За дверью

Эпилог

Аллилуйя всем будущим детям, Наша жизнь пролетела аллюром, Мы проклятым вопросам ответим: Аллилуйя любви, аллилуйя любви, Аллилуйя. А. Вознесенский

— Твой характер, помноженный на фантазию Эдварда — я боюсь, что «Месть» не выдержит через пару лет. — А что не так с моим характером? С ним что, что-то не в порядке? — Все так, у тебя отличный характер! Только упрямый очень. — А «Месть» как-то выдерживает все это сборище сумасшедших и гениев, и Бена тоже выдержит. — Он вчера понял, как поджигать порох. Ему четыре! — И молодец. — Он чуть не взорвал корабль, потому что решил, что палить немного — скучно, и пошел в трюм с бочками! — Это все влияние Ви Джона. Знала, что его надо изолировать от ребенка… — Он достает Джим, чтобы она научила его убивать тараканов с пяти шагов! — И правильно, если таракан мешает — надо его убить. Нам вообще всем надо у нее поучиться, я вот тоже не умею с пяти шагов. — Но он имел в виду Роуча, потому что ему не понравилась капуста! Мы останемся без повара! Ты же должна как-то его воспитывать, меня-то он не слушается… — «Как-то» я и воспитываю! — Мне, кстати, обидно: он зовет меня папочкой, но при этом ни во что не ставит. — Люци… Он никого не слушается. — Но ты-то с ним как-то справляешься? — Только потому, что угрожаю ему экономикой — но скоро он узнает, что экономика — не монстр, и мне придется придумать что-то еще. *** — Бенджамин Хэндс! Что я говорила по поводу котят, щенят, попугаев и прочей живности на борту? — Ну ма-а-ам. Ну ма-а-а-ама! Ну ты посмотри, ну он такой хорошенький! Мам, ну он такой черненький! И глазки у него зелененькие! Как у нас с тобой! — Р-ребенок. Не тычь мне котенка в морду. Я вижу, что он миленький — но. Никаких. Животных. — Ну ма-а-ам! Почему Оливию можно, а его — нельзя? Он же будет крыс ловить! И тараканов, когда вырастет! — Потому что твой папа Эд против. Точка. — Ма-а-ам! Ну а если я его уговорю? — Ну иди. Попробуй. — Па-па! Пап, посмотри, какой он хороший! — Кто хороший? Кто тебя вообще пустил в кабак — да еще и с… котом? Кот — хороший? — Я сказал, что мне к папе Черному Бороде, и меня пустили! — Черт возьми, ребенок, у тебя совесть есть? — Что это такое? Пап, ну ты посмотри! Давай возьмем! Ну давай возьмем! Я его научу царапаться по команде, и у меня будет кот-убийца! Круто же! — Бенджамин. Никаких животных. На борту. — А Оливия? Чем Баттонс лучше меня? Это потому, что его ты любишь, а меня — нет? — Бля, а этому тебя кто научил? Это потому, что Оливия была раньше, чем я пришел на «Месть». Она дама большая и послушная. А это — маленькое и вредное! — Я тоже маленький и вредный, но меня-то ты держишь! Ну па-ап. Пап-пап-пап! — Ты сведешь меня в могилу. Иди уже. — Ура! Спасибо! — Мам! Папа Эд разрешил! — …С тобой никто не может справиться, да?.. *** — Быстро сказал мне, сука, где золото! Давай, блядь, а то я выколю тебе глаз! — Молодец, приятель! Только не выговаривай слова так четко, надо быстрее, ярче, понимаешь? — Эдвард! Чему ты учишь ребенка?! — Папа учит меня грабить! — Папа учит тебя плохим словам, а не грабить! — Одно без другого не работает, дорогой. — И мама так говорит! Мы ре-пе-ти-ру-ем, дядя Стид! — И зачем вы репетируете? — Потому что я уже взрослый, и меня возьмут на рейд! Правда же? — Правда-правда, приятель, вот только найдем суденышко, подходящее для твоего размаха. — Эд, ты совсем?! Ему только восемь! — Ему уже восемь, и он рожден пиратом от пирата на пиратском корабле — это ж пират в кубе! — Мне девять через неделю! Это мой подарок на день рождения! — Бен, солнышко, а твоя мама знает, что ты идешь на рейд? — Мамочка не хотела, а потом сказала, что я уже обращаюсь с ножом лучше, чем «этот тупица Боннет, когда он только оказался в море», и согласилась! Дядя Стид, а кто такой «этот тупица Боннет»? Это твой родственник? Эдвард заржал, наблюдая непередаваемую экспрессию на лице Стида и ангельски-невинные зеленые глаза Бена — слишком невинные, чтобы принять их за чистую монету. — Ага, это его брат-близнец, иногда тут появляется, не замечал? — Бен, иди-ка ты к маме с папочкой Люцем, ладно? — добро-добро улыбнулся Стид. Эдвард сглотнул и вжался в стену. — А мы тут с папой Эдом поговорим. — Конечно, дядя Стид! Пока, пап! *** — Папочка! — Что, Бен? — Я нашел твой старый журнал! — Черт… Где? — Он почему-то был у дяди Стида, там если нажать на бабочку, то р-раз, и такая полочка, и вот там он был! И еще какие-то другие бумажки, но это не интересно! — Господи, Стид еще не знает, что скоро все его тайные места перестанут быть тайными, ха! И что тебе интересно в моем журнале? — Папочка, а зачем ты рисуешь письки? И такие разные? — … — Не, правда! Вот эта прикольная! Она чья? — Бен. Отдай сюда. — О, тут же подписано! Айван? Ого! Класс! — Угу… — А меня? А меня нарисуй! — Нет. Отдай журнал, адский ты ребенок! — Почему? У меня тоже ничего! — Бен, надень штаны и… бога ради, я не буду тебя рисовать! Не хватало еще, чтобы твоя мама увидела такую сценку. — Ну папа Люц! — Так, нет. Точка. Продолжишь — отправлю драить палубу, я серьезно! И скажу дяде Стиду за тобой смотреть. — Блин, ну ладно… — Охренеть, это что, он меня послушался?.. *** — Мам. — Чего? Ты чего не спишь? — Мне приснилось, что со мной говорил океан. — И что он сказал? — Что меня нет. Что ты меня не любишь. И что никто меня не хотел, просто открылась дверь. Мам, это правда? — Иди сюда. Неправда. Все тебя любят. И я, и папа Люц, и папа Эд, и Стид, и Джим, и Олу, и даже Роуч, и Баттонс, и Френчи, и Фэнг с Айваном. Знаешь, как они все переживали, когда ты рождался? — Не знаю. Вы хотели меня? — Хотели. Сначала только не поняли, что хотим — а потом очень хотели.