фантомный дракон

      Эймонд не доверяет людям. Не только Люку, конечно, просто в целом, своему брату, своей матери, даже своему дракону, кажется, не доверяет. Иначе объяснить его «натянутость» просто нельзя. Люцерис точно не помнит, когда у него вошло в привычку наблюдать за дядей, может быть ещё с детства, когда он до ужаса его боялся и всегда старался быть настороже. Ему часто снилось тогда, как Эймонд приходит ночью в его спальню с острым кинжалом и молча вонзает его прямо Люку в глазницу. Самым страшным в этом сне был даже не кинжал, а то, с какой неотвратимостью действовал дядя, он не сомневался, не сожалел и не злился, он просто молча лишал племянника глаза и казался поразительно равнодушным при этом, словно неживым.       Люк отлично помнил, что в детстве дядя всегда казался ему воплощением зла, и он часто прятался за Джейса и со страхом наблюдал за врагом, чтобы быть готовым убежать в случае чего. Однажды Эймонд поймал его взгляд и после этого Люк ещё неделю боялся на него смотреть, чтобы не столкнуться взглядами снова. Он почему-то в тот раз отлично запомнил, что у дяди драконий глаз, неподвижный, как у ящерицы и слишком светлый и с той поры это отложилось в голове, хотя потом выяснилось, что всё это ему показалось. Только во взрослом возрасте он смог понять, что именно пугало его в дяде всё детство. «Натянутость». Он придумал это название целому комплексу внутренних человеческих качеств, которые так или иначе мог наблюдать в людях, похожих на Эймонда Таргариена.       Отстранённость от окружающих.       Постоянная готовность отразить возможное нападение.       Настороженность и неспособность расслабиться.       Именно в таком порядке всё это проявлялось в Эймонде и делало его «натянутым», словно стрела, которая вот-вот должна вылететь из лука и поразить мишень. И именно эта исходящая от дяди опасность так пугала Люка раньше, дети такие вещи остро ощущают, а за неумением анализировать причины, по которым человек мог быть «натянутым», дети просто боятся и стараются держаться от «бабайки» подальше.       В детстве Люку всегда казалось, что его дядя до ужаса самовлюблён, высокомерен и считает, что все вокруг ничтожества. Во взрослом возрасте Люк понял, что на самом деле ничтожеством Эймонд вероятнее всего считает себя самого.       Он понял, насколько завышенными у дяди были требования по отношению к себе самому, когда Эймонд повредил второй глаз. Это случилось во время охоты, они как всегда соревновались, кто круче и кто первый загонит оленя, продираясь через густые заросли и ехидно перекидываясь обзывательствами. В этот момент олень рванул из-за кустов и толстая ветка неосторожно и весьма неудачно прилетела Эймонду в лицо. Так сильно, что он аж на землю сел, схватился за здоровый глаз рукой и завыл, чем поверг Люцериса в панику. — Эймонд, ты как?! Ты видишь что-нибудь?! Сильно ударил?! Глаз на месте?! — Уходи! Вали отсюда, урод! — Дай посмотрю!       Эймонд зажался клубком на земле и закрыл глаз рукой. Люк не сразу понял, что дядя прогоняет его, он сначала подумал, что может быть Эймонд имел в виду и так уже сбежавшего оленя. Он присел рядом и схватил пострадавшего за плечо, чтобы оценить степень тяжести травмы, однако сделать этого ему не удалось, так как дядин кулак прилетел прямо в нос. По подбородку побежала тёплая струйка. Люк от неожиданности завалился на спину, потом вскочил и закричал: — Ты совсем спятил?! — Я тебе сказал отвали от меня, тупорылый ты щенок! — Дядя! Это вообще-то я! Твой самый нелюбимый племянник! Ты меня не узнаёшь?!       Эймонд молчал. Он сжался в ещё более тугой клубок, продолжая закрывать лицо руками. Люк продолжал паниковать и не понимать, что происходит. Реакция дяди была ему совершенно непонятна. Нужно было срочно осмотреть глаз, отправиться к мейстеру и в общем-то хотя бы перестать лежать на холодной земле. Но у Эймонда как-будто припадок случился. Он схватился второй рукой за кинжал, вынул его из-за пояса и замер, всё ещё не вставая с земли. Люк стоял, не решаясь подойти ближе. — Надо глаз осмотреть, дядя, — Люк пытается сделать голос спокойным и даже ласковым, разговаривая с ним, как с умалишённым. — Ты можешь убрать руку? — Я тебя могу прирезать, если ты сейчас же не уйдёшь. — Уйду и брошу тебя по среди леса? Ты, конечно, всего лишь мой второй дядя, и далеко не самый любимый… — Или ты уйдёшь, или уйду я и брошу тебя посреди леса, но уже безнадёжно мёртвого.       Он вот так прямо и сказал «безнадёжно мёртвого», при чём таким будничным и спокойным тоном что Люк понял: дядя в своём уме и сейчас уже даже спокоен. По крайней мере внешне. Поза его, впрочем, выдавала совсем другие эмоции. Люк впервые не нашёлся, что ему ответить, он решил не тратить время, не препираться и просто отправиться за помощью.

***

      Поздно ночью, когда вся паника уже улеглась и мейстер сказал, что глаз остался целым и вполне себе рабочим, за исключением временного помутнения зрения, которое должно пройти через пару-тройку дней, Люк лежал у себя в комнате и думал. Пытался понять что произошло. Он ведь ничего плохого Эймонду не сделал, просто пытался помочь, так как они остались вдвоём посреди леса. Было обидно, почему-то, настолько обидно, что даже не спалось. Разбитый нос болел, к тому же. Когда твою искреннюю помощь так грубо отталкивают, всегда обидно, особенно, когда это делает человек, которого ты как бы уже «приручил», с которым ты, несмотря на былую враждебность, вроде бы как сумел найти общий язык оскорблений и подколов. Люку не спится и он решает с дядей поговорить. Встаёт и ночью крадётся по дворцу, в «логово одноглазого дракона». Но на полпути разворачивается и трусливо идёт обратно в свою спальню. Потому что неожиданно понимает причину, оказавшуюся совершенно на поверхности: Эймонд вёл себя так агрессивно потому, что сам паниковал в тот момент. Он боялся, что окончательно и бесповоротно ослеп, не знал, насколько серьёзной могла быть травма и от этого боялся отнять руку от лица, чтобы не увидеть перед собой слепые пятна. И ещё он боялся, что Люк сейчас может сделать с ним что-нибудь нехорошее, пока он не в состоянии себя защитить.       Это было иррационально: они хоть и были раньше врагами, но во-первых они всё же были родственниками, а во-вторых это было давно. И Люк почему-то думал, что за всё это время они успели почти подружиться. И именно поэтому и ему было так обидно от реакции Эймонда. У него в голове не укладывалось, как можно было настолько сильно не доверять единственному человеку, с которым ты проводишь свой досуг, ведь кроме Люка Эймонд так много времени не проводил ни с кем. Этот факт почему-то заставлял Люцериса считать, что он занимал в жизни дяди особенное место. А сегодня он вдруг понял, что это не так. Он почему-то был уверен, что окажись на его месте Эйгон, Эймонд бы подпустил к себе брата и не вёл бы себя так. От этого умозаключения становится обидно уже настолько, что Люк высовывается в окно и орёт в темноту:       «Ну ты и сволочь!»       Где-то вдали, услышав его крик, начинает выть собака.

***

      Люк обижался весь следующий день, однако обида его быстро прошла, когда он поздним вечером пришёл на оружейный двор, и увидел там Эймонда. Он стоял перед соломенным манекеном в полном одиночестве и вслепую лупил его мечом. Это было абсолютным идиотизмом: ушибленный глаз следовало держать под повязкой, промывать каким-то хитрым составом и не напрягать, чтобы зрение скорее прояснилось. Однако Эймонд пришёл во двор, дождавшись, пока в нём никого не останется, наплевав на все рекомендации мейстера. Люцерис наблюдал, наверное, час. Завороженно стоял и смотрел на то, как слепой дракон пытается взлететь. Иногда меч попадал мимо манекена и тогда Эймонд ругался на себя сквозь сжатые зубы. Обида тогда прошла. Потому что Люк понял, что Эймонд Таргариен ненавидит не только какого-то там Люцериса Велариона, но и себя тоже он ненавидит, и проклинает за неспособность сражаться вслепую и совсем не жалеет свой единственный глаз, который следовало бы оберегать, как зеницу ока. Это была самоненависть. Настолько высоко задранная планка, что допрыгнуть до неё было нельзя, а следовательно невозможно было гордиться собой и хвалить себя. Только требовать и ругать. — Так же нельзя, ты бы его поберёг.       Эймонд вздрагивает и замирает, занеся меч над манекеном. Поза его напряженная и сильно напоминает ту, что была вчера утром, когда он сидел на земле. — Не спится, милорд Стронг?       Поразительно спокойный и холодный голос. Люк невольно вспоминает, как боялся его в детстве. — Энергия бурлит, знаешь ли, не тренировался сегодня вот и уснуть не могу теперь, — Люк вздыхает. — Каждый день прогула для тебя — это минус шанс победить меня, — Эймонд хмыкает, но Люку кажется, что голос у него почему-то стал добрее, — тебе меня никогда не догнать, а ты прогуливаешь. — Я думал тебя подождать, — честно признаётся Люк.       Эймонд молчит. — А ты оказывается втихушку тут решил манекен отдубасить, пока я жду. — Если тебе от этого полегчает, то я представляю тебя на его месте. — О, я польщён! — Не льсти себе, бастард, манекен и то сражается лучше!       Люк вздыхает. Эймонд продолжает стоять к нему спиной. — И всё-таки, какого чёрта ты сюда пришёл?! Мейстер же тебе сказал, что нельзя, и чтоб глаз не напрягался! — Люк всё-таки не выдерживает и взрывается, не понимая такого наплевательства по отношению к своему здоровью. — У меня вот есть красивая хрустальная статуэтка русалки. И я её очень берегу. Знаешь почему? Потому, что она у меня одна! Я таких нигде больше не встречал, она в единственном экземпляре и я её берегу, чтоб не разбилась! Глаз у тебя тоже один, дядя! Один! Ты его беречь должен!       Эймонд вздрагивает и Люк на секунду замолкает, почему-то испугавшись, что сейчас дядя разозлится и опять начнёт его выгонять. Но Эймонд молчит и всё ещё стоит к нему спиной. Люк замечает кожаную повязку, лежащую на верстаке. — Ты ходил сегодня к мейстеру? Ходил? — Я могу ослепнуть, — говорит ему Эймонд, так спокойно, что даже как-то не по себе становится. — Тебе мейстер сказал? — Люк пугается. — У меня один глаз, ты очень наблюдательный, — Эймонд горько усмехается, — один, единственный. И с ним может что-то случиться, как вчера. Пускай даже всё обошлось. В следующий раз может не обойтись.       Люк замирает, поражённый этими словами и даже не знает, что ответить. Слова Эймонда звучат, как откровение. В его голосе отчётливо слышится страх и он делится этим страхом и своими опасениями с Люком сейчас и это настолько неожиданно, что Веларион теряется, боясь его спугнуть. — И это может случиться навсегда, и тогда я не смогу больше с тобой тренироваться. Ни с кем не смогу. Я должен уметь защищать себя даже вслепую.       Он наверное тоже всю ночь не спал. Тоже боялся, как и Люк. Думал о том, что может ослепнуть, переживал произошедшее и может быть даже не верил словам мейстера и боялся что это уже случилось. И сегодня он не выдержал и поделился своим страхом с Люком, именно с ним. Только с ним. Бремя пережитых эмоций оказалось тяжёлым даже для Эймонда Таргариена. — Ты к мейстеру ходил?       Эймонд наконец-то поворачивается к нему и Люк вздрагивает, глядя на изувеченное лицо. Было непривычно видеть его, и без того специфичное лицо без повязки, с сапфиром в пустой глазнице. Другой глаз был красным и опухшим. Жуткое и вместе с тем жалкое зрелище. Люк радуется, что Эймонд не может сейчас видеть его эмоций. — Нет, не ходил. — Его же надо промывать, чтоб скорее зажил. Ты всё будешь видеть как прежде, дядя, через пару дней. — Да, твою хитрую рожу к сожалению тоже буду видеть, — Эймонд ухмыляется и качает головой. — Сделай лицо попроще и прекрати пялиться на моё уродство. — С чего ты взял, что я…! — Я чувствую, как ты на меня смотришь, мне матушка говорила что чем тупее человек, тем сильнее чувствуется его взгляд!       Люк закатывает глаза, и немножечко жалеет о том, что момент откровений упущен. Эймонд снова привычно ехидный и противный. — Ну я же не ты, мне мозгов много не нужно, чтобы понять, что тебе надо всё-таки сходить к мейстеру! — Он уже спит. — Проснётся, ничего страшного! — Я завтра схожу, я устал и хочу спать. — Я тоже устал от твоей вредности, так что если ты сейчас не пойдёшь, я сам возьму лекарство, свяжу тебя и сделаю то, что должен!       Эймонд вздыхает и замолкает. Он начинает наощупь искать повязку на верстаке, в надежде, что племянник уйдёт, но Люк надоедливо стоит позади и дышит в спину. — Ты не урод, — неожиданно говорит бастард, после трёхминутного молчаливого сопения. — Вовсе не урод. Ты конечно не мой любимый дядя из двух наличествующих, но зато явно наиболее симпатичный! — Ну по сравнению с тобой, обезьяна, однозначно, я просто красавчик! — И я не хочу без тебя ходить на тренировки! Я поэтому ждал! — Я понял. — Ты ведь владеешь мечом лучше всех! И даже с одним глазом! И даже сейчас! И вообще, ты… — Ладно-ладно, схожу я к мейстеру! — Эймонд наконец-то надевает повязку и раздражённо оборачивается. — Только прекрати! — Что прекратить? — Говорить прекрати. Мне это неприятно. — Это был комплимент, вообще-то! Я даже не пытался тебя оскорбить! — Я тебе уже сказал, и больше повторять не буду: больше так не говори. Никогда.       Голос у Эймонда не злой, но какой-то усталый и как-будто смущённый, что ли. Во всяком случае Люку так кажется. Ему вообще начинает казаться, что Эймонда вся эта ситуация выбила из колеи и он пытается снова стать желчным засранцем, но никак не может. И прогонять Люка он не хочет, потому что ему легче оттого, что кто-то рядом и может его поддержать. От того и приятные слова режут. Кажется, что тебе говорят их в шутку, издеваются. Ты в это не веришь. Эймонд не верил. Люцерису не верил. Ждал подвоха, прямо как вчера в том лесу. А от того, что не дожидался страдал, потому что это было непривычно и было непонятно, как на это реагировать. Принимать помощь тоже надо уметь, как и комплименты. — Ты не урод, — упрямо повторяет Люк вслед Эймонду, когда провожает его до комнаты, после процедур у мейстера. Дядя демонстративно захлопывает дверь у него перед носом, и только уже за закрытой дверью нерешительно улыбается. Хотя глаз болит и внутри всё ещё неприятно от слов Люка, почему-то становится легче на душе. По крайней мере не хочется больше себя ругать за минутную слабость, проявленную на оружейном дворе сегодня вечером. «Ты не урод.» А может быть правда?       Эймонд Таргариен не доверяет людям. И он не умеет принимать комплименты и помощь.       Люцерис Веларион когда-то не владел мечом и не умел сражаться.       Но всему в этой жизни можно научиться. Люк это знает наверняка, и он абсолютно точно уверен, что им с Эймондом есть чему поучить друг друга.