Придумай глупый пароль, Ликси

      Библиотеки отдают запахом человеческой истории. Однозначно, именно так пахнет Земля. И аромат кофе, что в стакане на столе по левую руку, смешивается с ним, вносит в него своё имя, прося снова напечатать его во фрагменте раннего утра литературного персонажа, который потерял свою надежду среди строк, но так и не научился читать между. Хёнджин тоже не умеет, но жажда чтения душит его, как если бы она была силком. На душе тихо и тревожно, бумага липнет к подушечкам пальцев, перепачканным в сахаре и кофе. Голова предательски тяжела, опускается поминутно всё ниже и ниже, будто просит тоже внести её имя в книгу. Она хочет сродниться с буквами, стать буквами, этим приторно-ровным почерком, рукописным, а не шрифтом. Хёнджин пытается поднять веки, но они непослушны, опускаются к нижним. Всё в этом мире тянется вниз, к земле, а люди уверены, что растут вверх. Даже самые высокие, они упадут ниже плинтуса и, став вчетверо ниже, осознают свою суть. Человеческая суть проста, как копейка, — мертвецы. Может, чья-то — живые, но Хёнджин улыбается этим мыслям и засыпает прямо на талмуде по философии. Он неприятно холодит щеку. Чанбин навещал его вчера, и с того момента больше не приходил, а Хёнджин и до того не выходил отсюда невесть сколько. Хотя, может, всего лишь неделю, просто время, за которое Феликс не появляется у него на пороге, превращается в месяцы за один день.       Вчера был ливень, он гремел по окнам своими водяными и ледяными руками целую ночь, не позволяя Хёнджину впасть даже в секундную дрёму. Вот так проведя ночь в бодрствовании, он полностью выдохся, потому что успел перечитать три книги и написать столько конспектов, что сточил и карандаш, и пальцы. Только что, пока он не заснул, хотелось выйти к друзьям, чтобы вдруг снова встретить Феликса за колонной, но Феликс пропал, и его не видел даже Чанбин. Ко всему прочему последний рассказал о недавних происшествиях в Хогвартсе. Картина «Горожанин» теперь пустует, полотно выбелено подчистую, и на нём остались только жёлто-кремовые разводы от зелья или, Хёнджин думает, кислоты. Наверняка это как-то связано с Феликсом. Хёнджин до сих пор сидит здесь, потому что понимает, что чертовски бессилен. Из слов Чанбина он узнал, что убийство произошло в тот же вечер, когда он последний раз видел младшего, — он держал его за руку, которую выхватил в дверном проёме. Почему он не настоял на том, чтобы остаться на ночь? Феликса уже убили? Что Хёнджину делать теперь?       Следующим к Хёнджину явился Чонин. Их ласковые взгляды спокойно пробежались друг по другу, они обменялись парой фраз, и младший, уже прощаясь, отдал свою сумку со склянками, в которых еда. Еда Хёнджину до одури нравится, конечно, но он не осилил и половины, хотя ясно понимает своим здравым и холодным умом, что всё это нужно съесть сегодня же, иначе он свалится в голодный обморок, или, что хуже, Чонин будет обижен и задет до глубины души. Ему бы не хотелось огорчать своего тонсена. Но и кусок больше не пролезает в горло. Впервые в жизни Хёнджину хочется курить, и это кажется ему до невозможности нелепым и глупым. Бредовым даже. Он прочёл достаточно книг по психологии, чтобы поставить себе диагноз, но к доктору так и не соизволил сходить. Проблема в том, что Хёнджин снова наотрез отказывается выходить из библиотеки. У него есть своё место, свой стеллаж, даже свой стул — которые он присвоил себе вне знания библиотекаря и прочих, хотя весь университет знает, что в книжном схроне Слизерина есть место, куда нельзя ступать даже самим слизеринцам, кроме друзей того, кто здесь «живёт».       Не то чтобы Хёнджин когда-либо воевал за эти трофеи, просто все боятся его, как прокажённого, и с последнего его библиотечного отпуска по университету стали гулять не самые лестные слухи. Хотя, как бы он ни был смешон для всех, он всё ещё остаётся самым могущественным волшебником среди студентов, который сдаёт все сессии словно призрак, чьи колонки с потоковыми оценками практически всегда пустуют, кроме тех, где должен быть балл за тяжёлую письменную работу. И баллы всегда высшие. Кроме квиддича, но туда он сам себе дорогу не дал, потому что библиотека, конспекты и знания стоят в приоритете, и тратить время на бросание мяча в колечко для него оскорбительно. Но Чонина он любит всем сердцем. Всем даётся по умению, по желанию и по стремлению, так что Хёнджин никого в этом мире не готов унижать за их достоинства, которые они сами зовут недостатками. Постоянно смотря на лучшее, мы забываем, что кто-то смотрит на нас как на лучшее. Это циклично и на первый взгляд глупо, но кто как не посторонний поставит тебе самую верную цену, если ты сам себе посторонний? Это цикличный парадокс.       Во сне Хёнджин вытирает стёкла от дождя и грязи, вытягивается в полный рост, стоя на подоконнике и боится смотреть вниз, но всё-таки смотрит. И снизу, с земли на него в ответ глядит пшеничный стог, целое безбрежное поле пшеницы, которую нельзя перемолоть в муку, из которой испечь хлеб, потому что во всём мире вдруг не оказывается людей. Мир этого сна так не нравится Хёнджину, потому что он абсолютно безжизненный и пустой, какой бы буйной ни была жизнь природы. А ещё нет Феликса, что самое болезненное. На него всего лишь смотрит пшеничное поле, и оно такое же тёплое, как яркий солнечный свет, но такое же холодное, как одиночество. Хёнджин просыпается, дёрнувшись от озноба. По его волосам ходит дух литературного героя, который всё ещё не умеет читать между строк, перебирает ногами белые, как снег, пряди. И парень думает, что, раз Феликс пшеничное поле, тогда он упадёт на него с неба, свалится на голову и убережёт от глобального похолодания, потому что, если умрёт природа, то Феликс однозначно из космоса, а если умрёт Феликс, то природе будет только в радость. Феликс станет не большим, чем перегной и сытые черви, грязные насекомые, которые съедят его и тоже умрут. Хёнджина рвёт в ведро для влажной уборки.       На то, чтобы доесть Чонинову еду, он всё-таки решается, бледный, как ствол колонны. Едва имея силы на то, чтобы перебирать хотя бы ложкой, он надеется на то, что он найдёт в себе жестокое желание отыскать Феликса сегодня же, но стресс решает всё за него, и, только прибрав склянки обратно в чужую сумку, он снова проваливается в беспокойный сон до следующего визита Чанбина. Тот пытается не шуметь, когда застаёт друга спящим, но, придя в себя, понимает, что он не просто спит, поэтому начинает тревожиться о его здоровье, накрывает его своей мантией, которую ещё не поменял на летнюю, потому что она придаёт объём его итак массивным плечам. Чанбин с самого рождения любил быть большим мальчиком — Чонин говорит ему это с самой сладкой улыбкой на лице, которую он потом сцеловывает до крошечки, но Хёнджин отпугивает эти воспоминания своим безжизненным лицом и миниатюрным вдохом, хотя выдыхает он, кажется, намного больше. «Феликс, ты скоро убьёшь его, — думает Чанбин. — Правда, если тебя не убьют раньше. Но тогда он совсем скатится на дно, ты этого хочешь? Если нет, тогда, чёрт возьми, где ты сейчас?»       — Чанбин, — подаёт голос старший, когда он присаживается рядом на корточки, чтобы надеть на его тело мантию полностью, — Чанбин-а.       — Что? Не говори, если у тебя нет сил.       — Чанбин, где Феликс?       — Ты бредишь, — Хёнджин правда не в лучшем состоянии, пытается поднять голову со сложенных рук, но его тело настолько изнеможено, что Чанбину становится плохо даже от мимолётного взгляда на него. Абсолютно бледный, отощавший, холодный, как труп.       — Где мой мальчик? Посмотри, я слишком жалкий?       — Да, и ты стал таким за одну хренову неделю, Хёнджин. Это безответственно.       — Да что ты знаешь о любви, — шепчет Хёнджин, и его слёзы непроизвольно стремятся к ткани мантии. Сколько он уже выплакал? Плакал ли он вообще? Давал ли этому выход или запечатывал в своих конспектах? Почерк ровный — значит, нет. Значит, Хёнджин вообще не выпускал это, не расслаблялся, не пытался успокоиться или наоборот что-нибудь сломать, чтобы выпустить боль. Она вся в нём, и Чанбин сравнивает Хёнджина с бомбой, висящей на обрыве, зацепившейся за хлипкий кончик корня какого-то сухого кустарника. Хёнджин — самая нестабильная химическая смесь в этом мире сейчас, и, поднимая его со стула, Чанбин боится, что он взорвётся в его руках.       — Я ничуть не оскорблён.       — Прости.       — Ничуть. Я понимаю, что Феликс дорог тебе. Так же, как и мне — Чонин. Но теперь должен понять ты — он снова ушёл, и ты бессилен. Он может никогда не вернуться, но, я тебя уверяю, если он жив, то он придёт за тобой, чтобы потом исчезнуть вместе. И когда вы оба пропадёте, я буду либо счастлив тому, что вы сбежали и живёте вместе, либо счастлив тому, что вы умерли вместе.       — Нет, — старший хнычет и опускает невесомую голову на Чанбинову грудь, пока тот спускается с лестницы с ним на руках, — не говори так. Я хочу, чтобы он просто вернулся. Как в прошлый раз, я буду счастлив безмерно, если он просто придёт, ничего не объяснив, не связавшись, просто окажется здесь, и тогда я прикую его цепями к своим подземельям и точно никуда больше не отпущу.       — «Не говори так», — кажется, твои слова, — Чанбин замолкает, потому что Хёнджин снова отрубается и становится в два раза тяжелее только оттого, что видит неспокойный сон. Страшно до жути. Феликс не просто ушёл — его похитили, и это проявляется в голове Чанбина, как плёночные снимки, потому что в первый его визит к Хёнджину тот рассказал ему о том, как они прощались тем вечером. Хёнджин не попросил синьору Криввль включить свет, поэтому не узнал, что её не было на посту, а пароль не понадобился, потому что дверь уже была открыта. Синьора отлучилась потому, что произошло убийство фигуры с картины «Горожанин». Полотно выбелено. У похитителя был сообщник, возможно, даже не один, и они поступили как самые настоящие животные, потому что до сих пор не отпустили Феликса, и, наверное, даже не имели в плане действий пункта «отпустить».       Оминув комнату переходных дверей, Чанбин проходит ко входу в подземелья, потому что, если сейчас он отнесёт Хёнджина в медицинский корпус, то его не выпустят оттуда ещё месяц, а он уже завтра встанет на ноги и будет готов рвать этот мир на лоскутки. Он точно встанет, потому что Чонин уже ждёт их на уровне, доколачивая последнее снадобье и доваривая перловую кашу. Конечно встанет, потому что они в четыре руки будут добиваться его сил через собственные, и потом Хёнджин всю жизнь будет должен им, потому что захочет сам: у него в крови честь, честность и долг. Пока Чонин сидит за варочным столом и справляется с книгой по зельеварению, Чанбин стирает с шеи старшего однокурсника десятый пот и потеет сам, потому что шорох страниц в общей тишине отвратительно сильно давит на мозги. Среди этого звука он различает чьи-то шаги, несущиеся по коридору, оборачивает голову к Чонину, и тот уже смотрит на него так же испуганно. По мере приближения шагов в комнате становится горячее, душнее, и вот уже Чанбин стирает клочком ткани пот со своей верхней губы. Снейп проскальзывает сюда, закрывая за собой тяжёлую дверь, в щели которой потом придётся проталкивать мех.       — Итак, — его вздох, когда он проходит к кровати и оглядывает Хёнджина оценивающим взглядом, тяжёл и груб, но Чанбин держит тряпку у уха того и пытается смотреть в глаза, потому что это Снейп. Нельзя смотреть не на него, когда он говорит с тобой, даже если он на тебя не обращает внимания, — поздравляю, вы освобождены от занятий. Было совещание, — и Чанбин улыбается, как ласковое солнышко, пока Чонин покрывается мурашками от напряжения и удивляется его спокойствию. — Но это не даёт вам никакой поблажки, думаю, вы понимаете. Все свои пропуски отработаете вдвойне, и лекции, которые вы не посетили, потом прочту вам лично я. Двоим, — Снейп бросает взгляд в пуффендуйца, и он злым бладжером влетает прямо в лоб.       — Спасибо, — уверенно говорит Чанбин, и младший, совсем опешив, шепча за ним повторяет.       — Если с Хваном случится что-то хуже этого, я ваши головы, как трофеи, повешу в комнату дементорики. И его голову тоже. И того придурка, из-за которого всё это происходит. Из-за которого мои подопечные подвергаются опасности. Проще было бы отпустить его, но ваши «светлые чувства», — он надменно приподнимает губы, когда Чонин незаметно протягивает руку к Чанбиновому локтю, чтобы зацепиться и показать, что ему страшно, — опускают тьму на весь Хогвартс.       — Мы будем осторожны, — продолжает Чанбин с улыбкой на лице, и Снейпу от этого, кажется, становится ещё противнее. Он склоняется над парнем, как туча над берёзой, и говорит:       — Обещать… обещать можно только свою смерть, потому что только это обещание ты никогда не нарушишь.       Ядовитый шёпот у уха… Чанбин знает, что он совсем не ядовит. Снейп выходит из комнаты, его чёрная, как уголь, мантия проскальзывает по воздуху, как птичье крыло. Он любит своих подопечных, как своих детей, всех и каждого по отдельности, а почему так сильно — было бы интересно понять. Может, потому, что у него нет детей, но разве тогда он не должен наоборот ненавидеть? Чонин быстро отходит от шока, подскакивает со стула, чтобы плотно закрыть дверь и вытяжку, потому что слабого Хёнджина сейчас может продуть даже от холодного выдоха. Он не вычухается ещё как минимум неделю, и всё это время будет корить себя за слабость, потому что за это время он уже мог бы переворошить половину мира в поисках Феликса. Чанбин будет засыпать возле его плеча, зацепившись рукой за локоть, дарить братскую поддержку, которая будет раздирать его душу на клочья. А Чонин будет кормить, пока он не сможет держать тарелки и палочки сам. Его тело отвратительно бессильно, оно истощало всего лишь за неделю, какой позор. Но это говорит лишь о том, насколько больно Хёнджину сделали происшествия.       Спустя неделю Хёнджин правда поднимается с кровати, как ни в чём не бывало, поднимается и спешит на поезд. Чонин клянётся, что, если он возьмёт его с собой, он не будет мешать, будет только помогать и защищать, но оба слизеринца настаивают на том, чтобы он остался здесь, и он не понимает почему. Чанбин обнимает его за плечи, когда Хёнджин поднимается по ступенькам в вагон, взяв с собой в дорогу только свою полупустую сумку, в которой пара склянок с едой Чонина. Он плачет, потому что Феликс пропал, возможно, умер, Хёнджин едет, возможно, тоже на гибель, и это подбивает, потому что Чонин тоже чувствует себя членом этой маленькой, но большой, компании. В какой-то момент Чанбин оборачивается через плечо и говорит ему на ухо, что Бан Чан тоже пришёл, вон стоит в тени, и новый цвет волос ему до одури идёт. Синий, как вечернее небо, — Чонин видит и плачет сильнее, потому что ему кажется, что Чан просто молодой отец, который, не успев понянчится со своими сыновьями, должен вот так их отпустить. Распереживавшись совсем, Чонин отходит от своего места и, вытирая глаза резкими движениями непослушных сейчас рук, бежит к Чану, пока тот ума не может приложить, куда сбежать самому.       Настигнув старшего, Чонин налетает на него мотыльком на свет и обнимает за шею, говорит, чтобы он что-то сделал, остановил Хёнджина, ведь у его Чанбина хороший дар, и, если бы Феликс уже был мёртв, то он бы точно к нему пришёл, но Бан Чан только обнажает ряды своих желтоватых из-за табака зубов и говорит, что он не может никого подчинить. Поезд отчаливает, унося за собой запах Земли и привкус подземельного воздуха. Чонин никогда даже не думал, что такие далёкие от него люди окажутся самыми близкими и не совсем друзьями. Ему было больно, когда Чанбин трясся за Хёнджина, но потом он понял, что это переживание не является таким, каким оно есть у него по отношению к своему парню. К своему парню. Чанбин прямо сейчас отпускает брата, и у всех четверых от этого щемит сердце. Когда об этом узнает Минхо, Джисон и Сынмин, что будет с ними? Компания всё-таки распадётся, так и не собравшись? И отношения свои друг к другу они до сих пор не обсудили. Они вообще ещё ничего не обсуждали, кроме того случая во дворе. Трое уходят с перрона с валунами на сердце, и Хёнджин не вернётся ещё долго. По крайней мере всем потерявшим это время покажется годом. ***       Снова проснувшись в холодном поту, Джисон напрягает уши, чтобы распознать среди гула водяной мельницы тихое шуршание воды из крана. Минхо моет посуду. Который сейчас час — он оборачивает голову к настенным часам, механическим, чтобы убедиться в новом дне. А ведь почти полдень. Дверь комнаты закрыта и окна тоже, потому что Минхо не нравится речной сквозняк ночью и влага, которая ест дерево стен домика, покрывая их плесенью. Недавно, прогулявшись в одиночку, гриффиндорец притащил сюда сразу четыре букета какой-то травы, которая, по его словам, впитывает влагу. Что ж, они действуют, но Джисон всё равно в холодном поту, и тот стекает по его шее к ключицам, впитывается в серую домашнюю футболку. Минхо вроде бы полегчало, он уже пишет свои конспекты, чтобы освоиться в этой части леса и разузнать больше о всякой траве, которая Джисону теперь нравится вдвое больше, просто потому что Минхо ей интересуется. Всё-таки окно не закрыто полностью. Сквозь маленькую щель в комнату заходит свежий и влажный воздух — Джисон понимает это только по тому, как колышется плетённая занавеска. У него второй день заложен нос.       Домик относительно молодой, топится дровами, а вода греется с помощью магии, отстоянная на башне. Минхо любит готовить оладьи, поливать их черничным вареньем, просыпаться рано утром, чтобы собрать росу в свою специальную флягу и полить свои странные растения на веранде, мыть Джисону голову только что подогретой водой. Он, кажется, любит с каждым днём всё сильнее, потому что его волосы, аметистовые, становятся гуще в цвете, всё темнее и насыщеннее. Джисон любит впутывать в них свои пальцы и выпускать пряди слабыми локонами, потому что они закручиваются вокруг них, будто пытаются обнять. И Минхо тогда так ласково смотрит, улыбается своей остроконечной улыбкой и смущается, потому что его кожи головы касаются мягкие подушечки. Минхо как кот, которого хочется уложить на колени и никогда не сгонять, чесать за ухом, пока он сам не решит сдриснуть. Он и сам иногда бежит в объятья, потому что делать больше нечего. А всё остальное время прибирается, готовит и учится. Джисон таскает ему книги, а Дамблдор наведывается каждые два дня.       Дамблдор ходит на дно ущелья, чтобы навестить своего подопечного, а по выходным прилетает на Клювике. Из его слов, отец Минхо часто связывается с ним по омуту связи, чтобы расспросить о самочувствии сына. Именно он настоял на том, чтобы Минхо пожил где-нибудь вдали от суматохи, желательно на природе и с кем-то, кого он не будет против видеть по утрам и каждый день. Джисон выставил свою кандидатуру, гриффиндорец её подтвердил, а отцу не оставалось ничего, кроме того чтобы согласиться. И Дамблдор только улыбнулся, позже забрав Минхо для каких-то секретных разговоров, о темах которых должны знать только они оба. Джисон знает, что Дамблдор предлагал Минхо терапию у Хёнджина, но он отказался невесть почему. И он пытается не думать об этом больше, потому что Минхо абсолютно здоров. Вот он, готовит оладьи на подгорающей сковороде и причитает себе под нос о том, что прокисло молоко, и сегодня ему придётся идти за новым. Джисон с растрёпанным ворохом на голове проходит на кухню. Ему снова ничем не пахнет, и это до того мучительно.       — Доброе утро, Сон-и.       — Ты хотел сказать «соня»?       — Твоё имя ему синоним, — Минхо расставляет тарелки и стаканы на стол, чтобы позавтракать-пообедать, и Джисон, пальцами прибравшись на голове, берёт инициативу разлить компот и разложить приготовленный только что рис с мясом на себя. Пока Минхо выглядывает из окна на свои петуньи, он посматривает на его нос, от которого отбивается восемьдесят процентов солнечного света, и улыбается губами, с которых ещё не сошли ночные прикосновения.       — Ты такой резвый был сегодня, — усмехается он, присаживаясь на своё место и отставляя графин подальше на столе.       — А ты был занудой и бревном. У меня даже возбудить тебя не получилось.       — Ну, я говорил тебе, что я устал после рубки дров, после натаскивания воды в бочку, после квиддича с Чанбином, после двух пар с Флитвиком и Макгонагалл и после мытья полов, которые ты помыть забыл, а потом ещё и заснул посреди дня и проспал до вечера.       — Ну, вот я и хотел тебя расслабить!       — Давай ешь, — Джисон отмахивается. Если честно, его напрягает любое, каждое действие и движение Минхо, и, когда он набирает на палочки рис, он думает, что они достаточно острые для того, чтобы проткнуть живот.       — Почему ты такой грубый в последнее время? — Минхо тоже берётся за еду, хотя, конечно же, уже наелся, пока готовил. Наверное, он сгрыз целую морковку, а потом удивился, куда она делась, и ему пришлось с недовольной миной чистить новую. — У нас рис закончился. Кабачок, что я вырастил, сгнил, потому что лежал на подоконнике, и кое-кто забыл его убрать. И молоко скисло, поэтому сегодня мы идём за новым.       — Я иду.       — Мы идём, — Минхо ставит акцент на первом слове, и Джисон прекращает жевать, а следующий кусок не лезет в рот.       — Тогда я завяжу тебе руки.       — Да в самом деле! — гриффиндорец с грохотом опускает свои палочки на стол, пачкая скатерть в красном жиру и паприке. — Я всё понимаю, Джисон, но я что, похож на…       — Ну да, на кого же ты похож, — цедит тот следит за тем, как на глаза Минхо наплывает дымка обиды и злобы. Он всё понимает, но он не чувствовал того, что чувствовал Джисон. Минхо встаёт из-за стола и отставляет свою тарелку на столешницу.       — Я иду один. Посуду помоешь и петуньи полей. Достал, — кухонная дверь закрывается с хлопком, и еда пробирается в горло, следующий кусок тоже и следующий. Джисон съедает всё, что наложил в свою тарелку, потому что Минхо старался и наверняка думал только о том, чтобы наготовить вкуснее, чем в прошлый раз, а не о том, что палочками можно совершить суицид. Джисон помешавшийся идиот.       Выбежав из кухни, Джисон направляется на второй этаж, чтобы, поднимаясь по деревянным ступенькам, рассмотреть несколько фотографий, которые они с Минхо сделали пару дней назад и сразу же распечатали, а потом одеться в приличную одежду и вылететь из домика. Отсюда только две тропинки: одна ведёт глубже в лес, а другая — на верх сразу ко входу на мост с противоположного от Хогвартса берега. Высокие башни и огромная территория замка ошарашивает красотой и величием, а кремовый цвет стен заставляет греться, буквально, сильно согреваться о свои же мысли: я волшебник, и я учусь в Хогвартсе. Джисон различает среди зелени аметистовое пятно и нагоняет его, чтобы, спрятав лицо за чёлкой, принять из чужих рук корзинку, в которой уже лежит какой-то букетик. «Прости» он не говорит, зато Минхо явно прощает, потому что понимает всё. Джисон загоняется, потому что старший скоро должен выйти на учёбу, хотя возвращаться жить пока что будет в домик, потому что отец решил продлить терапию уединения с природой. Она неплохо помогает гриффиндорцу, но пуффендуйцу кажется, что эффект был бы ярче, если бы он не мешал и не строил недовольное лицо, не говорил бы таких идиотских глупостей.       Если бы Джисон не относился к Минхо со своими подозрениями, то ему бы полегчало намного быстрее, и эти мысли не дают покоя даже тогда, когда они, уже забирая свою маленькую цистерну молока из рук продавца, встречают Чонина, явно сильно загоревшего на весеннем солнце. Март пробрался под и в его кожу как-то совершенно заметно, даже оставил после себя пару веснушек на белых щеках. Джисон выдыхает со вселенским спокойствием, когда Чонин, поставив свою баночку на подставку и отдав деньги увлечённому своей работой продавцу, подходит к Минхо за объятьями. Он улыбается ему в лицо, как лис, но, когда его собственное оказывается вне поля зрения гриффиндорца, улыбка становится похожей на гримасу боли и облегчения. Немыми губами Чонин благодарит Джисона, и тот почти понимает за что. И Минхо улыбается тоже, обнимает тоже, хотя никогда прежде даже не разговаривал с этим парнем. Счастье. Джисону кажется, что он готов всю жизнь простоять здесь, наблюдая за тем, как его парня обнимает его друг с самой нежной гримасой.       Чонин ещё недолго разговаривает с Минхо о чём-то, что Джисон не решается подслушать, и уходит, кинув, что очень спешит отнести молоко Чанбину, а потом сразу же побежать на тренировку. Он в гетрах и шортах, что пуффендуец замечает только сейчас, а Минхо не надел даже мантию. Хотя и он сам тоже не надел её, потому что бежать за Минхо казалось жарким делом. А сейчас тут, наверху, прохладно, хотя тёплый воздух же поднимается вверх. Сами мысли о том, что возле их домика будет ещё холоднее, заставляют парня вздрогнуть, но Минхо просит пройтись дальше по рынку, чтобы взять грибов, мяса и сыра, а на вопрос Джисона, зачем, отвечает, что хочет приготовить жюльен. От одного запаха сыра, разложенного на деревянном поддоне в багажнике какой-то волшебной машины, у Джисона под языком скапливается слюна, и он просит Минхо скорее выбрать эту жёлтую штуку, самый большой кусок, и пойти уже домой, чтобы поскорее попробовать. На такое гриффиндорец только смеётся, а потом говорит, что они ещё должны зайти в магазин с бытовыми принадлежностями, чтобы приобрести фольгу и формочки для кексов, и тогда Джисон оттаивает совсем.       Дома их ждёт небольшой потоп на веранде, потому что уровень реки поднялся из-за вчерашнего ливня, и Джисон чинит всю эту ситуацию, пока Минхо, обув резиновые сапоги и плащ нарезает десять килограмм сыра именно здесь на столике, потому что приятно пахнет намоченным деревом, и ему хочется посмотреть на то, как его парень барахтается в луже и пытается понять или вспомнить, как работает водяное колесо. Весна радует солнышком, его лучи раскрашивают русые волосы Джисона в золотистый и пшеничный, пока Минхо разглядывает его сзади. Птицы щебечут, потерявшиеся среди веток деревьев. Когда пуффендуец в последний раз рисовал — эта мысль застаёт Минхо врасплох. Он хочет увидеть этот процесс, весь, от начала до конца, и Джисон не отмахнётся от него отсутствием вдохновения или усталостью. Природа вокруг ослепительно живая — какая тут может быть усталость? И всё-таки Джисон снова уходит рубить дрова на заднем дворе, и Минхо слышит отголоски стука железа о дерево и дерева о дерево. Так меланхолично, спокойно, что в животе тянет крылатый узел — то вверх, то вниз, то впечатывается в ребро, и Минхо так нравится это чувство.       На заднем дворе тихо, когда Минхо сходит по ступенькам, чтобы найти Джисона. Он уже приготовил жюльен, к собственному удивлению. Его готовить пять минут, если мясо было сварено до общего процесса. Пошатавшись от стены из деревьев до свай, держащих одну половину домика на весу, Минхо оборачивается вокруг своей оси, как Земля, но всё равно не может найти Джисона. Тогда он решает войти в лес по той самой тропинке. Поворотов нет, дорога прямая, как солнечный луч, и длинная настолько, что Минхо ещё никогда не доходил до конца. По правую руку в зарослях не видно совсем ничего, а по левую — поляны, как комнатки, и стены у них тоже деревянные, а лампочки в каждой — солнечный огонёк на небесном круге или квадрате. Этот лес как продолжение домика, и Минхо не был бы против оборудовать одну из этих полян-комнат под спальню. Может, тут, на любимом Джисоном свежем воздухе, ему удалось бы соблазнить его. Какими бы страшными и странными ни были собственные мысли, этого младшего хочется до одури. Минхо всё ещё не хочет ничего приятного для себя самого, но возможность сделать любимому хорошо просто перебарывает его холодность.       Находится Джисон на одной из полян. Она так же закрыта, но одна из её стен является земляным обрывом, и корни здесь свисают до пола. Как барельеф, только не искусственный. Пуффендуец разглядывает эту стену, касается пальцами этих корней, и они, кажется, сейчас тоже начнут их обнимать, обвиваться вокруг них, потому что Джисон выглядит как их брат. Джисон есть природа, и Минхо почти плачет, когда видит, как он подходит к корням вплотную и опускает голову, прикасается лбом к холодной земле, и она его, кажется, греет. Тихо пройдя к нему, гриффиндорец опускает свою на его плечо, и вторая рука Джисона находит его собственную, переплетает пальцы. Он здесь и не денется никуда, он природа, и он всегда будет рядом с Минхо. Не оставит его — тот уверен в этом, а отчего не понятно.       — Какое хорошее место.       — Мне тоже нравится, — отвечает пуффендуец и оборачивается, рассоединив руки. Минхо делает шаг вперёд.       — В этот раз у меня нет цветов.       — Как это? Вот же незабудки в твоих волосах, — улыбается Джисон. Он солнечный даже сейчас, даже здесь, куда почти не проникает свет из-за густоты крон деревьев над головами.       — Они у тебя в глазах.       — Тогда я должен заплакать. Потому что сор попал в глаза.       — Это не романтично, Джисон, — смеётся Минхо, и он притягивает его к себе, чтобы поцеловать. Цветочки над головой кружатся-кружатся, пока эти парни ласковые, и незабудки расцветают на соседней поляне.       — Я приготовил жюльен.       — О, тогда почему я всё ещё здесь? — Джисон резвеет на глазах и, оминув парня, бежит к выходу, а потом по тропинке прямо в домик, поглядывая через плечо на то, как он следует за ним. Еда горячая и вкусная, потому что приготовлена с любовью и без обиды, а солнце быстро опускается за горизонт. Сколько же времени они проторчали на рынке? А пошли ведь, всего лишь чтобы взять молока, которое они оба пьют перед сном, чтобы лучше спалось. Джисон надеется, что сегодня его не будут мучить ни видения, ни простые кошмары, которые он не вспомнит утром. Кажется, ему снится одно и то же, но он всё-таки ума не приложит что именно, и Минхо по утрам нет в кровати, потому что он просыпается раньше. Досадно. Но Джисон хотя бы может различить звук его повседневной жизни от звука его отсутствия, и радует то, что второй он слышал пока что только единожды. ***       — Не спеши! И ноги поднимай увереннее! — командует мадам Трюк, пока Чонин почти умирает на тренировочном поле. Благо, она кричит не на него. Но и на него скоро начнём такими темпами его тренировки, так что расслабляться нельзя ни в коем случае.       Интересно, Чанбин всё-таки отпил молоко из банки, а не, как порядочный человек, налил себе в стакан? Чонин раздражается, его ноги упрямо делают выпады правильно и чётко, потому что, ну, как можно быть таким остолопом? Просто сдохнуть. Чанбин прелесть у него, все знают, конечно, это всё замечательно, но вчера Чонин просил его забрать из мастерской ткани, которые нужны его маме — уже завтра они должны быть на перроне в камере хранения — а Чанбин сделал что? Проспал, просто, мать его, проспал. У Чонина нет слов на то, чтобы оправдать его в собственной голове. Если этот слизеринец опасный змей, то Чонин обязательно наступит ему на его скользкий хвост, вот уж точно. А ещё Бан Чан вчера прощался с Хёнджином тогда, когда его уже забрал поезд, и это до сих пор рвёт душу на куски. Он выглядел таким отчаявшимся и добрым, что у него сводит скулы даже сейчас от этой картины. После прощания они втроём отправились перекусить самой вкусной лапшой на территории Хогвартса, но она показалась пресной каждому из них.       Если Хёнджин не идиот, то он растянет еду Чонина хотя бы на два дня по два приёма, потому что склянки тот ему выдал приличные, и съесть всё за один раз, тем более в его ситуации со стрессом, — просто безответственность. На тренировочном поле холодно, по нему гуляет ветер, а вчерашний ливень оставил в молодой траве лужи, но мадам Трюк имеет кое-какое, пардон, мастерство в сфере заклинаний, поэтому ноги её ребят защищены от воды и холода. Шорты потрясающе комфортные и тёплые, а гетры не сдавливают голень сверху. Тренировка не на физическую подготовку, а на жизнь, — кажется Чонину, потому что под конец он валится на лавку запасных и задыхается, переживая, что такими темпами может оказаться на ней и во время матча. Тренер выдаёт воду, которую конфисковала в начале, и расправляется с новичками, вступившими в команду по результатам отборочных. Верона потрясающе высока, а её метла, старая и потёртая, потрясающе летает и держит её. Они в потрясающей связи, и Чонину вся её техника кажется потрясающей. А вот Субин немного не вытягивает ритм их тренировок, поэтому Трюк отводит его к трибуне, чтобы поговорить о делах насущных.       Впрочем, Чонина мало интересуют новички, и срабатываться ни с кем он не планирует, потому что он загонщик. Он их защищает, то есть они зависят от него, и если захотят быть в целости и сохранности, то не будут косячить. Чанбин наблюдает за тем, как он разлёгся, стоя у ворот. На грудь прилетает уставший бладжер, и Чонин в секунду, даже не успев осознать, что это он, ловит его руками, и он стаскивает его со скамьи, водит по земле спиной книзу, кажется, даже смеётся.       — Какая… падла… это сделала, — цедит он, но начинает смеяться, потому что не может подняться. Бладжер входит во влажную землю на несколько сантиметров, и Чонин может только расслабиться, безвольно опустив ноги на пол. Мяч даёт ему фору во времени, разрешает передохнуть, а потом выскальзывает из рук и отлетает кому-то в лицо. Парень смеётся, получая по собственному волной грязи, от которой его спасает защитный барьер мадам Трюк, которая, улыбаясь, подходит к ним и не кричит на него за то, что разлёгся.       — Что, бойцы, неужели устали?       — Не-ет, — тянут сокомандники, быстренько собирая вещи.       — Тогда марш на тренировку!       — Не-е-ет, — и один за одним салютуют Чонину и, стремительно перебирая ногами, покидают поле, как лягушата. Тот смеётся ещё пуще вместе с мадам Трюк, и она кивает на ворота, говорит, что его уже половину тренировки ждут. Он поднимает голову и, пока с затылка стекает грязная вода, высматривает среди вечерней темноты Чанбина. Трюк издевается над ним — всё-таки обрушивает на его грудь лавину грязи, как озорная девчонка, которая тоже хочет поиграть в мяч.       — Иди отвяжи своего пса. И дай ему хорошую косточку: посмотри, как похудел, — и, точно она, смеётся со своей шутки. Чонин поднимается с земли и, не обрушиваясь, хватает свою сумку и прощается с тренером. Индивидуальные тренировки начнутся через два месяца, а пока… Чонин может поговорить с ней только вот так — убитый тренировкой, выжатый, но мокрый, грязный и едва ворочающий языком.       Повыше нацепив лямку сумки, Чонин подходит к Чанбину, и тот забирает его с поля, сначала протянув к его рукам бутылку молока. Всё-таки себе до прихода на поле он налил в стакан, потому что Чонин ведь просил не пить с горла, иначе молоко быстро скиснет. Спасибо бы сказать, да у младшего на языке только слова о том, что ему срочно нужен душ и стирка, и Чанбин с радостью и такой же усталостью в глазах проходит с ним весь этот путь до самой кровати и валится рядом, как обычный мешок с костями, пока радостный лисёнок закидывает на него ноги и руки. Чонин мямлит что-то о том, что он счастлив, а ещё глубоко опечален исчезновением Феликса, и ему хотелось бы, чтобы он поскорее вернул в Хогвартс Хёнджина и осчастливил Бан Чана, а ещё сходил с ним на квиддич и отдал «пять» его парню; и засыпает до самого рассвета, в который он с Чанбином проснётся в одно время, поцелуется с ним и резво поскачет переодеваться и забирать свои вещи со стирки. Радостный мальчик, который согревает бок Чанбина даже тогда, когда погружён в тоску и слабость. И Чанбин счастлив и опечален тоже. ***       Который по счёту день с глаз не снимается эта повязка? Феликса водят в уборную, он мог бы там хотя бы умыться, но ему не позволяют, и даже кабинку не разрешают закрыть. Унизительно. Из того, сколько этажей по лестнице он проходит сюда, он понял, что находится в каком-то выкупленном здании, а держат его в комнате точно под землёй. На этом уровне уже нет связи, и даже сигнал бедствия подать не получается, потому что рядом всегда кто-то стоит. Феликс не слышит и шороха, но присутствие ощутимо самими подушечками пальцев. Планы побега в голове бредовые и неосуществимые, у него ещё хватает здравоумия на то, чтобы это понять. Хотя трезвый ум уже понемногу отключается, потому что страх всё-таки очень сильный катализатор к этому. К самому разладу психики. Феликсу не нравится то, как от него пахнет, но он ничего не может с этим сделать. Мужчины говорят так громко, что закладывает уши, а их крики просто раскалывают черепную коробку на части, как ледник. Звон плети, не заканчивающийся уже так много времени, стал обычным.       Феликса тошнит от еды, которую ему приносят, пусть она и похожа на съедобную. Столько он уже н видел солнечного света, что, кажется, ослепнет, когда с его головы снимут эту паршивую повязку. Магия зарыта в самые недра души, потому что её туда запихнули эти маги. Что они ещё сделают с ним? Что они вообще хотели сделать? Словить, расспросить и отпустить? В их планы не входил вариант того, что Феликс ничего им не расскажет? В любом случае, парень не сказал даже слова за всё время своего пребывания здесь, ему кажется. А к себе он подзывал телодвижениями. В комнате по прежнему тихо и пусто, но повязку он не снимает под страхом смерти, потому что чьё-то присутствие точно ощутимо. Может быть, этот человек стоит здесь всегда и, когда Феликс чего-то просит, посылает соучастникам знаки. Сам ведь ничего никогда не делает. Феликс ловит себя на мысли, что хочет поговорить хоть с кем-нибудь, но отдёргивает себя от неё, как от горячей печи, потому что сейчас любое слово может завести его в тупик, а похитителей вывести на след. Да и к тому же он запечатал свои мысли так, что теперь и сам с трудом может вспомнить даже внешность родителей, любимого и друзей.       Он помнит первые буквы имён, и он уверен в том, что вот этот звук, как стук железа по бетону, — это его друзья или отец. Последний бы не взял с собой Феликсову мать на выполнение миссии по освобождению. Вот этот звук приближается, а за ним слышится крик и взрывы, как электрический звон. Они врезаются в уши так сильно, что и без того изнеможённому Феликсу становится больно. Он мычит и стонет, потому что уши режет нещадно. Стук металлической трубы, отбивающейся мелко от бетонной стены, отвратительный и страшный, из-за него парень трясётся и вжимается теснее в холодный угол, наверняка забитый пауками и паутиной. Он чувствует, как лопаются их плотные вязанные из тонкой белой нитки яйца, а в них давятся паучьи зародыши, и эти жестокие мысли помогают молодому уму отвлечься от смертельного страха. Гром разражается, звенит и гуляет в стенах здания, как призрак, который намеревается найти Феликса и убить, а за ним следует тишина, за ней крик и снова гром, такой опасный, такой громкий, такой тёмный и отвратительный. Раны на запястьях и руках, на лице и шее грязные и смердящие, ещё не засохшие и в некоторых местах до сих пор кровоточащие.       Какой-то злой голос кричит, мол, убирайся с дороги или с пути, и Феликс улыбается, смеётся и плачет, потому что этот голос точно принадлежит парню, чьё имя начинается на «х». У него смешная фамилия, она звучит, как собачий лай, если её много раз повторять. Может, что-то Мон Х… Но Феликс сутулится, прижимает руки к груди и не помнит. Даже лица. Он думает, что его отец точно бы не сунулся сюда, то есть Х он использовал в качестве посыльной собачки? Или в качестве воина освободителя, но какая к чёрту разница, если он послал его на смерть? Это был такой риск, что Феликс бы лучше умер здесь сам, но слову отца нельзя перечить. А может, тот всё ещё находится в неведении о том, что его сына похитили и пытали ради того, чтобы узнать распроклятое местонахождение. А может, он в ус не дует… Нет: ведь он так любит его. И, говоря об этом, Феликс сам вынужденно не знал местонахождения отца, так тогда к чему был этот спектакль? Потрясающе. Дверь в комнату, железную, кажется, вышибают с ноги, либо это «Депульсо» настолько мощное, что оно влетает в дверь, как кувалда.       — Ликс-а, — истошно тянет знакомый голос, — Мерлин, что они сделали с тобой? — это был не вопрос. Просто Х смотрит и умирает внутри, потому что Феликс выглядит отвратительно побито, вымученно и грязно. Ему самому от себя хочется плеваться, но Х кутает его в какой-то огромный плащ, который к тому же стелется по грязному, усыпанному щебнем полу, и говорит ему, что они первым делом будут долго киснуть в ванне. Но Феликс шепчет отказывающим голосом, что сначала нужно будет продезинфицировать раны. Х молчит. Феликс говорит, что ему больно, что его кормили помоями, хотя он понимал, что это съедобно; что у него под жилеткой потёки крови, и он чувствует их каждый раз, как делает вдох, потому что кожа на груди и животе растягивается, а они, засохшие, нет; что у него болит шея, что его жилетка наверняка не выстирается, что Дамблдор будет его ругать и отстранит, наверное, от занятий, что он больше никогда не пустит его на порог Хогвартса, когда узнает, кто его отец. Он говорит что-то всю дорогу, всю дорогу просит этими несчастными избитыми предложениями поговорить с ним тоже.       И Х отвечает ему, что его раны конечно же он простерилизует, что он конечно же его накормит, что всю кровь с его тела он сотрёт, а слёзы сцелует, что жилетку собственноручно отстирает, что Дамблдор точно не будет его ругать и от занятий никогда не отстранит, а на порог Хогвартса пустит и запрёт, и не выпустит, пока опасность не минует, и преступников не накажут; что не разочаруется, а только рад будет, когда узнает, кем является его отец. Феликс отсаживается от Х подальше на заднем сидении машины и всю дорогу жмётся к углу, пока тот согревает его руки заклинанием. Повязку он просит снять только тогда, когда они будут уже дома, и, конечно, парень соглашается. Он не знает, кто их везёт, сколько машин вообще едет, есть ли здесь отец и мама, Х ли это на самом деле, или это его больная выдумка, и всю дорогу не может даже улыбнуться, поверить в то, что его похитили и пытали. Болит и ломит всё тело, но он не может заснуть даже под конец долгой езды. Х помогает ему выбраться из машины и кутает в плащ сильнее, не может даже взгляд кинуть на его грязные и окровавленные вещи и обувь. Всё в ужасном состоянии, и Феликс не исключение, потому что, когда они только вдвоём поднимаются на этаж, он ещё пять раз переспрашивает, кто будет с ними в квартире после того, как Х говорит, что абсолютно никого, и на следующий вопрос, мол, будет ли там человек, которого он не будет видеть, но будет чувствовать, отвечает, что конечно же нет, и это всё бредни.       Феликс старается верить в то, что он уже не в том здании. Когда Х снимает повязку с его глаз, он правда ничего не видит, а солнечный свет, даже такой слабый, что едва пробивается сквозь плотную ткань тёмных штор, ослепляет и давит на мозги. Феликс поджимает губы, болезненно морщится и обещает самому себе, что вспомнит это имя. Все имена, которые заблокировал. Он их не забыл, он просто их заблокировал. Но, когда Х заканчивает с обработкой ран на его лице, и зрение адаптируется, расходится туман и размытость, и показываются красивые глаза, Феликс понимает, что не помнит.       — Я хочу тебе сказать, что я заблокировал все имена, которые были мне важны.       — Ты уже говорил в машине.       — Я… не помню, — Х прелестно недоумевает. — У тебя такое красивое лицо… Ты что, мой парень?       — Да… — и Феликсу остаётся только тихое «вау», за которым следует сто вопросов, и самый главный из них:       — Как ты меня нашёл?       — Я всё расскажу тебе позже. А сейчас мы тебя разденем и пойдём откисать.       — Но я не могу поднять руки.       — Почему?       — Они пинали меня, — сказав это, Феликс с отрешением на лице зажёвывает свои губы, игнорируя рассечения и привкус лекарства, которым только что Х протирал их. А тот с нечитаемым выражением на своём источает синие волны магии, и они действуют на мышцы Феликса как электрошок.       — Тогда разрежем ткань и снимем так.       — Нет, ты обещал отстирать кровь от жилетки. Это моя любимая, — Феликс хочет плакать, хотя до этого момента думал, что ему просто нечем. Сказав, что придётся немного потерпеть, Х находит способ снять жалкую вещь — тогда Феликс просит сначала залечить его рёбра, хотя знает, что парень не может, потому что истратил почти всю энергию на то, чтобы практически убить тварей, что были в здании. Их было пятеро, и все они владеют магией на три уровня выше, чем уровень Х, то есть превосходят его в силе, что прискорбно, но очевидно. Гриффиндорец восхищённо вздыхает, позволяя своему телу расслабиться под чужими руками и слабой струёй тёплой воды. Они ласкают его волосы с особой нежностью, пока он пытается оттереть грубой тряпкой кровь со своего живота и щурит глаза от непрошенных брызг и пены, стекающей по виску.       Время проскальзывает мимо Феликса намного незаметнее, чем в той темнице. От яркого света, бьющего в глаза из окна в спальне, которое Х немного приоткрыл, чтобы дать свежему воздуху проход, Феликсу всё ещё неприятно, но он улыбается, когда тот помогает ему лечь на бок после купания, чтобы наконец залечить его рёбра. От теплоты чужой магии, что синими волнами расходится по телу, Феликсу становится хорошо, а когда Х говорит, что сеанс у врача закончен, в шутку ткнув его в ухо, он переворачивается на другой бок и обнимает его, сидящего на кровати в пол-оборота, поперёк живота. Слизеринец видел его грязным и вонючим, побитым и изнеможённым, он даже касался его, почти не брезговал и купал, дезинфицировал его раны, заживлял его переломы — Х чинил Феликса со всей своей обычной человеческой любовью, и после такого, второй думает, он будет обязан ему своей жизнью вечно. Вечно будет его любовником и ни разу не передумает, не пожалеет. Как минимум потому, что у него, Феликс помнит, очень красивое имя, если он ещё имеет хоть каплю права над этим шутить. Подсознательно он кусает себя за язык и думает, что завтра утром или уже сегодня ночью, когда неожиданно проснётся, чтобы поесть, он точно внезапно произнесёт это имя. Обязательно.