фантомный дракон

      Люцерис не использует валирийскую сталь. Все его родичи носят оружие из валирийской стали, все, кроме него. Его любимый меч, которым он сражается всегда — простой, из дорнийской стали, с двойным долом и длинной чёрной крестовиной. Самый обычный меч, он ничем не отличался от сотен других мечей.       Эймонд не то, чтобы очень внимателен к Люку, но во время боёв просто не может этого не заметить. Веларионский щенок добровольно отказывался от возможности немного уравняться силы в бою с ним, в угоду привычному оружию. Против валирийской стали обычный меч был неэффективен. Эймонд на это ругался несколько раз, отмечая, что терять очевидное преимущество перед противниками, добровольно используя оружие хуже — глупо и не рационально. — К игрушкам привязываются только нелепые щенки, а не воины. От этой бесполезной дубины давно пора избавиться и подобрать тебе оружие получше! — Ну я же не спешу тебя менять на учителя получше, хотя ты та ещё бесполезная дубина, дядя! — Люк обижается за свой любимый меч и вспыхивает гневом. — Я не твой учитель, болван! Я твой противник и отсеку тебе руку, если ты ещё раз подставишься вот так под удар! Плавный шаг! Щенок! — Я давно уже не щенок! — А с игрушками до сих пор играешь! — Костолом не игрушка! — Ты ему ещё и имя дал?! — Эймонд обидно расхохотался. — Поверить не могу, ты правда дал имя этому куску металла?! — Многим мечам дают имена! — Только фамильным мечам, тупица, только мечам благородного происхождения! Бастардным мечам имён не дают! Уж ты то должен об этом знать!       Менять оружие малыш Стронг никак не желал. Он был упрям, как осёл. Он самостоятельно затачивал свой меч, и кажется даже хранил его в своей комнате, по крайней мере Эймонд как-то раз заметил, что Люцерис таскал его с собой в купальню. Поверить в то, что наследник Дрифтмарка принимает ванную вместе со своим мечом было тяжело даже для Эймонда, обладающего хорошей фантазией; но увиденное говорило само за себя: принц шёл в купальню с мечом наперевес. Такой привязанности к вещам Эймонд не понимал, он даже в детстве никогда не привязывался к игрушкам, а уж во взрослом возрасте и подавно. Подобное поведение казалось ему нелепым, недостойным и слабым. А слабость Эймонд привык искоренять не только в себе, но и в других.       Поэтому он однажды просто взял и украл меч Люцериса. Сделать это было непросто: с игрушкой бастард расставался не часто, однако принцу всё же удалось подгадать момент и сделать это. Ничего необычного. Меч как меч. Заточен хорошо, лёгкий, может быть даже слишком лёгкий для руки бастарда — лапы себе Люк отрастил будь здоров, ладони у него были здоровые, широкие, руки мускулистые. Эймонд периодически завидовал, так его собственные руки были не такими могущественными и внушительными. Он сперва хотел меч выкинуть, но потом всё же решил просто спрятать. Нельзя ведь разбрасываться оружием. Пусть лежит себе, пригодится. Костолом был надёжно спрятан. Люк должен был начать взрослеть.

***

      Эймонд часто думал, а смог бы он, если бы ему представилась такая возможность, действительно «забрать долг», и лишить племянника глаза. Сделать его таким же калекой. Он часто пытался себе это представить, как берёт кинжал в руки, а Люк не сопротивляется. А дальше почему-то никогда представить не получалось, становилось противно и начинало тошнить. И тогда Эймонд пришёл к выводу, что наверное, не смог бы. Может быть в бою или в состоянии аффекта, но только не целенаправленно, не из желания отомстить, хотя такое желание конечно было, однако реализовать его даже мысленно было тяжело. С годами оно забылось, стало слабее, Эймонд чувствовал, что безнадёжно стареет.       Эймонд много про это думал. Не про вырезание глаза, конечно, а просто, в целом. О том, как развивались их отношения на протяжении многих лет. О том, как они взрослели, как Эймонд в детстве мечтал причинить племяннику как можно больше боли и как со временем это желание притуплялось и ослабевало.       И тогда он злился на себя за свою «плюшевость» и за неспособность ненавидеть. Он подходил к зеркалу, снимал с глаза повязку и подолгу рассматривал своё лицо, воскрешая в памяти все пережитые в детстве горести. В такие моменты ненависть в нём возрождалась и Эймонд снова чувствовал себя сильным. Ненависть была единственным источником жизни внутри него, единственным двигателем прогресса, единственной мотивацией. Он никогда бы не стал тем, кем он был сейчас, если бы не пытался изо всех сил утереть нос своему брату и племянникам.       Эймонд Таргариен боялся перестать ненавидеть Люцериса Велариона больше всего на свете.       Но воспоминания о той драке, о подложенной свинье и о других детских издевательствах всё чаще заменялись воспоминаниями о том, как они летали вдвоём на драконах, о том, как долго и упорно Эймонд учил бастарда правильно держать меч в руке, о том, как шаг за шагом, день за днём стена льда таяла, а обзывательства становились скорее дежурными, чем действительно искренними. О тех робких ростках привязанности к другому человеку, которые медленно прорастали сквозь толщу пепла, вышибая из Эймонда все внутренности и вытравливая из его души скопившуюся там черноту.       Однажды он стоял перед зеркалом и снова рассматривал своё изуродованное лицо. Однажды это не помогло и вместо привычно всколыхнувшегося чувства злости внутри, он вспомнил, как Люк сказал ему.       «Ты не урод, дядя.»       Именно на следующий день Эймонд и украл Костолом. Это была его последняя и самая отчаянная попытка разжечь давно потухший костёр войны между ними. Но вместо этого костёр был потушен окончательно и бесповоротно, угли его были раскиданы и растоптаны. Потому что именно тогда Эймонд по-настоящему понял, что простил Люцериса за прошлое.

***

— Да где же он… о Боги, ну куда он пропал?!       Люк выглядел растерянным, он искал Костолом весь день, обшарил весь дворец, поднял на уши всех слуг и даже стражников, которые искали предполагаемого вора. Но тщетно. Меч испарился. — Возьми любой другой меч и начинай уже сражаться! — раздражённо говорит ему Эймонд, — их тут полно, на любой вкус и цвет! — Мне нужен мой меч и только мой! Я буду искать, дядя, я не выйду сегодня на поединок.       Эймонд закатывает глаза, подходит к стойке и вынимает оттуда первый попавшийся меч, небрежно швыряя его к ногам племянника. — Хватит ныть, как девица, бери и сражайся! Или ты струсил, Стронг? — Ты не понимаешь! — Воин должен уметь сражаться любым мечом! Нельзя так привязываться к вещам! Этот меч ничем от твоего не отличается! — Отличается, Эймонд! Отличается! — голос у Люка неожиданно срывается и Эймонд чувствует что-то тяжёлое и отчаянное в прозвучавших словах. — Чем?       Люк молчит. И Эймонду начинает казаться, что этот огромный, вымахавший в здоровенного мужика, щенок, сейчас заплачет. Наваждение какое-то. Он снова, как и двадцать лет назад, видит в племяннике маленького щекастого ребёнка, шарахающегося от большого и страшного дяди и прячущегося за спину брата. — Я спросил: чем? Не игнорируй мой вопрос, племянник, не зли меня.       Люк набирает в лёгкие побольше воздуха и снова молчит. Куда-то девается вся его разговорчивость. Настолько яркой реакции от бастарда Эймонд не ожидал, он долго смотрит на втянутую в плечи голову Люцериса, подходит и тихо, шепча на ухо, спрашивает: — Кому он принадлежал до тебя?       Люк сосредоточенно смотрит под ноги, изучая маленький камушек, лежащий у носков его сапог. Маленький кругляш, отполированный временем. Белый камень. Откуда он тут взялся вообще? — Он принадлежал твоему отцу, да?       Люк не смотрит ему в глаза. Люк не слушает его. Он наклоняется, поднимает камень с земли и зачем-то сжимает в руке, а потом пятится назад, всё ещё не решаясь поднять голову и посмотреть на дядю. И стоит только Эймонду сделать один шаг вперёд, как щенок срывается с места и едва ли не сбегает, настолько быстрым оказался его шаг.

***

      Ночью Эймонд снова беспардонно врывается в его комнату. Люк, расстроенный, сидит за столом и бездумно пялится в раскрытую книгу. История древней Валирии. Костолом с некоторой неуклюжестью ложится поверх книги, когда Эймонд вынимает его из ножен, и кладёт прямо перед носом мини-Стронга. — Это я его украл.       Люк не кажется удивлённым. Он бережно снимает меч со стола и кладёт к себе на колени. Всё ещё молчит. Эймонду начинает казаться, что племянник изначально знал всю правду и знал, кто именно украл его любимую игрушку. — Я всегда подозревал, что ты завидуешь Костолому, дядюшка, и мечтаешь его забрать! Ты поэтому его оскорблял и называл дубиной, чтобы я не понял, как сильно он тебе нравится!       Люк пытается язвить, но его голос кажется просто расстроенным. Эймонд садится в кресло напротив, щурится, глядя на книгу. Закладка на сорок шестой странице. Рок Валирии. — Ты так и не ответил на мой вопрос сегодня утром, племянник. — Да. — Вот так просто? — Да, просто да.       Эймонд хочет что-то съязвить но не знает что именно, всё не к месту. Люцерис осторожно гладит рукоять Костолома, проводит пальцами по вырезанным на ней треугольникам и кружочкам. Эймонд неожиданно догадывается, что наверное их Люк сам и вырезал, и наверное ещё в детстве, когда Харвин давал ему поиграться со своим оружием. Он поэтому меч и узнал после смерти отца. По этим треугольникам. Харвин Стронг не успел научить своих сыновей сражаться, хотя он очень старался, ведь Кристону Колю до них не было никакого дела и он всё внимание всегда отдавал детям Алисенты.       Эймонд хочет его расспросить подробнее. Про отца. Про то, как Люк в детстве сидел у него на коленях и играл с Костоломом, про то, как Харвин катал его на спине, трепал по вьющимся тёмным волосам, про то, как ласково улыбался ему и пытался научить чему-то. Про то, что Люцерис не мог навестить его могилу или заплакать в детстве от боли утраты, чтобы не навлечь на себя ещё больших подозрений о своём незаконном происхождении. Про то, что спустя двадцать лет он всё ещё не мог этого сделать и меч был единственным, что связывало его с родной кровью. Про то, что он не имел права любить своего отца, он должен был вытравить из головы любые воспоминания о нём ради своей же безопасности. Должен был, но, видимо, не смог. Эймонду действительно хочется услышать эту историю. Историю про отца и его маленького мальчика. Историю, которая закончилась слишком рано и слишком печально.       Эймонд хочется спросить, но вместо этого говорит: — Не думал, что ты такой сентиментальный нытик, прямо как… — Твоя сестра? Не оригинально, между прочим, повторяешься. — Надо же, у тебя работает память! Я удивлён! — Ты сволочь, дядя, самая настоящая сволочь, — Люк вздыхает, но кажется уже гораздо веселее, чем минуту назад. — Но всё равно спасибо за Костолома, мог бы и не вернуть. — А я и не планировал. — Но всё же вернул. — Надоело смотреть на твою тоскливую рожу, ты с таким выражением лица на барана похож! — Чтоб ты понимал, у тебя такое выражение на лице присутствует перманентно, — Люк хихикает.       Эймонд растягивает резко очерченные губы в усмешке. Таким племянник нравился ему куда больше. Весёлым и всегда готовым за себя постоять. Эймонд чувствует, что должен сказать что-то ещё, донести какую-то важную мысль до племянника, такую же важную, как ту, что Люк донёс до него.       «Ты не урод» — сказал тогда ему Люцерис. — Я не хотел причинять тебе боль. — Чего? — бастард вскидывает брови, когда слышит ответ невпопад. — И ты на него очень сильно похож.       Люк хмурится, пытаясь понять издёвка это или нет. — И в этом нет ничего плохого, — продолжает Эймонд, глядя Люку в глаза.       Две тёмные радужки сталкиваются с одной лиловой. У Люка по коже бегут мурашки и становится почему-то очень тепло, как будто в горячую воду залез. Они смотрят друг другу в глаза, наверное минуту, ведут зрительный поединок и каждый боится пошевелиться, чтобы всё не испортить и подольше остаться в застывшем моменте. — И тебе не должно быть стыдно, потому что он был хорошим человеком.       Эймонд видит, как во взгляде бастарда переливается что-то и знает: его слова попали точно в цель, ведь Люцерис больше не боится смотреть ему в глаза. И в этот самый момент они могут коснуться души друг друга, потому что диалог между ними всё ещё оставался, просто был безмолвным. Слова надёжно скрытые под налётом их взаимных подколов.       Эймонд больше не может ненавидеть Люцериса Велариона. Он не уверен, что сумеет найти другой источник вдохновения для себя, но он честно постарается.