За дверью

Из нее вылился океан, расплескался лужами боли, раскидался каплями криков. Океан захватил ее, окатил волной и понес вниз, серьезный и тихий, погружал ее внутрь себя, закрывая от реальности темной толщей, упругим телом. Она тянулась руками вверх, тянулась ногами вниз, тянулась головой в сторону. Стороны перепутывались, верх изменял низу, и она барахталась, пытаясь найти солнце, пытаясь найти свет, пытаясь найти опору. «Выпусти меня!» — приказывала она океану. Океан смеялся и отвечал: «Девочка, тебе не пересилить меня. Девочка, зачем мне отпускать тебя?». Она кричала матом, и заклинала его, и хотела дышать — он давал ей дышать, не больше, но и не меньше, и ее снова сносило течением, и она плыла в темноте, не видя дороги. «Я не хочу умирать!» — крикнула она, когда не смогла вдохнуть, когда внизу ядрами взорвалась боль. «О, я уже слышал такое, девочка, сокращенная вдвое и возведенная в степень. Но хочешь ли ты жить?» — спросил океан и снова закружил ее, пока она искала ответ, пока не находила его. Сумрак внутри расступился, выкидывая мозаичные фразы, накладывающиеся на прикосновения, перекрещивающиеся с чувствами. «Я хочу! — закричала она из последних сил, закричала она, цепляясь за волнистую воду, — Я хочу жить, слышишь, ты!». Океан зашумел скрипяще, засмеялся гулко, отскакивая от стен каюты: «Что же, девочка, ставшая женщиной на склоне лет. Тебе придется доказать это». Ее руки коснулась веревка света, и она вцепилась в нее, карабкалась вверх по бесконечному солнечному лучу, жгучему и яростному. Она цеплялась за него несуществующими пальцами, вгрызалась несуществующими зубами — но чувствовала: все это было не тем. Луч был бесконечен, тьма была бесконечна, в них не было жизни, в них не было истины. Она пошла за чувством, со скрипом и страхом отворила огромную дверь — и на нее хлынуло тепло, обняло ее со всех сторон, завернуло в себя, выдохнуло: «Люблю» — и вытолкнуло ее на поверхность. — Иззи, держись! — Давай же, еще немного! — Как здесь сказано, последний этап… — Твою мать, точно нельзя покурить?! Разом четыре голоса оглушили ее, и Иззи, еще не пришедшая в себя, плохо осознающая свое тело, ругнулась: — Заткнитесь все, блядь, и по… — Ее тело скрутило от жуткой боли, и она заорала. — Задержи дыхание! Тужься, давай! — сильно сдавив ее руку, сказала Джим. Иззи постаралась послушаться, не понимая, что конкретно хотят от нее. Боль отступила, и она задышала тяжело и судорожно, облизывая пересохшие губы. Люциус держал ее за руку, Стид сидел в кресле, уткнувшись в руководство по акушерству, нервно постукивал каблуком. — Боннет, блядь, перестань стучать! — рыкнула она, но больше ничего не успела; следующая волна накатила так же резко, как предыдущая, и снова спокойный голос Джим впился в ее раскаленное сознание, и она снова послушалась его. — Уже почти все, — Джим сидела между ее ног, протянув руки вперед. Иззи была уверена, что она не выдержит больше, измученная почти не отступающей многочасовой болью. Она даже, черт возьми, не помнила, почему это в комнате оказалось четверо — она точно впускала только Джим. Еще одна волна накатила, казалось, не настолько сильная, как предыдущая, боль между ног усилилась до почти невозможной — а после вдруг отступила, как будто выдернули пробку из бутылки. Раздался захлебывающийся, мяукающий крик — Иззи дернулась к нему, сразу поняв, что это кричит ее ребенок. — Сейчас, — Джим поднялась, держа на руках сморщенного, такого маленького, перемазанного человечка, обтерла его и положила Иззи на грудь. Все еще пытаясь отдышаться, Иззи посмотрела на него — на своего крохотного мальчишку, больше не заходящегося криком, но тяжело дышащего, такого теплого, такого — ее. — Маленький мой, сокровище мое, — прошептала она сорванно, выдергивая руку из хватки Люциуса, обняла ребенка, прижимая еще ближе к груди. — Такой маленький, Господи. Никому не отдам. Она вдруг поняла, что вокруг стоит какая-то ошеломленная тишина, и подняла глаза, оглядываясь. Люциус сидел возле нее у кровати, смотрел широко распахнутыми влажными глазами. Стид с Эдвардом стояли чуть поодаль около кресла, на котором валялась раскрытая книга, и тоже не сводили глаз с Иззи. — Ну и чего уставились? — рыкнула она устало-смущенно; малыш снова захныкал, и она сразу же переключилась на него, воркуя какую-то успокоительную чушь. Она чувствовала себя так, как будто может взлететь — только вот отдохнет немного и сразу же полетит. — Он такой… — Эдвард неуверенно подошел ближе. — Какой? Похожий на тебя, что ли? Тоже все жилы вымотал. — Живой. Настоящий. — Да ну уж, пожалуй, — сказала Джим, отпихивая Эдварда в сторону и что-то делая с пуповиной. А Иззи смотрела на Эда и понимала как-то вдруг, что больше совсем-совсем не хочет, чтобы он целовал ее, трогал ее — и это осознание как будто разбило цепь внутри нее, и она радостно, широко улыбнулась. Словно избавилась от тяжелой болезни, про которую даже и не подозревала. — Можешь потрогать его — только аккуратно. Эдвард нервно кивнул, дотронулся до пятки — малыш подтянул ножку, плотнее прижимаясь к Иззи. — Блядь, он такой нежный. Черт… он реально существует, — пробормотал Эдвард, с неверием смотря на собственные пальцы. Иззи закрыла глаза. — Так, все, — твердо сказала Джим, и Иззи почувствовала к ней искреннюю благодарность. — Все на выход. Шоу закончено, дайте им отдохнуть! Люциус на подгибающихся ногах вышел в коридор вслед за Стидом и Эдом, и они все вместе сползли по стенке. Эдвард нервно прикурил трубку и глубоко затянулся. — Какой пиздец. — Дай и мне, — сказал Люциус. Когда, не в силах выносить крик Иззи из коридора, он в компании Эда и Стида взял штурмом закрытую дверь, он не думал, что это будет так. Возможно, было лучше маяться неизвестностью под дверью — в конце концов, не все из них нужно отпирать. С другой стороны, он надеялся, что его присутствие хоть как-то поддержало Иззи, когда она металась головой по подушке и шептала что-то неясное, а потом вдруг остановилась, посмотрела прямо на него и затихла. Эдвард ткнул трубку ему в руки, и Люциус затянулся и закашлялся от крепости табака. Трубку забрал Стид. — Однако, хорошо, что Мэри меня вообще выгоняла из дома. — Да, отсюда тебя выгнать — только в воду, — хмыкнул Эд и забрал трубку обратно. Они курили какое-то время в тишине, передавая ее по кругу. — Слушай, я… — начал Эд, затянулся, продолжил, выпуская слова облачками дыма: — Я понимаю, что не имею никакого права, на самом деле, даже наоборот, но как думаешь, я смогу иногда. Ну. Возиться с ним? — Не у меня надо спрашивать, — хмыкнул Люциус, — но я не думаю, что Иззи будет против, раз уж позволила тебе его потрогать. В коридоре появился Олу, нервно переступил с ноги на ногу. — Что там? — спросил он, кивнув на дверь. — Мальчик, — ответили они хором. — Охуеть, — сказал Олу, — я проиграл. — Вы что, ставки делали? — Эд поднялся на ноги, протянул руку Стиду. Олу угукнул чуть смущенно, поскребся тихо в дверь. Она приоткрылась, и Джим вышла к ним. — Как она? — спросил Люциус, подскакивая на ноги, не в силах больше удерживать волнение. — Все в порядке и с ней, и с малышом. — Джим вдруг задрожала, бросилась к Олу и поцеловала его. Тот поймал ее, укрывая собой. — Пиздец. Боже, не думала, что когда-то снова увижу это — да еще и буду одна, без наны. — Никто и не сомневался, что ты справишься, Джим, — прогудел он. Пальцы Люциуса дрожали на ручке двери, и он не мог решиться открыть ее, не мог знать, не побеспокоит ли он Иззи. Тот страх, что давно уже жил в нем — страх, что он будет ей нужен, только пока не родится ребенок — поднял голову, окатил его волной холодного кипятка. — Да иди ты уже к ней, — сказала Джим, оторвавшись от Олу. Люциус сжал кулак, отворил дверь и проскользнул внутрь. Иззи, уже обтертая, лежала на перестеленной кровати, укрытая одеялом. Она медленно открыла глаза, посмотрела внимательно. — Ты можешь уйти, — гулко сглотнув, тихо прошептала она, и добавила совсем неслышно, останавливая сердце Люциуса, готовое провалиться в пятки: — если хочешь. Люциус закрыл дверь плотно, помотал головой. — Нет, не хочу, не могу… Не… Только если… Ты хочешь? — Дурак, какой же ты дурак иногда. Иди сюда. Люциус готов был быть для нее и дураком, и чем похуже — она всегда произносила это таким тоном, как будто проводила рукой по щеке. Он пересек каюту, забрался на кровать. Ребенок лежал на ее обнаженной груди, полускрытый одеялом. Люциус погладил его по пушистой головке. Хрупкий — вот было верное слово. Казалось, надавишь чуть сильнее — и он сломается, исчезнет навсегда. Люциус даже не представлял, как можно держать его на руках. — Сейчас очень болит? — Нет. — Иззи опустила руку под одеяло, пощупала свой все еще надутый живот. — Люциус… Он вскинул голову, посмотрел на ее уставшее, чуть осунувшееся лицо. В нем было столько женственного, что он не понимал, как ее принимали за мужчину. — Это было противно, да? Я так кричала… Люциус заломил брови, дотянулся до ее щеки, до убранных в косу волос, заправил прядку за ухо. — Иззи. Это было больно — мне за тебя было тоже. Очень. И страшно. И… не знаю, когда ты отключилась, я подумал, что ты умираешь, и это было еще больнее и страшнее, чем все до этого. Противно даже не приходило мне в голову. Ты же… — Что? — Ты знаешь, какая ты красивая? Я никогда не говорил тебе. Кто-то говорил? Безумно красивая. Иззи тихонько всхлипнула. — Никогда. Люциус сцеловал ее слезы. Скинул одежду и тоже забрался под одеяло, обнял ее. — Я люблю тебя. — Он поцеловал ее в щеку. — Ты красивая. — В уголок губ. — И сильная. — В подбородок. — Необыкновенная. — В челюсть. Она отмахнулась от него. — Перестань. — Я серьезно. Слушай, мне всегда нравились парни. Никогда на женщин не смотрел — а на тебя не могу перестать. Закажу потом картину тебя в масле — чтобы с тебя Мадонну с младенцем нарисовали. Иззи обвела пристальным взглядом его лицо, вздохнула. — Спасибо, Люци. — Она погладила ребенка по спинке. — Он очень красивый, правда? — Правда, — сказал Люциус, хотя в сморщенном личике ничего еще нельзя было рассмотреть. — Вырастет — все будут его. И мальчики, и девочки. — Как мы его назовем? Люциус посмотрел на малыша, ставшего желанным для всех в команде. И на Иззи, такую изменившуюся и легкую. — Может, Бенджамин? На счастье? — Мне нравится, — сказала Иззи, прикрывая глаза. — На счастье.