За дверью

Шаткое равновесие, достигнутое ими, казалось, окрепло за месяц. То ли совет Стида помог, то ли просто подошло время, но Иззи больше не выворачивало. В первый день, когда его не затошнило на завтраке, он сидел и улыбался — настолько неверяще и радостно, что Швед испуганно пискнул и подсел поближе к Джим. Та ухмыльнулась как-то очень уж знающе, но ничего не сказала. Ви Джон спал с лица и постарался скорее доесть свою порцию, а Фэнг осторожно поинтересовался: — Босс… Все в порядке? — Ой, отъебись, Фэнг, — сказал Иззи, сопровождая это настолько ослепительной улыбкой, а не обычной своей кривой ухмылочкой, что Фэнг очень-очень тихо нащупал позади себя скамейку и сел. — Он сошел с ума, — прошептал Ви Джон Питу, недостаточно, впрочем, тихо, чтобы остальные этого не услышали. Пит яростно закивал. Но у Иззи было действительно хорошее настроение, так что он просто потянулся и забрал тарелку с еще не тронутой едой у Пита. Люциус тихо хрюкнул, прикрываясь чашкой. Ему тоже было радостно и спокойно, настолько, что ему даже удалось поговорить с Питом о том, что он больше не хочет секса — и Пит воспринял это на удивление нормально, лишь немного погрустнев. — У тебя появился кто-то другой? — спросил тогда Пит. — Не думай, что я совсем уж не замечаю, что ты уходишь куда-то ночью и возвращаешься под утро. — Н-нет. Я просто… — Люциус хотел ответить хотя бы наполовину честно, потому что Пит, при прочих равных, довольно чутко реагировал на ложь. — Мне просто хочется немного побыть с собой, понимаешь? Вспомнить, каким еще я могу быть. — Наверное, понимаю, — пожал плечами Пит. И добавил неуверенно: — Но мы же все еще друзья, да? — Конечно. — Люциус обнял его и поцеловал в щеку, потому что какого хрена, он любил целовать Пита в щеку, и в этом не было ничего сексуального. — Конечно. Люциус и правда чувствовал, что вспоминает какого-то другого себя, кого-то, кем бы он мог быть, но не смог стать; кого-то более храброго и более искреннего. И иногда он ловил себя на том, что ведет себя как этот незнакомый еще, другой Люциус. Может, это почти смерть так изменила его, может, когда океан выплюнул его в один из тайных проходов, в нем проснулось что-то еще, запертое глубоко внутри, а шпажка вспорола пузырь, чтобы это что-то проявилось снаружи. Раньше он старался не вспоминать о своей смерти — по крайней мере, он был уверен, что умирает, он разговаривал с океаном; конечно, это могло быть только предсмертным бредом. Теперь она утратила свою неприкосновенность, и он размышлял о ней так же, как размышлял обычно о других людях. Он не знал и так и не удосужился выяснить, кто на самом деле его спас. Он помнил осознание, пришедшее за секунду до толчка — как будто сердце булькнуло и провалилось вниз — и потом растянувшееся в вечность падение до злого, твердого океана. Сколько-то он пробарахтался, жадно глотая воздух, а потом… Океан сказал ему: «Что ты здесь делаешь?». «Пытаюсь не умереть», — ответил Люциус. «Зачем ты пытаешься? Ты уже мертв внутри, только и можешь, что корчить рожи» — «Но я не хочу умирать!» — «Может, я и поверю тебе, маленький мальчик. Только ты не хочешь и жить» — «Это неправда» — «Ты слишком боишься признаться в этом. Особенно себе, маленький мальчик с запертым сердцем» — «Я уже умер? Ты поэтому говоришь со мной? Мой ад — тонуть вечно?» — «О, нет. Ты не умер, мальчик с именем дьявола. Может, если ты пообещаешь одну вещь, я дам тебе шанс выжить» — «Что угодно!» — «Когда ты увидишь дверь, посмей ее отпереть». Ему показалось, что океан выплюнул его, выблевал, как ненужную, полупережёванную пищу. Люциус в ответ выблёвывал океан из себя, глотая острый воздух, дрожал то ли от холода, то ли от игл жизни, впивающихся в него. Ему мерещились какие-то тени, какие-то голоса, знающие о том, чего не было, и говорящие про то, чего нет. Он пришел в себя в одном из тайных проходов, который он обнаружил совершенно случайно. С волос еще капала вода, и при этом жутко хотелось пить. Такая нелепость. Он не видел никого живого рядом, и после, когда уже мог показываться при свете дня, не опасаясь снова быть поверженным Кракеном и пережеванным океаном, ни один из команды не дал ему знать. Он не очень-то и пытался: так, спросил однажды Айвана об этом, но тот только запричитал, как ему было жаль Люциуса. Первое время, по ночам, голоса возвращались и шептали что-то еще, какие-то шарады, которые он не мог и не хотел разгадывать, какие-то гадости про него и его никчемную жизнь. Он выжил им назло, назло им не попадался никому из команды, назло им привык к одиночеству и научился им наслаждаться. Он только не знал, что отвыкнуть от одиночества не сможет больше никогда и что тесные ночи среди множества переплетенных рук будут казаться ему пыткой — пары твердых, мозолистых ладоней оказалось как раз. Не меньше, но и не больше. — Не знаешь, кто меня спас? — шепотом спросил он у Иззи, вглядываясь в темный силуэт на фоне темноты. При свете он ни за что бы не смог спросить. Темнота делала вещи не столь болезненно очевидными, в ней можно было спрятаться, если она не поворачивалась иным своим боком, жестким и осуждающим. — Веревка. — Веревка? — Да. — Я обычно понимаю, но сейчас не понимаю, — признался Люциус. Иззи вздохнула. Приподнялась на локте. — Черт, очень хочется жрать. Принеси мне какую-нибудь хрень, яблоко, что ли… Люциус заморгал быстро, тряхнул головой, поднимаясь и нашаривая ногой ботинки. — Только яблоко? Роуч делал какие-то булочки для капитанов, там оставалось. С вареньем. — Апельсиновым? — скривившись, спросила Иззи. Почему-то апельсины не нравились ей особенно сильно. — Нет, кажется клубничным. — Тогда давай. И воды еще, а то в кувшине почти не осталось. И еще… — Иззи замолчала, добавила неуверенно: — Картошки. — Эм… Сварить, в смысле? Я не… — Нет. Не вари, просто сырой. Найди какую-нибудь… Люциус уже зажег фонарь и потому мог увидеть, как Иззи жестикулировала. — Побугристее. — Побугристее? — тупо переспросил Люциус. — Бля, ну чего тебе непонятно! Такую, клочковатую? — Иззи нахмурилась, поджала губы, начиная злиться. — Клочковатую, — пробормотал он себе под нос и взял фонарь, — хорошо. Он вышел за дверь, отошел на пару шагов и больше не мог сдерживать смеха. Такая Иззи — требовательная, капризная, но при этом все еще опасная, сильная, блистательно умная и полная тайны — нравилась ему намного больше старшего помощника Хэндса, грубого и как будто туповатого. Как такое разнообразие могло вмещаться в одном человеке? Может, это просто они все привыкли видеть то, что им показывали, и не хотели смотреть за неплотно задернутую занавеску? Иззи столько лет разыгрывала блистательное наебалово — настолько блистательное, что никто не мог догадаться. — Люциус? Что ты здесь делаешь? Люциус подпрыгнул и обернулся, прикрывая собой ящик с картошкой, в котором рылся. Перед ним в плотном халате стоял Стид, держащий лампу около лица. Люциус облегченно выдохнул; можно было не придумывать какую-то ложь о том, зачем именно ему клочковатая картошка посреди ночи. Он повел рукой, показывая набор продуктов, который уже успел собрать. Стид хихикнул. — Я подумаю, что можно сделать с разнообразием рациона, — сказал он и полез куда-то наверх, придвинув табуретку. Люциусу было, конечно, очень любопытно, что Стиду понадобилось здесь среди ночи. Тот порылся какое-то время в склянках и наконец довольно хмыкнул, выуживая банку кокосового масла. — Разноображиваете свой рацион, капитан? — Люциусу не хватало совести покраснеть, так что он просто ухмыльнулся. Стид тоже не особо смутился; он выглядел безобразно, бесстыдно счастливым, и Люциус на миг позавидовал. — Я бы сказал, что в целом изучаю новое меню. Что, кажется, можно сказать и о тебе? Жар залил щеки, как будто ему было четырнадцать и он впервые подумал о мальчике в сексуальном смысле. — Нет, я… Стид тихо рассмеялся: — Господи, не думал, что доживу до того дня, когда мне удастся смутить самого Люциуса Сприггса! Завтра утром жду тебя с журналом. И учетный захвати, ага? Он поднял лампу, отсалютовав ей, и ушел в сторону капитанской каюты. Люциус остался стоять, глядя вслед удаляющемуся огоньку широко раскрытыми глазами. Что за хрень творилась с ним? А со Стидом-чертовым-Боннетом? Решив подумать об этом на досуге, он быстро отмыл картошку и потащил всю снедь Иззи. — Ну наконец-то! — сообщила она недовольно, когда Люциус сгрузил еду на кровать, пристроил лампу на стол и налил Иззи кружку воды. Люциус сел рядом, поджав под себя одну ногу. — Достаточно бугристая? — М? В одной руке Иззи была зажата кружка, в другой — та самая картофелина. Она с хрустом откусила верхушку и прикрыла глаза от наслаждения. Люциус мог бы заплакать от какой-то странной, сумасшедшей домашнести, что навевала эта картина. — Картошка? Бугристая? — Ум-гу. Люциус подтянул к себе журнал со столика, пока она ела, и начеркал пальцы, обхватывающие картошину, поднос с булочками на смятом покрывале. Отдельно — разлет бровей и глубоко посаженные глаза. — И все же… Что веревка? — спросил он, когда остатки были убраны с кровати и каюта вновь погрузилась во тьму. — Что-что… — пробормотала Иззи с непонятной эмоцией в голосе, чем-то средним между смущением и раздражением. Люциус задержал дыхание. — Тебе кинули веревку. Ты уцепился. Тебя вытащили. Вся история. Пора бы тебе уже научиться плавать, пира-ат. — Почему? Зачем? — слабым-слабым голосом спросил он. — А что, ты не хотел жить? Мне казалось, ты кричал нечто противоположное. — Да, но… — Я не знаю, ладно? Считай, что веревка упала случайно. Люциус издал какой-то полузадушенный писк, подался вперед — и поцеловал Иззи, в темноте попав в уголок губ. Иззи застыл. — Спасибо, — неловко сказал Люциус. — Иди нахуй, Сприггс, — рыкнул Иззи. Толкнул Люциуса в грудь так, что тот чуть не скатился с кровати. — Нахуй пошел! — Толкнул еще раз, и теперь Люциус уже слетел на пол. — Чт… Иззи? — Люциус поднялся, отряхнул брюки зачем-то. — Ты лапать меня решил?! Иди хуй соси, блядь подзаборная! — Иззи вдруг заржал, громко, чуть подвывая. Люциус застыл в растерянности, сделал шаг к двери, потом обратно. Слова не ранили так, как могли бы — Иззи знал, чем можно ударить, точно уж не сравнением со шлюхой. — Что смотришь! Блядь, как же… — Иззи снова залился смехом, чуть лающим, совершенно не правильным. Люциус дергано сел на кровать, обхватил ее, захлебывающуюся. — Если ты хочешь, чтобы я ушел — я уйду. Иззи резко прекратила смеяться, как будто свечу задули. — Нет, не хочу, — сказала она, вдруг всхлипнула и заплакала, цепляясь руками за чужую рубаху. — Что со мной творится?! — выговорила она между всхлипами. — Что за?! Она сама прижалась к нему, уткнулась в шею. Лопатки выпирали на сгорбленной спине, и Люциус неуверенно гладил их края, растерянный, перепуганный, тоже немного дрожащий — надо будет завтра спросить как-то аккуратно у Стида, бывает ли такое, что вообще происходит. Иззи ревела, по-настоящему ревела, всхлипывая, что-то бормотала неразборчиво. — Мы разберемся, — говорил Люциус беспомощно, — все будет нормально. Господи, все будет нормально. Что я сделал? Что я сделал не так? — Меня… никто… так… никогда… не… трогал… Руки Люциуса остановились. — Мне перестать? — Нет! Люциус погладил ее по спине, по плечу, задумчиво спросил: — А как же… ну, отец? — и тут же мысленно стукнул себя по голове, идиот. Иззи вцепилась еще сильнее, почти до синяков, но Люциусу не было до этого дела. — Я же пьяная была, — выговорила она, стараясь дышать глубже, — ничего не помню. Не знаю. Она плакала еще и еще, как будто никогда до этого не знала слез и теперь упивалась ими и не могла остановиться. Люциус держал ее и думал, а успокаивал ли кто-то так же его маму? Успокаивал ли Стид свою жену? Ее папа хотел мальчика, и ее назвали Израэль. Однажды она случайно раздавила цыпленка и заплакала, и папа сказал, что она не должна плакать, и научил ее убивать. Тогда она научилась хохотать и скалиться.