Хроника страсти

Когда был подростком, я только и мечтал о том, чтобы меня оставили в покое, и я бы мог отмечать праздники в одиночестве. Тогда я ещё не знал, что такое настоящее одиночество. А теперь провожу день своего рождения в пустой квартире, и мне, по сути, не за что злиться на судьбу. Бойся своих желаний… Ещё лет пять назад я не предполагал, как чертовски неприятно быть одному. Раньше это казалось символом свободы и безопасности, знаком того, что я никому ничего не должен и ни от кого не завишу, а теперь… Что теперь? Жалею себя в обществе бутылки, которую я даже не удосужился открыть. Дожили. Яркий свет из окна бликами проходится по моему заросшему щетиной лицу, и я вновь закрываю глаза в попытке абстрагироваться от всего вокруг. Не знаю, сколько часов сижу вот так, на полу в гостиной, и проматываю по кругу мысли, от которых не спрятаться и не убежать. Сколько бы я ни бежал и где бы ни оказался, я беру с собой себя. И никакая это не свобода, как оказалось, а плен собственной головы.  Я устал выносить своё одиночество, устал так много думать о нём. Зацикливаться. Превращать это в проблему, а самого себя — в страдальца.  Ведь ничего не мешало мне взять билет и улететь к семье. Или к морю. Или куда угодно ещё, где ощущение оглушительной пустоты не давило бы на мозги так сильно. Но я выбрал свою квартиру в Москве, будто специально пытался себя задеть. Сделать себе ещё больнее, оставшись в его городе, который так и не смог назвать своим убежищем. Сколько времени прошло с тех пор, как я решил переехать сюда? Давно ли был тем вдохновлённым влюблённым мальчишкой, который был готов свернуть горы в предвкушении новой встречи, как глотка свежего воздуха, а потом не мог надышаться? Где он теперь, тот Стас? Было бы ложью отрицать, что я надеялся найти его, приехав сюда. Надеялся обнаружить его где-то глубоко внутри себя, надеялся узнать, что он ещё жив, что ещё нуждается в своём воздухе. Что чувствует эту пресловутую свободу. Что ещё умеет верить. Но воспоминания о том счастливом Стасе бледнеют и стираются одиночеством, и я до смерти боюсь однажды не вспомнить, как при взгляде на него светились от счастья мои глаза, или как менялся мой голос, когда я говорил кому-то о нем. Боюсь, потому что знаю: то, что с нами произошло, больше никогда не повторится. И сколько бы лиц мы ни встретили впереди, сколько бы эмоций ни испытали, то наше одно на двоих большее — это нечто самоценное, столь редкое, что я скорее поверю в чудо, чем соглашусь с мыслью, что мы просто всё это заслужили. Он никогда не был любовью всей моей жизни. Это всё — попсовая жвачка для людей, которые думают, что что-то знают об этой самой жизни. Я знаю лишь, что он был посланием свыше, доказательством того, что я умею так любить.  Хмурюсь, потому что в голову снова лезет всё сопливое отчаяние, которое я надеялся утопить на дне бутылки. Мне бы в пору сбросить с себя груз этих мыслей, жить дальше, как учат все умные люди, но чем «дальше» — тем меньше жизни я в себе чувствую. Наверное, всё же стоило взять билет домой. Мама бы мигом вправила мне мозг и была бы права в каждом своем слове. Я знаю, что она сказала бы мне: то же, что и любой адекватный взрослый человек. Например, что я за каким-то хером устраиваю сеансы самобичевания, хотя мог бы заняться чем-то более полезным. Или что я сам себя загоняю в тюрьму и наказываю за что-то, как будто действительно виноват. Была ли моя вина в том, что всё так вышло? Понятия не имею. С того дня, когда он впервые мне улыбнулся, я больше ни в чём не уверен.  Ведь до сих пор, стоит глазам сомкнуться, и я вижу его. Стоит прикоснуться к инструменту — и слышу его искрящийся смех где-то позади себя. Вся моя жизнь состоит из этого всеобъемлющего чувства целостности, которое я познал рядом с ним. Так что нет — всё это определённо не про любовь. Одним этим словом нельзя передать весь этот космос между нами. Кажется, мне ненадолго удаётся уснуть прямо вот так: сидя на полу в компании закупоренной бутылки. Вздрагиваю от смартфона, завибрировавшего в кармане, и с непривычки поначалу даже не могу понять, что происходит. Кто вообще может мне звонить сейчас? Я думал, что отключил эту возможность для всех, кто наверняка решил бы меня поздравить. Нащупываю телефон и выдёргиваю его из брюк, намереваясь сбросить звонок, но тут взгляд упирается в четыре буквы, и сердце пропускает удар. Вселенная, ты, блять, издеваешься… Ощущение нереальности происходящего сдавливает виски даже сильнее, чем эффект неожиданности от звонка Димы, и я замираю, в растерянности сверля глазами экран. Это всё какой-то сюр, и я, должно быть, на самом деле по-прежнему сплю. Или нет? Принимаю вызов на автомате, не успев даже подумать об абсурдности момента, и мысленно готовлюсь проснуться в любой миг, потому что всё это просто невозможно. — Стас? — его голос звучит так реально, что всё во мне каменеет. Чёрт возьми, это какое-то наваждение? Или я окончательно сошёл с ума? — Стас, ты там? — Был, когда я в последний раз проверял, — выдыхаю и жмурюсь, отказываясь верить в происходящее. Тянусь пальцами к закрытым векам, чтобы пощупать самого себя и убедиться в том, что мне всё это ни черта не кажется. Рука трясётся от шока, и я в растерянности зажимаю подушечками переносицу. — Привет, — снова слышу Диму, и всё моё нутро привычно замирает от звуков его голоса. — Привет, — приходится дважды прокашляться, прежде чем мне удаётся выдавить членораздельный ответ. В горле предательски пересыхает, а пульс зашкаливает, пока я медленно осознаю, что всё это происходит наяву. — Ты дома? — зачем-то уточняет Дима, хотя ни он, ни я при всём желании не смогли бы найти на карте мира хоть одну точку, которую я бы мог так назвать. — Я пытался выяснить, где ты, но никто даже не… — Зачем? — не намеренно резко обрываю поток слов, за которыми он по привычке прячет все свои мотивы, и между нами двумя вдруг повисает гнетущая тишина. Я слышу лишь сумасшедший стук своего сердца, которое грозится вот-вот пробить рёбра. Дима на том конце провода, кажется, перестаёт дышать вместе со мной, и это возникшее напряжение режет меня без ножа. — Я… дома, да. В Москве. А ты? Жмурюсь пуще прежнего, теперь уже от досады, не в силах выдерживать неловкость этого разговора. Он жутко напоминает мне диалог незнакомцев, и от одной мысли об этом становится невыносимо больно. Дима судорожно вздыхает, как будто мой ответ каким-то образом его обнадёжил, и вдруг я слышу тихое постукивание по входной двери. — А я у тебя, — его голос обрывается посреди фразы, выдавая волнение, и в первую секунду я застываю в пространстве, окончательно запутавшись в том, что реально, а что никак не может происходить здесь и сейчас. Но осторожный стук повторяется, заставляя всё внутри меня смешаться калейдоскопом противоречивых эмоций. Он здесь… Как это вообще возможно? Подрываюсь к двери, сворачивая похолодевшие руки в кулаки, и мысленно прикидываю варианты. Каковы шансы, что всё это не сон, и я не сошёл с ума, принимая свои фантазии за чистую монету? Замираю перед дверной ручкой и до боли закусываю губу. Это всё — определённо просто чья-то жестокая шутка. Он не может быть здесь! Не может, не может, не может, не… — Привет, — шоколадные бездны упираются в меня, и я падаю в них так стремительно, как никогда прежде. Дима рассматривает моё лицо с пронзительной внимательностью, будто тоже убеждается в том, что всё это реально, и помятая физиономия напротив действительно принадлежит мне. Собирает с меня анамнез, умело препарируя моё нутро, а я никак не могу справиться с изумлением. Одно дело — видеть его в своей голове чередой мелькающих образов, но совсем другое — встретить вот так, наяву. До этого момента я и не догадывался о том, насколько сильно скучал. А он… Безумно красивый. Моя самая большая мечта, воплощённая в человеке. Нервно переступает с ноги на ногу, словно ему тяжело выносить мой безумный взгляд. Это мне как раз понятно: уверен, что прямо сейчас я таращусь на него так, будто вижу впервые в жизни. В ярком свете коридора он кажется мне, так привыкшему к тьме, почти прозрачным. Словно боясь, что Дима вот-вот растает в пространстве, я жадными глазами собираю каждую его чёрточку. Обострившиеся скулы, бледные приоткрытые губы, на которых дрожат все его тревоги… Он будто хочет сказать мне что-то ещё, но слова никак не могут обрести форму, пока мы оба перекатываем взаимное удивление. Мы как двое бедолаг после авиакатастрофы рассматриваем друг друга и не можем поверить в то, что оба выжили. И не знаем, счастье это или… — Мне всё-таки это не снится? — выпаливаю на одном дыхании, повинуясь желанию хоть как-то заполнить возникшую паузу, и этот по-детски наивный вопрос вдруг с необычайной лёгкостью разбивает стены между нами. Дима снова вздыхает, будто бы выталкивая изнутри всё сковывавшее его беспокойство, и улыбается мне с тем застенчивым озорством, которое я в нем так люблю. — Я могу тебя ущипнуть для убедительности, — шагает ближе и зажимает костяшками холодных пальцев мою переносицу, совсем как раньше. От контраста температур и его почти позабытой ласки по мне проносится ворох мурашек, а голова от такой близости даже кружится с непривычки. — Дим, снова у тебя руки ледяные, — обжигаю дыханием его ладонь, почти прижатую к моим губам, и готов спорить, что чувствую, как дрожит от этого жеста его рука. Видимо, тоже отвыкнув от подобного общения, Дима одёргивает пальцы и прячет их в кулачок. Но почти сразу разжимает его и ложится потеплевшей лаской на мой лоб. — Просто это ты слишком горячий, — мои брови ползут вверх от услышанного и, хоть я и уверен в отсутствии подтекста, всё же не могу упустить возможность подтрунивать над Димой. В его глазах запоздало закрадывается догадка о том, какой смысл я с радостью вложил в эти слова. Он тут же увеличивает расстояние между нами, предупредительно стрельнув в меня строгим взглядом, и бормочет: — я, вообще-то… — Знаешь, ты не первый мне это говоришь, — поспешно прерываю его объяснение привычной бравадой, и Дима закатывает глаза в ответ. Знаю, что ему было бы проще злиться на меня за эти провокации, но мы оба слишком кайфуем от происходящего. Всё это дурачество — словно из прошлой жизни, в которой мы были счастливыми и беззаботными детьми. Замечаю в его взгляде те же мысли и растягиваю губы в улыбке. Мышцы сладкой болью отвечают на движение, которое я почти позабыл, но едва ли сейчас я способен обращать внимание на такие мелочи. — Так и знал, что ты не удержишься, — он хмыкает, пытаясь спрятать от меня ответную улыбку, но уже спустя мгновение его показное хладнокровие лопается, как мыльный пузырь. И я вдруг ловлю себя на мысли о том, что этот миг всеобъемлющего счастья, внезапно образовавшийся на месте неловкости и тревоги, стоит всего моего одиночества. — Все почему-то называют меня мастером неожиданных появлений, но с тобой мне точно не сравниться, — приваливаюсь к дверному косяку, потому что от радости видеть его улыбку я едва держусь на ногах. — Значит, мне удалось сделать тебе сюрприз? — уточняет, слегка выгнув бровь и сражая меня наповал своим нежным озорством. Сюрприз, Дима, это каждое твоё появление в моей жизни. И, чёрт возьми, как же сильно я по тебе скучал! — Точно, — щёки, кажется, вот-вот треснут от расплывающейся на них улыбки, но мне плевать на всё вокруг. И снова, как в былые времена, я не могу надышаться его присутствием. — С днём рождения, Стас, — не отводит от меня искрящихся глаз. Вижу в них все его страхи, всю осторожность, временно отодвинутую на задний план моей болтовнёй. Я знаю, что рано или поздно тревога снова заберёт у нас эту беззаботность, но благодарен за каждый миг. — Спасибо, — мельком гляжу на часы, болезненно переживая необходимость оторваться от любования Димой даже на пару секунд, — ты успел. Зайдёшь? Заодно расскажешь, как узнал, где меня искать. — Этот секрет останется при мне, хитрюга, — бросает нарочито игриво, хотя я слышу, как дрожит его голос. Уже прикидываю в голове другие способы заставить его войти, но Дима вдруг сам протискивается между мной и дверью. Щёлкаю замком, и мы оба тонем в темноте моей квартиры. Дима так близко, что я слышу его прерывистое дыхание, и от этого сносит крышу. Мозг мгновенно реагирует на новые условия, подкидывая мне десяток слишком горячих воспоминаний о тех эпизодах, когда мы точно так же запирались здесь от всех и целовались отчаянно и бешено. И это ужасно несвоевременно, но, похоже, что Дима замирает рядом по той же причине. Краем глаза замечаю, как его рука тянется к включателю, и перехватываю запястье прежде, чем успеваю подумать о последствиях. Меня прошибает током от такого контакта, а Дима вздрагивает, будто разряд пропустили и через него тоже. Дёргается в попытке высвободиться, но меня настолько поглощает ощущение его кожи под своей, что я не сразу догадываюсь разжать пальцы. — Извини, просто у меня тут… вечеринка без света, — отшучиваюсь на автомате, чтобы не признаваться в том, как много удовольствия мне приносит возможность просто прятаться тут с ним в кромешной темноте. От волнения даже не могу придумать более существенное объяснение своим действиям и уже мысленно готовлюсь к Диминому протесту, но он лишь задумчиво хмыкает в ответ. Медленно стягивает пальто и разувается, а я всё таращусь на него, опасаясь даже моргать, чтобы не спугнуть своё видение. Это определённо проделки вселенной или знак судьбы, или ещё что-то сверхъестественное, потому что никаких разумных объяснений тому, что Дмитрий Рихтер прямо сейчас примеряет тапочки в моей прихожей, у меня нет. Его глаза снова находят мои, заставляя нутро сжаться от волнения, предвкушения и чёрт знает чего ещё. Мне вдруг остро хочется всего… всего на свете, только бы он оставался тут подольше. Желательно — навсегда. — Стас? — едва ощутимо цепляется за краешек моей футболки, и только тогда до меня доходит, что я уже невесть сколько стою в прострации, погрузившись в свои мысли. — Ты где там летаешь? Возвращайся. — Просто давно не летал, — жму плечами, позабыв о том, что Дима едва ли сможет разглядеть в темноте этот жест. Он близко, слишком близко, и я не могу думать ни о чём другом. Кажется, Дима улавливает это разливающееся по мне напряжение, а потому на всякий случай отступает подальше. Поворачивается, выискивая пути отступления, и в поле его зрения попадает ёлка в самом углу гостиной. — Стас, ты что, до сих пор не разобрал ёлку? Уже март! — наблюдаю за тем, как уличный свет из окна ложится бликами на его лицо и мне снова кажется, что всё это сон, что он никак не мог попасть сюда, что я сам себе его придумал и скоро проснусь в пустой квартире. Не могу перестать об этом думать и отчаянно выхватываю из полутьмы каждое движение Димы, стремясь детально запомнить его и этот абсолютно нереальный момент. — Или ты решил оставить её до зимы, ведь до Нового года — всего каких-то десять месяцев? Он застывает вполоборота, ласково подтрунивая надо мной, и перебирает в руках ёлочную игрушку. А затем вдруг опускается на пол, что-то выискивает под ветками, раздаётся щелчок — и комната наполняется разноцветным свечением. Любуюсь тем, как огни гирлянды пляшут у Димы на щеках, и улыбаюсь, как мальчишка. Как тот самый влюблённый мальчишка, которого я уже и не думал встретить внутри себя. Вот ты где, оказывается… — Мы наряжали её вместе, так что я… — сам не знаю, что хочу сказать. Что я что? Тешу себя этими воспоминаниями? — Точно! И долго не могли сообразить, как нацепить верхушку, — голос Димы спасительным весёлым перезвоном прерывает меня и заполняет собой обычно молчаливое помещение, и от этого контраста что-то во мне тоскливо замирает. Я так хочу, чтобы это было правдой. Так хочу, чтобы Дима был здесь всегда. Плетусь к стене, у которой провёл весь этот бесконечный день, и устало опускаюсь на пол в нескольких шагах от Димы. Он задумчиво наблюдает за моими перемещениями и нервно теребит ёлочную ветку. Он молчит, и, должно быть, моё состояние его здорово тревожит. — Если хочешь, можем вместе её убрать, чтобы… — Нет, пусть останется. Пожалуйста, — даже не знаю, кому конкретно посвящаю эту мольбу: дереву, Диме, всему реальному или нереальному происходящему. Видимо, Рихтер тоже теряется в догадках. Но не пытается уточнить. — Конечно. Это же твоя вечеринка, — почти не вижу его лица, но знаю, что он улыбается. Мягкой поступью сокращает расстояние между нами и опускается на пол рядом со мной так близко, что мы почти соприкасаемся плечами. Замечаю в его руках блестящий шарик и перевожу взгляд выше, к таким же сверкающим глазам. — Помнишь этот? Его твоя малышка разукрасила, я потом показывал фотки Дане, и он так загорелся этой идеей, что пришлось купить ему штук тридцать таких шаров. Мы не знали, куда развешивать всё это творчество, ёлка была вся в них. — Как он? — воспоминания о его хорошем друге разливаются по мне почти осязаемым теплом, и Дима счастливо улыбается в ответ. — Хорошо. — Ну, это радует. — Я ведь так и не отдал тебе подарок, — спешно переводит тему, и его голос срывается, а пальцы на моих едва ощутимо подрагивают от напряжения. Всего долю секунды она смотрит на меня растерянно, как будто раздумывает о том, что делать дальше, а потом его губы растягиваются в волнительной улыбке, а рука тянется в карман джинсов. — С днём рождения, Стас. Я, правда, не думал, что найду тебя здесь, но на всякий случай взял их с собой. Как знал… Он разжимает кулачок и протягивает мне два небольших ключа, весело переливающихся новогодними огнями. Осознание того, что именно он держит на ладони, доходит до меня мучительно медленно, и приходится коснуться подушечками тёплого металла, чтобы удостовериться в том, что мне не показалось. Но нет, это действительно они. Ключи от его дома. — Я не жду, что ты их примешь после того, как я ушел, и ты имеешь полное право… — Это уже становится традицией, — обрываю поток объяснений, которые на самом деле не нужны никому из нас, и с величайшей осторожностью забираю подарок под аккомпанемент его удивления. — Что? — Дарить мне ключи. Такая традиция мне нравится больше, чем наши постоянные… — не могу подобрать подходящего слова, которое могло бы описать все столкновения наших с Димой стихий. Я уже давно потерял счёт тому, сколько раз мы расставались «навсегда», а потом договаривались «никогда» больше друг друга не отпускать. Всё, что между нами было, есть и обязательно будет — само по себе стихия. Неудержимая, нелогичная и всесильная. — Да. Мне тоже нравится эта традиция, — прикрывает глаза и произносит с облегчением, словно и правда сомневался в том, что я приму подарок. Уверен, что прямо сейчас его, как и меня самого, погрузило в воспоминания о той нашей нервной зиме, наполненной страхами и недоверием, когда он тоже дал мне ключ. Я тогда, кажется, пошутил про его сердце. Разве я знал, сколько раз он разобьёт и залечит моё? — Спасибо, малыш, — аккуратно провожу пальцами по его плечу и лишь теперь замечаю, что Диму потряхивает от сдерживаемых рыданий. — Дим, ну ты чего? Он качает головой, обвивая дрожащими руками живот, и тихонько всхлипывает. Притягиваю его ближе, прижимая к себе накрепко, как раньше, и он судорожно втягивает воздух, зарываясь мокрым носом в мою футболку. Не решаюсь уточнять, что именно он так отчаянно оплакивает: у нас обоих поднакопилось уже достаточно причин. Просто целую его макушку и шепчу какую-то успокаивающую белиберду, пока Дима обнимает меня обеими руками так сильно, будто тоже боится, что я окажусь сном и растворюсь в воздухе. Он пахнет домом, и наверное, мне никогда не удастся надышаться его присутствием. — Поможешь мне собрать вещи? — бормочу ему в волосы, когда рассеиваются последние отголоски рыданий. Дима вздрагивает от такого вопроса и отшатывается, чтобы увидеть моё лицо. Разглядывает меня с выражением полного ужаса. — Что? Какие вещи? Ты уезжаешь? — чувствую, как усиливается его хват на моей пояснице, как он цепляется за футболку, сжимая её дрожащими кулаками. Ты так боишься доверять мне, малыш, но разве не это каждый раз возвращает тебя в мои объятия? — Да, нужно как можно быстрее переезжать к тебе, пока ты не передумал и опять не сбежал, — вздёргиваю пальцем кончик его носа, и Дима с облегчением выпускает воздух из лёгких. Жмурится, сглатывает волнение и снова утыкается лицом мне в грудь. — Ладно, поиздевайся немного, я заслужил, — шепчет, опаляя горячим дыханием моё солнечное сплетение, и по спине снова рассыпаются мурашки. Прижимаюсь щекой к его виску и укачиваю на своих руках всё его напряжение, постепенно усыпляя страхи Рихтера, и он медленно успокаивается под стук моего сердца. И мне так боязно вновь открыть глаза и не обнаружить его рядом, что я оттягиваю это мгновение до последнего. Мы сидим в темноте, нарушаемой только всплесками новогодних огней, и больше всего на свете я хочу остаться здесь навечно. Хочу обнимать его, оберегая даже от самого себя, и не знать больше ничего, кроме того, как безусловно и беспредельно люблю его. Чувствую его прикосновение к своей щеке и невольно сквозь дрёму расплываюсь в блаженной улыбке. Он проводит по коже подушечками так легко и осторожно, что я не могу ручаться за реальность этих ощущений, но даже не пытаюсь проснуться. Слишком хорошо, чтобы просыпаться. И лучше не просыпаться вовсе, чем быть без него. — Не уходи, — шепчу едва слышно, когда нежные пальцы добираются до моей нижней губы. Внутри рождается предчувствие, что Дима прощается, и что вот-вот всё это останется лишь в моих воспоминаниях, и я жмурюсь, не желая соглашаться, — побудь со мной ещё, пожалуйста. — Побуду, — касается губами моей скулы, и я снова засыпаю. Мне снятся пляж, морские волны и две пары следов на мокром песке. И обручальное кольцо на его безымянном пальце, сверкающее в лучах закатного солнца. А ещё счастливая улыбка, проникающая куда-то под кожу, под рёбра, прямиком в центр меня всего, к средоточию жизни, которая бьётся для него. Он напевает что-то отдалённо знакомое, но шум океана уносит от меня мелодию, и я никак не могу понять, где же я раньше слышал эти строки… А затем я открываю глаза. Дима лежит на моих коленях, с улыбкой рассматривая сонного меня, и мурлычет всё тот же мотив, что и в моём сне. Растерянно потираю переносицу, снова теряясь в ощущениях того, что реально, а что — плод моего воображения, пока его пальцы не смыкаются на моём запястье. — Что это за мелодия? — Сочинил кое-что, пока ты спал, — Дима приподнимается, ловко меняя положение, и вдруг оказывается на моих бёдрах. Прижимается ближе, а у меня голова кружится от такой сумасшедшей тактильности и от осознания, что всё это мне не привиделось. — Я люблю тебя, — заглядываю в его потрясающие глаза, и они сияют мне в ответ мириадами огней. Моё личное новогоднее чудо. И Дима целует меня, без слов пересказывая мне всё, что мы когда-нибудь произнесём вслух. Все наши ураганы, страхи, поиски и надежды, поделённые на двоих — всё временное, что отталкивает нас друг от друга, а потом склеивает в одно целое — всё это остаётся воспоминанием. И я знаю, что мы создадим новые. И обязательно будем счастливы.