фантомный дракон

Люцерис Веларион терпеть не может серьёзные разговоры. Он вообще жутко безответственный бездельник, по словам матушки и абсолютно всё, что не касается полётов на драконах, сражений и Эймонда Таргариена его не волнует — потому что это весело и интересно. Так уж получается, что общение с Эймондом в определённый момент, спустя годы их странной дружбы, переходит в раздел серьёзных вещей. Потому что после той ночи, когда Люк заснул у него на коленях, обняв за руку, им нужно было поговорить. Эймонд терпеть не может праздные разговоры. Ему всегда кажется, что время слишком драгоценно, чтобы тратить его на пустую болтовню. Эймонд привык обсуждать только что-нибудь очень важное и нетерпящее отлагательств. По мнению Эймонда, обсуждение их странных взаимоотношений с племянником вполне могло подождать до полного выздоровления оного. Зачем торопиться? Здесь нужно собраться с мыслями, прежде всего затолкать свои страхи и комплексы куда-нибудь в драконью глотку. Дело не терпит спешки. Так думает Эймонд, когда Люцерис выздоравливает окончательно и снова зовёт его полетать. Драконья спина явно не то место, где стоит обсуждать важные вещи. А когда они возвращаются в Вестерос за полночь, Эймонд чувствует себя уставшим и решает поговорить с племянником завтра. А назавтра он неожиданно вспоминает, что ему нужно было проверить драконью кладку и выбрать яйцо для ребёнка, которого носила Хелейна. Он сперва не решается позвать Люка с собой, но нахальный щенок сам его догоняет и как ни в чём небывало идёт следом. В Драконьем логове обсуждать важные вещи тоже было не к месту. Незачем тревожить местных жителей. А перед сном лучше вообще ни о чём важном не говорить, иначе сон будет тревожным. А с утра у них ещё куча дел, и… Люцерис Веларион не так уж важен, думает Эймонд, а значит разговор может подождать. Нужно выбрать идеальный момент, идеальное место и время. Таргариен смотрит на себя в зеркало, задумчиво проводит пальцем по повязке на глазу и морщится. Отчего-то внутри возникает неприятное щекочущее чувство, при одной только мысли о разговоре. Внешне в их взаимоотношениях всё нормально, но каждый раз при встрече с Люком Эймонд испытывает страх. Такой липкий, неприятный. Страх некоторой неизбежности и неотвратимости. Потому что у них есть с племянником кое-что общее. Они оба до смерти боятся заводить разговор о том, что между ними происходит. И каждый раз откладывают его на потом. Ведь до тех пор, пока заветные слова не произнесены вслух, остаётся шанс всё отмотать назад, заткнуть уши, закрыть глаза и сделать вид, что ничего не происходит. И только Эймонд из них двоих понимает, что чем дольше они откладывают разговор, тем меньше шансов, что они вообще когда-нибудь его начнут. Люк беспечно ждёт, когда проблема решится сама и даже не помышляет о том, чтобы начать первым — зная тяжёлый характер своего дяди, он опасался, что его попросту грубо отвергнут и не хотел терять тех крох, которые сумел заполучить, выстраивая с дядей хорошие отношения. Эймонд, он ведь дракон. Он непредсказуемый и в любой момент может взбрыкнуть, скинуть со спины и улететь высоко в небо, чтобы больше не вернуться никогда. Впервые за многие годы Люцерису отказывает его храбрость — он не готов рисковать и делать решительные шаги.

***

Они стояли на мосту, перекинутом через узкую горную реку и смотрели вниз, наблюдая за тем, как бирюзовые пенистые потоки разрезаются о камни. Точнее смотрел Эймонд, а Люк беззастенчиво пялился на его руку, пользуясь тем, что дядя стоит к нему слепой зоной и не может этого заметить. Рукава дядиной рубахи были закатаны, поэтому Стронг мог в подробностях рассматривать узкое бледное предплечье, покрытое неожиданно большим количеством мелких родинок. Тонкие белоснежные волоски на коже освещались солнцем и светились, от чего казалось, что вся рука Эймонда переливается, подобно драконьей чешуе Караксеса. Это странное ощущение усиливалось за счёт красных бликов, которые возникали на коже благодаря красному цвету рубахи. — Твоя кожа всегда такая белая? — неожиданно спрашивает Люк, нарушая установившуюся между ними тишину. В последнее время они стали очень часто совместно молчать. Им больше не нужен был повод чтобы увидеться, потому что Эймонд устал сопротивляться, а Люк осмелел окончательно. Они неожиданно поняли, что им вполне интересно друг с другом и без драк на мечах, достаточно просто стоять рядом, и можно даже думать каждому о своём. Всё равно хорошо. И время летит быстро. Рядом с Эймондом время летит быстро, Люку мало всегда и кажется, что день мог бы длиться подольше. — А твоя морда всегда такая наглая и любопытная? — Эймонд лениво язвит и сосредоточенно грызёт верхнюю губу, съедая с неё кусочки обветрившейся кожи. Он продолжает смотреть на бурлящую воду. — Только когда вытру её твоей подушкой, дядя. — И часто ты трёшься лицом о мою подушку? — заинтересованно спрашивает Эймонд. Помимо молчания они всё ещё любили словесные перепалки, упорно пытаясь сделать вид, что всё осталось как прежде. Люк хихикает и вместо ответа тоже закатывает рукава и кладёт свою руку на верёвочные перила, рядом с дядиной. Рука у него смуглая от загара, широкая, со светлыми пятнышками от мелких шрамов. Контрастно. — Чёрный, — фыркает Эймонд. — Или нет? Недостаточно белый для Таргариена и недостаточно чёрный для Велариона. Стронг. Какого ты цвета? Наверное, раньше Люку было бы обидно от такого подкола, ведь когда-то он очень болезненно воспринимал намёки на своё незаконное происхождение. Но сейчас ему почему-то приятно. Быть может от того, что голос у дяди беззлобный. Скорее задумчивый. В последнее время их перепалки вообще трудно было воспринимать всерьёз. Уколоть побольнее не получалось, потому что причинять боль больше и не требовалось. Больше не нужно было привлекать внимание оппонента и заставлять его проявлять эмоции. Всё получалось теперь само по себе. Можно было бы сказать, что они избавились в своём общении от костылей. Словесные перепалки остались скорее просто, для того чтобы не забывать с чего всё началось. — Зелёного, — говорит Люк. — С красными пупырышками. Прямо как ночная сорочка твоей сестры. — Так вот кто её украл… — Эймонд фыркает. — Решил подарить своей невесте? Как это по-Стронговски. — Нет, что ты, я просто хотел сшить из неё подштанники к твоему дню рождения, чтобы… — Надеть эти подштанники себе на голову и станцевать на малом совете прямо на столе для совещаний? Это был бы лучший подарок, Стронг. — Только если ты составишь мне пару, дядя. Люк смеётся, живо вообразив эту картину у себя в голове, и придвигает руку чуть ближе так, что их кожа теперь соприкасается. Раньше Эймонд бы руку отдёрнул и возмутился, но сейчас он молчит и снова начинает смотреть на воду. Он не сопротивляется, а Люк дотрагивается. И так каждый раз. И так теперь. Он сперва нерешительно вытягивает мизинчик в сторону и переплетает его с мизинчиком Эймонда, и не встретив негативной реакции, улыбается и смотрит вдаль. На горы, изборождённые ручьями, подёрнутые дымкой облаков, и скованные панцирем тысячелетних льдов. — Я ни разу там не был, — говорит Люк. — Где? — Эймонд всё ещё смотрит на воду и делает вид, что ничего не происходит. Они не держатся мизинчиками и не стоят здесь рядом уже два часа, неся какой-то бред про сорочку Хелейны. По телу не бегут мурашки от ощущения чужого тепла, и он вовсе не красный, как рак. У бледной кожи свои недостатки. — Там, в горах. Арраксу негде приземлиться. Я там не был. — Там опасно, — говорит Эймонд. — Ты что, боишься? — Конечно нет, Стронг! Я ничего не боюсь! Я просто констатировал факт. — Да ты не бойся, дядя, я возьму для тебя запасные подштанники. — И я сверну их в комок и засуну тебе эти подштанники в глотку, чтобы ты наконец-то заткнулся, когда ты будешь изводить меня своей болтовнёй. Люк ничего не отвечает. Эймонд пытается покоситься на него, чтобы увидеть выражение лица, но к сожалению слепая зона этого не позволяет, а поворачивать голову Эймонд не собирается. Тогда станет очевидно, что он заметил, как они сплели пальцы на руках. Тогда придётся что-нибудь съязвить и отдёрнуть руку. А Эймонд не хочет, и поэтому продолжает смотреть на пенистую воду. — Я хотел с тобой поговорить, племянник. Уже давно. О чём-то важном, — Эймонд сглатывает неожиданно накопившуюся во рту слюну, собираясь с мыслями. — Думаю, откладывать больше не стоит… — Там красиво, — говорит Люк. — Что? — Красиво, говорю, в горах. Давай слетаем, а? Оставим драконов внизу и попробуем подняться. Эймонд на мгновение задерживает дыхание. Он почти решился. Сердце колотится где-то в горле, а глупый бастард как всегда беспечно всё портит. — Я хочу, чтобы было красиво, — продолжает Люк, — хочу… насладиться. Моментом. Чтобы помнить потом. Эймонд наконец-то перестаёт смотреть на реку и поворачивает голову. Солнце золотыми искрами отражается в глазах Люцериса, они смотрят друг на друга и продолжают старательно делать вид, что их руки живут сами по себе. Взгляд у племянника немного испуганный, но вместе с тем счастливый. — А если потом будет уже поздно? — спрашивает Эймонд. — Мы успеем, — заверяет Люк. Пальцы на их руках сплетаются теснее, теперь уже все пять. Драконьи всадники застывают в моменте и Эймонд понимает, что Люк имеет в виду и ему становится немного легче, когда он осознаёт, что племянник, кажется, испытывает те же самые страхи. И тоже боится всё разрушить. Поговорить можно и потом, когда-нибудь обязательно. А пока что можно насладиться моментом. Здесь и сейчас. Оставить пальцы сплетёнными подольше. Как будто так и надо. Как будто это совершенно нормально и ничего не происходит. — Хорошо, давай слетаем, в горы эти твои. — Соглашается Эймонд, думая о том, что там он непременно решится. И начнёт наконец-то важный разговор. А Люк в этот момент думает, что дракона надо приручить основательнее, и только потом уже рисковать. Таргариены поступают так испокон веков, они долго приручают своих драконов, прежде, чем оседлать и начать летать. Иначе дракон может тебя убить. Эймонд мало чем отличается от дракона. Он может убить. Он так же невероятно смертоносен и прекрасен. И он стоит того, чтобы не спешить и подождать ещё немного, пускай и очень хочется сделать ещё сто шагов навстречу. Пока что нельзя. Потому что Люк отчётливо осознаёт, что не переживёт, если вдруг дракон скинет его со спины в самый последний момент. Почувствовав вкус полёта единожды, Люк никогда больше не сможет жить полноценной жизнью, если дракон уйдёт. Он ведь Таргариен. Полёты у него в крови. Они стоят на мосту и смотрят на горы. Суровые острые профили скальных пиков и гребней напоминают точёные черты лица Эймонда. Они лишены жизни, лишь камень и лёд. А густые хвойные леса у подножия горы, постепенно переходящие в травянистые склоны, больше похожи на Люцериса. В них кипит жизнь. И они отлично сочетаются. Леса и горы. Глядя вдаль, Эймонд думает, что может быть у них есть шанс.