За дверью

— Ах, черт, — сказала Иззи, ощупывая свой живот через ткань рубашки. Живот выдавался вперед, еще скрадываемый свободной одеждой, но уже достаточно очевидный. Люциус смотрел на него, как на восьмое чудо света. Шелковую рубаху — длинную, до щиколоток — передал Иззи Стид, конечно, через Люциуса. Тот в последнее время чувствовал себя бутылкой с посланием, так часто ему приходилось что-то спрашивать у Боннета и передавать его ответы. — Что такое? — спросил Люциус. Он сидел на кровати и наблюдал за тем, как бледная рука водит круги по черному шелку. — Я не думаю, что влезу завтра в брюки. Волна мурашек сбежала по позвоночнику и притаилась где-то в основании копчика. Люциус понимал, что это означает. Он знал, что с каждым днем в последний месяц Иззи завязывала тесемки все более свободно, но в какой-то момент они должны были кончиться, не в состоянии более скрывать тайну. Иззи вдруг замерла; глаза ее широко распахнулись, и она прижала руку плотнее. — Господи. — Что? Что случилось? — всполошился Люциус. Иззи села на кровать рядом, взяла его руку — и прижала к своему животу, прошептав: — Он толкается. Господи. Люциус выдохнул, завороженный видом своей большой ладони на животе, ощущением теплоты кожи. Прижал руку плотнее, повел несмело чуть вбок, потом обратно в центр. — Я не чувствую, — прошептал он. Иззи закусила губу. — Перестал. — Думаешь, это мальчик? — спросил вдруг Люциус. В его голове все еще плохо умещалась мысль, что там, под тонкой преградой, действительно растет человек. — Я не знаю. Что, есть способ определить? — Понятия не имею. Я… — он осекся, вдруг почувствовав, как в центр его ладони толкнулось плотное, живое, и исчезло обратно. — Господи! — Да. — Божечки. — Люциус растерял все слова, в его голове образовалась звенящая пустота. — Он толкается. — Ага. — Охренеть. Иззи вдруг хихикнула, задорно улыбнулась ошеломленному Люциусу, его неверию, перемешанному с благоговением. Люциус чувствовал себя несмышленым ребенком, которому открыли банку любимого варенья, и он не мог поверить своему счастью. Все эти четыре месяца он так хотел дотронуться, что сейчас просто не мог представить, как уберет ладонь. Ему хотелось приклеиться, приплавиться. Он подумал, как бы ощущалось это, не будь между ними ткани рубашки, и смутился: это почему-то казалось стыдным и почти кощунственным. — Если на меня не налезут штаны… Что тогда? — Иззи нахмурилась. — Иди так? Она начала смеяться, потом всхлипнула. Люциус притянул ее ближе к себе другой рукой. — Все узнают, да? — Кто-то уже, очевидно, знает, — сказал Люциус. Он ни хрена не знал, что говорить. — По крайней мере, хорошо, что Боннет знает. Он сможет заткнуть команду. Джим, полагаю, просто молчит — и это тоже хорошо. Не сможет Боннет — сможет она. — Меня волнует не команда, — хрипло и очень искренне сказала Иззи. — Ох. — Люциус уткнулся лбом ей в плечо. — Будет как будет. Не можешь же ты прятаться вечно. — Не уходи завтра перед рассветом? — то ли спросила, то ли попросила Иззи, отстраняясь и гася лампу. — Не уйду. — Люциус подумал, что вообще не сможет уйти, если только его не прогонят. Иззи сегодня легла спиной к нему. Люциус прижался к ней всем телом и оставил ладонь на животе. Наутро они пришли в столовую раньше всех, когда завтрак еще даже не был готов. Роуч махнул рукой Люциусу, а потом звонко уронил ложку на пол. — Ебаный в рот, — сказал он, забыв и про ложку, и про завтрак, не в силах перестать смотреть на Иззи. — Смотри лучше, чтобы не пригорело, — огрызнулась Иззи и уселась на лавку, царственно расправляя ткань. Люциус неловко устроился рядом. — Ага. Да. Точно. — Роуч наклонился, исчезая за перегородкой. — Какой пиздец! Через пару минут пришел Баттонс, посмотрел на Иззи, склонил голову — в нем не было удивления, и Люциус невольно подумал, что, может, он и правда провидец. — Мое почтение, — сказал Баттонс и сел напротив них. Иззи отрывисто кивнула. Она, очевидно, не понимала его, но кто из команды вообще мог похвастаться тем, что разгадал этого странного то ли человека, то ли птицу? Люциус пожелал ему доброго утра. Его собственное тело балансировало на грани напряжения; он не отрываясь смотрел на дверь и отсчитывал вяло идущие секунды до следующего вошедшего, не зная, что придется делать в следующий миг. Он, безусловно, не думал, что кто-то из команды вознамерится причинить Иззи вред — и между тем, они могли сделать что-то случайно, сказать что-то неловкое и оттого оскорбительное вдвойне. Олу и Джим пришли, как обычно, вместе. — Доброе утро, — сказала Джим, цепко оглядывая комнату, потом вернулась взглядом к Иззи. Сжала руку собирающемуся что-то сказать Олу и потащила его к Баттонсу. — Мы сядем здесь, не против? — спросила она вроде бы у всех. Люциус молчал, молчал и Баттонс: это был не их вопрос и не их ответ. — Садитесь, — ответила Иззи. Теперь Иззи, сидевшая в самом углу, была загорожена от взглядов входивших, и Люциус позволил себе несколько расслабиться. Он вдруг ощутил в себе прилив невыносимой, почти щемящей нежности к этим людям, кого мог называть друзьями, может, даже семьей. К тем, кто сам был достаточно странен, чтобы принимать странности других — без попыток переделать кого-то. — Завтрак готов! — крикнул Роуч, и Люциус с Олу пошли забирать тарелки. — Наш старпом — женщина? — тихо спросил Олу. — Есть такое. — Никогда бы не подумал… Почему сейчас? Люциус мельком оглянулся и понял, что из-за стола не видно торчащего живота. Ухмыльнулся: что ж, нельзя разом вываливать все новости. — Иззи немного… впрочем, сам увидишь. Швед, конечно, вытаращился, разинув рот. — И ты женщина?! — переведя взгляд на Люциуса, он подозрительно уточнил: — Люциус, и ты? А Олу? Джим хмыкнула, сказала вполголоса, обернувшись к Иззи: — А сейчас еще придет Френчи и скажет, что ты ведьма. А Пит — что русалка. Ты бы знала, как это бесило. — Могу представить, — сквозь зубы бросила Иззи. — Нет, Швед, я не женщина, — ответил Олу. — И я тоже, не волнуйся так сильно. — Но откуда мне знать? — спросил Швед, ничуть не убежденный. Люциус прыснул: — Ну, Швед, я мог бы показать тебе, но давай не прямо сейчас, ладно? За Олу ничего утверждать не берусь — боюсь, Джим меня проткнет. — Олу мужчина, — рыкнула Джим, — мне ты веришь? Швед кивнул испуганно. На Баттонса он не смотрел — после его лунных ванн сомнений остаться не могло. Френчи и Пит повели себя в точности, как сказала Джим — разве что не решились спрашивать это напрямую у Иззи; ее репутация играла на руку, и у ребят хватало ума не приставать к великому и ужасному старшему помощнику. Капитаны не показывались сегодня, и Люциус счел это добрым знаком: Иззи могла нормально поесть прежде, чем встретиться с реакцией Эдварда. Люциус никогда не спрашивал, и Иззи никогда не рассказывала о том, что связывало ее с Черной Бородой. По обрывкам фраз и вопросам Люциус рисовал себе примерную картину, и она отчаянно ему не нравилась. Провести пару десятков лет с человеком, жертвуя ради него всем, и все это время хранить себя в тайне от него — это было выше его понимания, больше, чем его сердце могло ощутить. Возможно, надо было отважиться задать вопрос сегодня ночью, перед всем этим обнажением, что затеяла Иззи — так Люциус, возможно, был бы чуть более готов. Но он слишком боялся спрашивать, и не столько из-за реакции Иззи, сколько из-за того, что не хотел слышать прямого подтверждения своих догадок. Он бы не знал, куда потом деть все эти факты. Иззи доела, поднялась из-за стола и гаркнула, перекрывая и тихий разговор Джим с Олу, и хихиканье Френчи и Пита с Роучем: — Все на палубу, живо! Люциус поднялся, не особо уже обращая внимание на команду, и пошел вслед за Иззи, не отрывая взгляда от ее напряженно сведенных лопаток. В коридоре он нагнал ее. — Команда поддержит тебя. — Ага, — с сарказмом выдавила Иззи, — подержит в воздухе и швырнет за борт. Люциус почувствовал смутный укол вины. — Сейчас все не так. Они уже привыкли к тебе, и… ну, ты стала не такой жестокой к ним. — Посмотрим. Пока они шли до палубы, Люциус надеялся, что капитаны еще сидят в каюте; почему-то ему казалось, что поле боя всегда остается за первым прибывшим, даже если бой этот существовал только в его бурном воображении. Стид с Эдвардом стояли у штурвала и переговаривались о чем-то с Айваном, дежурившим сегодня. Люциус сжал руку Иззи и тут же отпустил, поднимаясь вслед за ней на мостик. Стид обернулся первым, улыбнулся мягко: — Доброе утро, Иззи, Люциус. — Доброе утро, капитан, — сказала Иззи, и впервые это обращение не прозвучало насмешливо. Эдвард наконец сложил подзорную трубу. На нем сегодня была Стидова белая рубаха и привычные кожаные штаны. Волосы были заплетены в косу и перекинуты через плечо. Если бы у Люциуса спросили, зачем он подмечал все эти детали, пока Эдвард осматривал болезненно выпрямившуюся Иззи с головы до ног и обратно, Люциус не смог бы ответить. — Странный наряд, Из, — сказал наконец Эдвард. — Что случилось со старыми добрыми брюками? — Ничего. — Ясно. Айван, курс как говорили, передашь Баттонсу, когда он придет. Эдвард начал спускаться по лестнице. Стид растерянно смотрел ему вслед. Иззи выглядела так, как будто ее голую привязали к столбу на всеобщее обозрение; желваки на ее скулах ходили ходуном. Она вцепилась в перила до побелевших костяшек, перегнулась через них и крикнула в облепленную белым спину: — Это все, Эдвард?! От этого хриплого, отчаянного крика Люциуса пробрало дрожью. Эдвард развернулся, задрал голову, смотря на нее снизу вверх. — А что сказать? — он ухмыльнулся. — Через несколько часов рейд, постарайся найти свои штаны обратно. — Нет, — выдохнул Люциус, чувствуя, как внутри него поднимается волна негодования. Тело звенело, как туго натянутая струна лютни. — Иззи не пойдет, — тоже перегнувшись через перила, спокойно сказал Стид. — Я пойду. — Да, почему это не пойдет? — Взгляд Эдварда показался Люциусу наполненным то ли насмешкой, то ли презрением, он до жути напоминал тот, после которого Люциус полетел за борт. — То, что она так располнела — лишь повод стряхнуть лишний жир, не правда ли? Иззи отшатнулась от перил, бледная до синевы. Струна в теле Люциуса лопнула, и он издал рык. Эдвард с его манерными руками, с его жесткими шутками, с его непогрешимой, сука, святостью — в один миг Люциус оказался перед ним, перед этой улыбочкой, перед этими сощуренными глазами. Люциус уже не слышал, как Стид кричит: «Она ждет ребенка, Эдвард! Я не позволю!» — не слышал, как Иззи в это же время кричит: «Отойди от него, Люциус!» — не слышал ничего, кроме шума крови в ушах, не видел ничего, кроме кровавой пелены перед глазами. Не чувствовал ничего, кроме мгновенной боли в костяшках и жесткости кости. Голова Эдварда мотнулась; из разбитой губы тянулась ниточка крови, смешанная со слюной, мерзко и медленно. — Сука! Ты, блядь, святой, Иисус сука Христос, блядь! — заорал Люциус, встряхивая рукой, и занес ее для следующего удара. — Люциус, остановись! — зарычала Иззи. Со спины его перехватил Стид, заламывая руку. Люциус дернулся в неожиданно сильной хватке, сплюнул на палубу, захрипел: — Какого хера вы все его, блядь, защищаете? Что, Эдвард, ты настолько крут, что все вокруг тебя должны на цирлах плясать, да?! Не обидь его, не тронь его — что-то ты, сука, не думал, когда меня за борт выкидывал, да?! Тебе, сука, все равно было, когда ты палец Иззи отрезал! Тебе, блядь, похуй было на всё, кроме себя!.. Всегда, блядь, кто у нас тут звезда сияющая, кто у нас тут мученик, а?! Э-э-эдв… — Люциус не мог остановиться; внутри него как будто обрушилось что-то, и весь тот гнев, что копился месяцами, наконец нашел выход — в ударе и крике. — Так, в мою каюту, — перебив его, приказал Стид и дернул руку Люциуса вверх до боли. — Эдвард. Иззи. Люциус, сам дойдешь, или тебя связать? — Дойду. — Его верхняя губа дрожала, пока он шел за своим капитаном. Когда она была маленькой и читала сказки, в них всегда был принц и злодей. Все было так ясно и просто: она должна была влюбиться в принца, и он должен был спасти ее от злодея и увезти на коне в свой замок. Когда она выросла, она влюбилась в мальчика, он увез ее на не-свой корабль и не влюбился в нее в ответ. А злодея не было.