Осталась только Таня

      В школе было тихо. Маленький шестой класс сидел в просторном кабинете, жавшись друг к другу, ближе к доске.       Учитель неспеша ходила между рядами. Парты были ещё советские, с тяжёлыми крышками, которые оглушительно громко хлопали, когда кто-то хотел встать. Вообще-то, кабинет математики был одним из немногих, где ещё осталось это чудо советской промышленности едва ли не семидесятых годов. В остальных кабинетах были ещё более-менее новые, закупленные в начале нулевых.       Но шестиклассники занимались именно в этом старом кабинете. Детей и так было не много — всего десять человек, но это самый большой класс.       Таня грызет ручку. Она вообще тянет в рот все что можно разжевать, сгрызть. Чаще всего это куски пластилина или жевательная резинка. Реже — стеклянные конфеты или ластик.       — Все поняли как мы делим дробь на дробь? — устало пюспрашивает немолодая учительница.       Елизавета Васильевна — очень хорошая. Она бывает ругается, но все равно безмерно любит свой шестой класс. Как математик она замечательная. Всего учителей математики двое, но только Елизавета Васильевна работает. Женщина, которой давно стукнуло за семьдесят, преподавала в Анютинкской средней школе ещё с советских времен и никуда уходить не собиралась. Да и не отпустили бы ее. Елизавета Васильевна преподавала математику, черчение, физику и даже химию, если на то была большая нужда. А нужда была поверьте, всегда. Звенит звонок на перемену, и класс наполняется грохотом и топотом.       Девчонки, в коричневых платьях с красивыми черными кружевными фартуками, мальчишки, одетые совсем нелепо: в костюмы, пытающиеся косить под деловые и теплые вязаные кофты.       Таня не похожа на них. Наверное, только она так думает. Девочка одетая в коричневое платье на пуговицах, с черным фартуком, который к первому сентября сшила бабушка. Да и что таить, платье тоже сшито бабушкой. Ни у кого такого нет. Может быть, строчка где-то кривовата, но разве кто-то это заметит? Заметит, ещё как заметит. Таня почему-то стеснялась самой себя. Девочка подошла к большому напольному зеркалу в коридоре, которое обещали повесить ещё месяц назад, но совершенно забыли.       В отражени на Таню смотрела самая обыкновенная девчонка двенадцати лет: худенькая, немного курносая, в очках, которые совершенно не портили лица, с длинными русыми косами до пояса и вплетенными в них красными летнами. Одежда? Да совершенно обычная, такая как у всех: школьное платье, фартук, теплые колготки, поверх которых надеты толстые цветастые лосины с начёсом, совершенно разбитые кеды, по которым давно плачет помойка, но Таня боится сказать о том, что ей нужны новые, вот и ходит в них.       Девочка кусает губу. А вот Маша… А вот Алина… Они «нормальные», с хорошим зрением, в модной одежде, чистенькие, с новыми телефонами последней модели. Откровенно говоря, Таня завидовала, но всегда противилась этой мысли. Ну нельзя же так! Нельзя! Не бывает белой зависти.       «Вот бы я умерла. Тогда на меня все будут просто смотреть. И никто не будет говорить что я криворукая, страшная, толстая, немодная» — с каким-то приятным чувством подумала Таня, глядя в окно на заснеженный школьный двор.       Мысли о смерти часто посещали ее. Хотелось намотать брючной ремень на шею, удушиться. Или наглотаться таблеток.       Таня никому не говорила об этом, и никогда не скажет.       Однажды брат схватил ее за изрезанную до крови руку, но ничего не сказал. Гриша вообще был немногословным. Он просто достал из портфеля тюбик с мазью и заставил намазать все порезы, от запястья до локтя.       Однажды десятилетняя Таня совсем тихонько сказала что лучше бы она умерла. Родители только посмеялись, сказав: «баба с возу, кобыле легче, что, умирай, только в комнате приберись чтобы стыдно на поминках не было»       Больше ни с кем девочка об этом не говорила. За два года молчания стало только хуже.

***

      Гриша нехотя вышел в коридор и прислонился к стене. Делать ничего не хотелось. Наступала февральская хандра, связанная с изменением погоды. Перемены были скучные. Гриша с одноклассниками не ладил. К семнадцати годам он не курил, ни разу не пробовал алкоголь и даже не хотел этого. Нет, нельзя было сказать что Гриша «маменькин сынок», даже наоборот, он быстро повзрослел, переростя подростковый период, перескочив из маленького ребенка сразу во взрослого.       — Как Таня себя чувствует? — к парню совсем тихо подошла девушка в платке. Диля была такой же немногословной и непохожей на других девочек класса.       — Хреново. Не знаю почему, но с каждым разом всё хреновее — совсем обречённо вздохнул Гриша, расчесывая кожу руки. Диля промолчала. Кроме нее никто парня не слушал. Только она знала что происходит на самом деле. Знала и то что с сестрой у Гриши проблемы, знала что сам он тоже не в полном порядке.       — А помнишь, ты после шестого класса поступала в другую школу? — вдруг спросил Гриша.       Диля задумалась. Да, она действительно очень хотела поступить в школу в городе.       — Центр олимпиадной деятельности? Да, в нее только с седьмого класса берут. И туда экзамен сдать надо. Там и интернат есть. бесплатно…- девушка говорила негромко, постоянно поправляя платок.       — Только туда хиджаб я не смогу надеть. Там запрещено. Вот я и не пошла. Да и родители бы точно не отпустили — совсем опечалилась Диля.       — Я из-за Тани спрашиваю. Ей биология нравится. Даже олимпиаду школьную хорошо писала… — начал было Гриша, но договорить не успел.       — Подальше от дома ее хочешь?       — Нет, забрать с собой. Я в город поступать буду. Боюсь оставлять Таню здесь.       — Ну, предложи ей в мае экзамен сдать. Нашу школу все равно закроют скоро — Диля мягко улыбнулась.