Хроника страсти

<i>надеюсь, вы помните прошлую часть🤍</i — Ты нужен мне, — теперь уже он обрывает меня на полуслове, сглатывает, и я замечаю, как в глазах скапливаются слёзы. Запястья, пойманные моими ладонями, пробивает мелкой дрожью, пока Стас закусывает припухшую от схватки наших ртов губу. А затем он обрушивает на меня всё, что так долго держал внутри, — и ты прав, дело совсем не в сексе, я просто… я думал, что у меня получится быть без тебя, но эти два месяца… я не могу и не хочу больше пытаться. Хочу тебя. Всего. Всегда, Дим. — Ты сумасшедший, ты в курсе? — вся плещущая внутри обида вдруг испаряется, оставляя после себя лишь бешеную необходимость касаться, чувствовать, перечеркнуть нахуй всё потраченное нами время и забыть о нём, как о страшном сне. И Стас, кажется, хочет того же самого. Опять подаётся вперёд, впечатываясь грудью в моё солнечное сплетение, захватывает мои губы с первобытным остервенением, будто может умереть, если прямо сейчас не поцелует меня. Выдёргивает руки из моего хвата, опирается ладонями о бортик и подсаживается на край бильярдного стола, тут же обнимая меня бёдрами. Притягивает ближе, снова принимается за пуговицы, пока я дрожащими от нетерпения руками расстегиваю ремень на его брюках.Можно было бы ненадолго отвлечься и избавиться от мешающей одежды, но мы и так уже просрали столько времени на всякую ерунду, что мысль медлить теперь кажется полнейшей дичью. Стас стонет, когда я подхватываю его под ягодицы и резко дёргаю на себя, вжимая в собственное возбуждение. Даже сквозь три слоя ткани чувствую, насколько он горяч и всё моё тело сводит судорогой от желания немедленно оказаться внутри, стать одним и любить его снова и снова. Вздрагиваю, когда его подрагивающие пальцы сжимают член сквозь ткань брюк. Припухшие губы растягиваются в блаженной улыбке, пока Стас по миллиметру вспоминает меня, возвращает к жизни после двухмесячной комы. И я вжимаю его в себя неистово, бешено, без устали вдыхаю горячий воздух вперемешку с родным запахом своего мужчины. И он, будто уловив мою последнюю мысль, порывисто отстраняет лицо, чтобы посмотреть на меня серьёзно и пронзительно. Так, что почва уходит у меня из-под ног. — Я твой, — не спрашивает. Утверждает. И собственнически накрывает ладонью моё возбуждение, пока я впопыхах избавляюсь от своей одежды, — скажи мне. — Мой, — цежу сквозь зубы, прежде чем врезаться в податливое тело жёстким властным толчком. Стас ахает и впивается пальцами в мои плечи прямо поверх рубашки, которую так и не сумел расстегнуть до конца. Но нам обоим сейчас плевать. Замираем, наконец, разрушив мучившие нас преграды, и от ощущения кромешного блаженства у меня кружится голова. Быть с ним, в нем— самое правильное и естественное, что случалось в моей жизни. Как я, блять, вообще мог подумать, что сумею жить без него? Подаюсь назад, почти полностью лишая нас необходимого контакта, но лишь затем, чтобы вновь собрать нас по частям в одно — так, как нужно. И он ловит все толчки, обвивая ногами мою талию, забирает мои губы в безумные поцелуи — именно такие, какие нужны нам обоим. Прижимает меня к себе отчаянно, собственнически, обхватывает ладошками мои лопатки, и я чувствую, как наши слетевшие с ритма сердца в бешенстве бьются навстречу друг другу. Чертит языком одному ему понятные узоры в том месте, где моя шея встречается с плечом. Шёпотом зовёт меня по имени, словно вспоминая все интонации нашего сумасшедшего удовольствия, и его тихие стоны и горячие объятия залечивают раны в самых потаённых уголках меня. И когда он всхлипывает, разбиваясь в оргазме и цепляясь за меня руками и ногами, я понимаю, что, наконец, действительно вернулся к жизни. И следую за ним, выдыхая едва слышное «мой». Его ладони привычным жестом ложатся на моё трепещущее сердце, будто бы нуждаются в подтверждении того, насколько сильно я люблю их обладателя каждой частицей себя. Накрываю их своими, чуть сжимая пальцы, и Стас поднимает на меня взволнованный взгляд. Всё ещё тяжело дышит и подрагивает от ошеломительной разрядки, и мне вдруг так хочется его поцеловать — снова, затем ещё раз и ещё, пока последние крупицы кислорода не покидают наши тела. А вместе с ними исчезает и всё моё болезненное одиночество.