его силы. Практикуясь, тот нанёс себе на руку много мелких царапин и теперь показывал, как они зажили. «Он просто его пожалел. Этот мальчик себя изранил, чтобы заставить работать свой дар. Господин учитель к нам очень добр, он знает, кому действительно необходима поддержка». Летели дни. Первое впечатление о Габриэле вскоре разбилось о его обаяние. Стоило ему улыбнуться, и из смертельно-ядовитого олеандра он превращался в подснежник. Он чудно ладил с детьми, и вскоре ученики перестали его бояться. Он позволял им заплетать свои волосы и рисовать у себя на руках, останавливал для них время, давая полюбоваться силами своего дара, и позволял Чаку с ними играть. Ученики шутили, что дело не в климате и ледники гор тают из-за его улыбок. С принцессой он был вежлив и сдержан. Самую младшую ученицу — Анну, он носил на руках. Феникс, однажды застав его с учениками, чуть не воспламенился от удивления. По правде сказать, Птица опасался, что своим неприступным нравом Габриэль распугает детей, но всё оказалось иначе. Феникс, улыбаясь, замер на пороге кабинета, не решаясь войти, и Габриэль вдруг посмотрел на него. — Как это мило, — бездумно выпалил Птица. Лицо Габриэля сразу же изменилось. — Пошёл вон! — закричал он, а Феникс заметил, как его щёки порозовели. Ученики бежали к Габриэлю, завидев его в коридоре. Они вместе обедали за одним огромным столом, а все те, кто боялся даже дышать в сторону хранителя Полумесяца, смотрели удивлённо и с завистью. Когда Габриэль гладил кого-то из ребят по волосам, Сэликен лез к нему под руку, когда Габриэль угощал кого-то конфеткой, Сэликен тянул его за рукав, но, получив конфетку, отказывался от неё, а Габриэль злился, не понимая, чего от него хочет этот ребёнок. На занятиях Сэликен садился к Габриэлю ближе остальных, а во время поездок в карете любил засыпать рядом, прислонившись к его плечу. Стоило ему задремать, Габриэль перекладывал Сэликена на скамью, а сам садился как можно дальше. «Учитель очень заботливый, — думал Сэликен, — он боится нарушить мой сон». «Здравствуй, бабушка, — по вечерам Сэликен садился писать ей письма. — Всё сложилось намного лучше, чем я ожидал. В нашей Башне появился волшебник, который работает со слабыми дарами, как у меня. Он очень красивый и добрый. Он согласился стать моим учителем. Он много знает, и его интересно слушать. Он выглядит очень ласковым, и я счастлив, что учусь у него. Моя матушка ещё не вернулась. Но, я слышал, некоторые мудрецы полумесяца покидают Башню дольше, чем на год. Прошло уже два, но ведь это ничего страшного, верно?.. Значит, мою матушку очень ценят, если она так много работает. Будь счастлива на небесах. Сэликен». За этот год Сэликен чуть подрос и стал казаться грустнее, но его улыбка с ямочками на щёках оставалась всё такой же очаровательной. Увидев учителя в коридоре он бежал навстречу к нему. Похожий на маленького ангелочка мальчик всегда сиял при виде учителя, и если Габриэль шёл с учебниками в руках или с сумкой, всегда стремился помочь ему. Даже, если книги были очень тяжёлым, даже, если ручка сумки больно врезалась в пальцы. — Вас зовут «лабораторные крысы», — как-то сказал другу Коул. — Кто зовёт? Спросил Сэликен, провожая учителя, который не разрешил нести его сумку, печальным взглядом. — Все. Это теперь ваша кличка. Сэликену это не было интересно. — Пойдём играть в камушки? — позвал Коул. — Прости. Мне нужно идти заниматься. Сэликен ушёл. Он всё ещё очень старался, надеясь, что господин учитель обратит на него внимание. Когда-то Сэликен был очень навязчивым, но теперь ему стало казаться, что, если он будет приставать к учителю, как тогда, вероятнее, нарвётся на гнев, нежели на одобрение.***
Габриэль проводил много часов за изучением даров своих подопечных. И пусть его главной задачей являлась не помощь, а создание действующей методики, он целиком и полностью отдавался работе. Он понимал, что для того, чтобы пройти эту ступень на пути к становлению архимагом, ему было достаточно разбудить всего один спящий дар, но он не мог заставить себя работать вполсилы. Возможно, в этом было что-то личное. Габриэль чувствовал, что эти дети, их судьбы, очень близки ему. Он разрабатывал для каждого индивидуальные упражнения, отмечал прогресс и был так увлечён, что даже забывал есть. Когда его охватывала какая-то страсть, он часто переставал заботиться о себе и следил лишь за опрятностью своего вида. Однако за стенами его кабинета уже давно говорили о нём не самые приятные вещи. — Люди считают, что с тобой что-то не так, — сообщил ему Феникс. Солнце заливало кабинет не-волшебника. На огромном столе были разложены свитки, за окном горы плакали серебром водопадов. Габриэль был облачён в привычную изумрудную мантию, волосы ровно свисали вдоль щёк, скрывая тенью его болезненное лицо. Габриэль бросил на Птицу короткий взгляд, впрочем, сквозь его жалящую черноту проступила тень удивления. — Вчера ты оступился на ровном месте, позавчера внезапно схватился за колонну… и походка у тебя шаткая, кажется, что ты вот-вот упадёшь. — Я? — Ты ходишь, как будто выпил не меньше пяти чарок хлебного вина. — Я?! Габриэль нахмурился. Теперь-то он знал, что хлебным вином зовут самогон — не самый благородный напиток, и пить его не пристало такому высокопоставленному господину, как он. — А ещё ты последнее время выглядишь каким-то счастливым… — Это тоже, по их мнению, плохо? — Учитывая твою шаткость и веселье с учениками, это выглядит так, будто ты напиваешься перед занятиями, — отбросив всю деликатность, выпалил Птица. Мгновенно красивое лицо архимага сделалось злым. Тонкие брови сошлись к переносице, перчинки глаз глядели с ядовитым прищуром. — Но ведь на пустом месте слухи не рождаются, — Птица заговорил виновато. — Ты и правда какой-то весёлый последнее время. И выглядишь очень больным. Щёки впали, круги под глазами, ходишь и чуть не падаешь. И в столовой тебя не видели последние дни… Ребята там, а тебя нет. Что ещё людям думать? Что ты пьёшь, пока они там обедают! Феникс замолк, потому что слово споткнулось о мысль. Он задумался. — А почему ты не ходишь в столовую? Разве ты давал распоряжение, чтобы тебе приносили обеды сюда? Габриэль не ответил, и Феникса это насторожило. — Когда ты ел в последний раз? Габриэль промолчал. Белая нежность ресниц скрыла тенью сердитый взгляд. Феникс всё понял и разозлился. — Возомнил себя духом, да? Он ушёл, но очень скоро вернулся с целым подносом еды и поставил его на стол перед Габриэлем. — Я такое не ем, — покосившись на мясо в сливочном соусе, сказал тот. — Слишком тяжёлое. — Здесь есть рыба. — Солёное. — Лапша? — Острое. — Каша? — Безвкусное. — Фрукты? — Трава. В Башне ещё никто не видел Феникса раздражённым. Ему ужасно захотелось опрокинуть этот поднос Габриэлю на голову, о чём он тут же сообщил вслух. Габриэль посмотрел на него, но вместо ожидаемой злости его лицо выразило удивление. — Пожалуй, — сказал он, — я возьму этот хлеб. И масло. Птица молча кивнул. Его медовые глаза полыхали злыми кострами. В последний раз Габриэль видел, как он злится, в Лоно, когда Фениксу пришлось защищать хранилище волшебства от Сэликена. Сейчас это выглядело неуместно и оттого страшно. С этого дня он стал приносить Габриэлю еду и следить за тем, чтобы тот не доводил себя до изнеможения.***
Возрождение сменило Цветение, а потом Урожайница окрасила листья деревьев в рыжий. Эллиада поделилась с Габриэлем, что после её замужества Маркус стал холоднее к ней относиться, в то время как отношения с Сириусом потеплели. Габриэль продолжал работать, а его ученики совершенствовали свои дары.***
Так прошёл год, и настало время первого экзамена. Сэликен чувствовал, что готов, и ни капли не волновался, несмотря на то, что этот экзамен должен был состояться в большом зале, куда были приглашены все жители Полумесяца, а также уважаемые господа независимой комиссии, которые присутствовали на самом первом занятии. Также были приглашены правитель Тэо — король Артур, бывший король Наяль, муж Эллиады, волхвы и учёные из других земель, которые пожелали прийти. Перед началом экзамена Габриэль выступил с небольшой лекцией, а после позвал на сцену учеников. Чак, сидящий на его плечах, принялся кланяться и деловито поправил свои маленькие круглые очки без стёкол. Сэликен выступал первым. Габриэль тенью стоял за кулисой в окружении волнующихся подопечных. Он был молчалив и казался спокойным, однако плотно сжатые губы и морщинка между бровями слегка выдавали нервозность. Тэхис держался за его рукав, Северин сидел у его ног на полу и упражнялся, пытаясь силой мысли поднять в воздух письменное перо, Эллиада молчала, в мыслях повторяя рунную формулу, с помощью которой она должна была отыскать спрятанный на сцене предмет. Ей казалось, что её дар ищейки от волнения снова утратил силу. Габриэль не сводил глаз с голубя, которого вынесли на сцену и посадили Сэликену на плечо. Из-за отсутствия даров Габриэль не мог понимать, о чём разговаривают Птицы, но в зале сидели мудрецы, которые знали язык животных и птиц и могли определить, всё ли верно делает мальчик. Не-волшебник скрывал, что у него нет даров, и о том, что об этом кто-то узнает, переживал больше, чем об экзамене, однако не допускал даже мысли попросить Феникса вернуть его волшебство. Он был уверен: нахальный Птица не сдержит своё обещание и прочитает всю его душу, не ограничившись одним Рональдом. В какой-то момент Габриэлю показалось, что на сцене происходит что-то не то: Сэликен выглядел слишком взволнованным, на его лице читались ужас и злость. «Что с ним? Он же знает, что делать». Габриэль выглянул из-за кулисы, чтобы посмотреть на сидящих в жюри мудрецов. Те шёпотом переговаривались. Их лица казались хмурыми. В конце концов, Сэликен так разнервничался, что сбежал со сцены и пронёсся мимо Габриэля и соучеников. Ребята непонимающе на него посмотрели, Габриэль чуть нахмурился. — У него не получилось показать дар? — спросил Эллиада, хотя это было и так очевидно. — Иди теперь ты, — сказал Габриэль, не собираясь идти за Сэликеном, чтобы его успокоить. Это было действительно странно: один из лучших учеников Габриэля не смог продемонстрировать силы! Он побледнел, когда и у Эллиады ничего не получилось. Следом за ней пошёл Северин, потом — Тэхис, за ним — Анна. Ни у одного из них не получилось призвать свой дар, даже те силы, которые они легко демонстрировали до поступления в Полумесяц. Когда на сцене стояла Анна, Габриэль быстрым шагом отправился к Сэликену, который сидел с хмурым видом на деревянном ящике возле клетки с голубем. — А теперь я слышу, что он говорит, — Сэликен поднял на учителя хмурый и заплаканный взгляд. — Господин учитель, он обзывается! Габриэль молча схватил Сэликена за руку и стиснул ладонь, тут же ощутив силу его дара. Мальчик поморщился от болезненной хватки, а потом поднял на наставника полные непонимания глаза. Архимаг стоял к нему так близко, что Сэликен мог чувствовать запах мяты и травяного мыла, что исходил от его одежд. Сегодняшний день был важен, и Габриэль был облачён в свои лучшие одеяния: на нём было просторное тёмно-изумрудное платье с широкими рукавами, сотканное из мягчайшего бархата и расшитое полумесяцами. Его волосы были собраны в тугую косу-колосок, и открытое красивое лицо казалось ещё моложе. Габриэль не смотрел на него, Сэликен видел крылья ресниц, скрывающие затемнённый мрачным туманом взгляд, и брови, сведённые к переносице. — В чём дело? Что произошло на сцене? — Я не знаю, — всё ещё морщась, пробормотал ученик, не имея смелости попросить не сжимать его руку так больно. — Я просто не чувствовал… ничего. Габриэль отпустил его и отошёл в сторону. Огляделся и, увидев того, кто ему был нужен, окликнул: — Стой! Сэликен посмотрел на Феникса. Этот маленький дух жил в стенах Башни уже много лет. Раньше Сэликен считал его учеником и даже вовлекал в игры, а потом, узнав о его настоящем происхождении, перестал докучать, решив, что к духу следует проявить уважение. Архимагу же уважать Птицу было несвойственно. — Я тебе все перья пообдираю. — За что? — Ты идиот? — Я? — Зачем ты забрал силы моих учеников? Ты мешаешь ходу истории! — Я не забирал у них силы. — В глаза мне смотри! — Клянусь Лоно! Не забирал! Ошпаренный клятвой, Габриэль отступил. В полумраке зала он был похож на белого призрака. Казалось, он был немного сконфужен от того, что так грубо набросился на него. — Я сейчас… — Феникс оставил его и вышел на сцену. Постояв немного перед недоумёнными зрителями, вернулся и сообщил: — Кто-то накрыл сцену защитным куполом, который поглощает заклинания. — Ну так найди его, что ты стоишь! — тут же снова накричал на него Габриэль. — Какой ты нерасторопный! Феникс сказал что-то вроде: «Хорошо, я сейчас» и ушёл исполнять его просьбу. Сэликен, наблюдавший за этим со стороны, ума не мог приложить, как можно так разговаривать с духом? А потом он проникся ещё большим уважением к господину учителю: Архимаг был настолько восхитителен и опасен, что даже Бессмертный позволял ему так с ним говорить.***
Экзамен был сорван. И пусть это произошло не по вине Габриэля, он чувствовал себя ужасно. Часть гостей, которые прибыли издалека и заранее заказали кареты, покинули Башню. Тем, кто остался, Габриэль выделил комнаты для ночлега, а сам заперся в своём кабинете. Весь вечер он просидел с бутылкой вина, думая, не напиться ли ему снова. Он открыл дверь только Птице, когда услышал условный стук. — Я не нашёл человека, — с порога признался Феникс. — Но нашёл это. Он показал Габриэлю чёрную от сажи иглу. Габриэль позволил ему войти и закрыл за ним дверь. — Заклинание было наложено через предмет несколько дней назад и утратило след своего создателя. Но зато я могу точно сказать, каким даром обладал этот человек. Дар защиты. Габриэль и без него догадался. Люди с даром щита служили на охранных воротах Полумесяца. Но зачем простым стражам портить репутацию главы Башни? — Если только кто-то его попросил… Габриэль отмахнулся от Птицы. Порой тот говорил такие очевидные вещи, что лучше бы вовсе молчал. Феникс внезапно увидел его в руках бутылку вина. — Будешь? Феникс кивнул. Не то, чтобы ему очень хотелось выпить, но он подумал о том, что если Габриэль выпьет эту бутылку один, утром ему может быть очень плохо. Они пили молча. Не выпили и половины, как Габриэль, утомлённый переживаниями, задремал. Когда Феникс переносил его на кровать, он подумал, что вполне мог бы отнести его в Лоно. Габриэль был лёгким и хрупким, как небольшая стеклянная статуэтка. Фениксу даже в своём человечьем обличии было легко держать его на руках. Он уложил Габриэля в постель и укрыл его одеялом. Задул свечи, но уходить не спешил. Казалось, Бессмертный за свои жизни повидал всё, и его невозможно было чем-либо удивить, однако у Габриэля это получилось. Всё изменилось в тот день, когда он остановил при Фениксе время. Тогда они отправились на поиски Аарона. Безвременье было холодным и чистым, таким же, как волшебник, что сидел верхом на коне. Птица не мог поверить своим глазам: он видел то, чего не мог вообразить себе даже в самых смелых мечтах. Величественный столп мироздания и… человек. Какое же это счастье! Феникс тут же попросил его рассказать о своём даре, притворившись, что ничего не знает. Когда Габриэль стал рассказывать, Феникс заметил, что тот очень сообразителен и умён. Он вынимал слова из глубин своих ощущений, лепил из путаных мыслей связную речь, упрощал сложные для понимания вещи. Неуклюже, не совсем точно, но Феникс пришёл в восторг: этот человек только что смог объяснить необъяснимое! Это было не первое чувство, которое взбудоражило Птицу в тот сумасшедший день. Его охватили тревога и беспокойство, когда Габриэль спросил, куда попадают души самоубийц. Когда Габриэль пошутил, что Аарон — его отец, Феникс почувствовал себя виноватым: как он мог пропустить рождение третьего сына Аарона? А потом, когда до него дошёл смысл шутки, он подумал: «какой я глупый». Феникс не успевал прийти в себя, как его накрывало новой эмоцией. Когда в ответ на его грозный приказ показать метку Габриэль неожиданно потребовал взамен продемонстрировать его хвост, Птица вовсе был сбит им с толку: «Метку на хвост. Секрет на секрет». Тогда Феникс хотел ответить: «Я дух. Как ты смеешь?!» Но промолчал. Почему?.. «Мне не нужно твоё перо». Феникс опять не ответил: «Это шутка? Все от меня только этого и хотят». «Ты похож на павлина». «Спасибо». За какие-то несколько часов Феникс испытал столько разных эмоций, сколько не испытывал за сотню лет: Габриэль сказал, что он из будущего. Габриэль назвался Манриолем. Габриэль признался, что он архимаг из пророчества. Его пронзили стрелой. Он обозвал Феникса «шакалом»… И это не говоря о том, что происходило между ними до того, как Феникс узнал его ближе. В первую их встречу Габриэль почему-то прогнал его, а на следующий день вообще угрожал ножом. Этот молодой человек, называющий себя не-волшебником, ворвался в жизнь Птицы, выбив дверь ногой, — кажется, так говорят о подобном люди? В день остановки времени у Птицы впервые за много лет разболелась голова. А когда Габриэль не смог волшебствовать, потому что думал, что не способен на это без змея, у Птицы заныло сердце. Он сам себя испугался. Между ними была разница более четырёх миллиардов лет. Габриэль многого не понимал, многое понять не пытался. Он расстраивался из-за мелочей, спал с включенным светом, был избирателен в пище. Он был придирчив, гневлив и иногда грязно ругался. Глядя на него спящего, Феникс думал о том, что тысячи лет его одиночества стоили такого бесценного дара, что приберегла для него Богиня. Алкоголь быстро потерял крепость в его горячей крови — Птице не хотелось чувствовать себя захмелевшим. Его человек спал. Его слабое тело нуждалось во сне больше, чем в этом нуждался Феникс, который просидел возле его постели всю ночь, глядя на луну и плывущие в тишине звёзды.***
Утром все были потрясены ужасным событием: Альфу Масениал обнаружили мёртвой. Она повесилась на раскидистой яблоне во дворе Башни. В её глаза были воткнуты вилки, на которых не нашлось чужих отпечатков пальцев. Феникс тут же почувствовал на теле умершей энергию волшебства Дэн-Салистера. Его редкий дар управления волей заставил Альфу покончить с собой после того, как она посягнула на честь молодого хранителя Полумесяца. Птица напомнил всем о посмертном проклятии старца: «Тот, кто даже в сердце своём пожелает навредить Архимагу, умрёт страшной и мучительной смертью». Габриэль сразу догадался, что эта старуха попросила кого-то из стражи наложить на сцену заклятие, чтобы сорвать экзамен. Вероятно, она надеялась, что, если действие будет совершено другим человеком, проклятье её не затронет. Вероятно, ей больше жизни хотелось, чтобы он покинул свой пост. Габриэль быстро нашёл стража, который выполнял грязное поручение. — Я сделал это месяц назад, — тут же признался тот. — Госпожа меня попросила поставить защиту на сцене, потому что некоторые ученики любили по ночам собираться там и безобразничать. Госпожа велела мне установить там защитный барьер, чтобы они не повредили декорации. Смилуйтесь, молодой господин!.. Габриэль фыркнул: как можно было поверить в подобный бред? Ведь ученикам Башни нечем заняться, кроме как по ночам безобразничать в концертном зале. И всё же он не был зол на него. Глупый страж умолял Габриэля отменить проклятье. — Ты в безопасности, — сказал Габриэль. — Ты же сделал это не во вред мне, а по незнанию. Экзамен продолжился. В этот раз полуобездаренные ученики показали, на что способны, а приглашённые мудрецы подтвердили прогресс развития их даров.
