фантомный дракон

      Эймонд верит в судьбу, как бы странно это не звучало. Хотя скорее можно было бы поверить, что из них двоих фаталистом являлся Люк. Но вышло почему-то наоборот. Эймонд верит, что всему своё время, что если суждено — то так тому и быть.       О том, что Люк каким-то непонятным образом связан с его судьбой, Эймонд понял приблизительно тогда, когда он впервые почувствовал, что не испытывает дискомфорта от прикосновений бастарда. Это случилось в тот самый день, когда Люк пришёл к нему извиняться за ссору, а потом положил голову на колени. Сначала на секунду Эймонд напрягся, но потом понял, что скорее по привычке. Потому что через минуту ему стало хорошо. Спокойно стало, вот что. Потом он неожиданно понял, что ему всегда было вот так спокойно, когда Люк был поблизости. Просто он стал это замечать только после двухмесячной ссоры, потому что дефицит Стронга в жизни вгонял Эймонда в постоянный стресс, и только после примирения он почувствовал облегчение.       Проблемы от непонятной неопределённости в их общении появились чуть позже. Они снова начали вместе тренироваться, снова летали на драконах. Но что-то было не так. Казалось, что чего-то не хватает, что между ними появилась то ли напряжённость, то ли чувство ожидания чего-то. Когда ждёшь-ждёшь, а в итоге ничего не происходит, и ты начинаешь страдать и тебе кажется, что жизнь водит тебя за нос, раз за разом обманывая и заставляя разочаровываться.       Эймонду казалось, что они оба застыли в янтаре и никак не могут пошевелиться. И из-за этого между ними всё время ощущалась хрустальная напряжённость, казалось бы, хрупкая, казалось бы вот-вот она должна была сломаться. Но для этого нужна была сила извне. Какие-то события. Эймонд это чувствовал. И однажды эти события случились.

***

      В тот день Люк на оружейном дворе не появился, и Эймонд лениво разминался с Кристоном, в своей извечно молчаливой манере. Он вообще разговаривал только с Люком, с другими же соперниками во время боя он предпочитал держать рот на замке, как, впрочем, и должно было быть — трепать языком во время битвы считалось несерьёзным. Рыцари любили играть в благородство и предпочитали не отвлекать соперника разговорами.       Эймонд в благородство не играл, просто он самую малость ненавидел всех вокруг и не желал ни с кем обмениваться информацией. Некоторые, впрочем, подозревали, что Эймонд это делает специально. Из принципа. Чтобы таким образом выделить Люка из общей массы и наградить его как можно большим количеством обзывательств. Как назло Люк находил это чрезвычайно милым. А вот Джекейрису это казалось странным и немножечко оскорбительным, поскольку Люк как-никак был его младшим братом. Он несколько раз даже пытался за брата вступиться, и поговорить с Эймондом «по-рыцарски» и несколько раз был побит и унижен, не взирая на своё королевское светлое будущее. Эймонд справедливо полагал, что на правах родственности имеет право поучать племянника уму-разуму, Джейкейрис обещал в далёком будущем Эймонда непременно казнить за его наглость, а Люк вмешивался в их ссору и просил брата перестать доводить ни в чём неповинного дядю. Тогда Джей обижался и уходил, потому что каждый раз Люк заступался за Эймонда, и Джей готов был руку дать на отсечение, что рожа в такие моменты у белобрысого подлеца была довольная и нахальная.       В тот день Джейкейрис зачем-то пришёл на оружейный двор и сел напротив Эймонда. Кристон его поприветствовал, но Джей не ответил, он вместо этого протянул прихваченную с собой бутылку эля своему дяде. — Вы уподобляетесь моему братцу, ваше высочество, — Эймонд поморщился. — Так и спиться недолго. — Я немного.       Эймонд выгнул одну бровь и пожал плечами. Джейкейрис давно уже забросил боевое ремесло и всё больше был увлечён политикой, оставив битвы на рыцарей королевской гвардии. Рейнира активно готовила старшего сына к престолу. Эймонд слегка насторожился, так как он был уверен, что королевский отпрыск пришёл сюда, чтобы снова устроить разборки и потребовать у «одноглазой змеюки» прекратить оказывать на Люка дурное влияние и прекратить его обзывать. Эймонд был уверен, все их разговоры всегда начинались с этого, или же этим заканчивались. Сегодня ругаться было лень, к тому же бастарда поблизости не было, а значит и красоваться было особо не перед кем. — Решили размяться, — Эймонд лениво кивнул на тренировочные мечи, — или просто понаблюдать? — Так, просто, — Джей отхлебнул из бутылки и рассеянно посмотрел на бьющихся друг с другом Кристона и Редфорта. — Мимо проходил, решил заглянуть. Я Люка искал… — А вам бы тоже не помешало размяться на самом деле, король, который крепко держит меч в руке вызывает больше уважения, чем слабый, безвольный пьянчуга и… — Люк разбился, — сказал Джейкейрис.       Редфорт удачно перехватил атаку Кристона, подставил ему подножку и уронил на землю. Кто-то одобрительно захлопал в ладоши и засмеялся. — Сегодня утром. Упал с дракона.       Эймонд посмотрел на Джея, опустевший лиловый глаз по-прежнему отражал свет, от чего зрачок казался маленьким. Он не улыбался. Теперь. На щеках остались глубокие мимические морщины, но улыбка исчезла, ушла, растворилась на белом лице. Как будто сгорело что-то. Такое бывает, когда сгорает. Люди думают, что они будут жить до своей биологической смерти, но это не правда. Однажды в них, в людях, что-то перегорает и тогда им становится всё равно. И люди ходят, совершают механические действия, даже не знают, что их больше нет.       Наверное, в тот момент ему и показалось, что оказывается смерть можно почувствовать, потрогать даже. Ты вроде бы дышишь, а вроде бы нет. А Люк разбился. А Эймонд сначала хотел что-то сказать, или по морде Джейкейриса ударить, или засмеяться. Но сказать ничего не получалось, все щиты лопнули так оглушительно, что Эймонд был не в состоянии скрывать хоть что-то, но оно было и к лучшему, потому что, глядя на его посеревшее лицо, Джейкерис поспешил добавить: — Не насмерть. Живой.       Воскреснуть тоже оказывается можно. Живьём прямо. Эймонд это почувствовал — взгляд стал потихоньку отмирать, а лицо стало не серым, а красным. Что-то дёрнулось внутри. Сердце начало биться, на коже выступил пот. Глаз у Эймонда подозрительно заблестел. — Там суматоха сейчас такая, мейстеры с ума сошли, и матушка вместе с ними. Но главное, что живой, это ведь главное, правда?       Глаз у Эймонда заблестел чуточку сильнее. В следующую секунду Кристон, не щадя живота своего, оттаскивал взбесившегося Эймонда от будущего короля Вестероса. Оттаскивал, схватив в охапку, заломив назад руки. Несколько раз Коль получил по лицу, Эймонд извивался и шипел. — Кто так сообщает новости?!       Джейкейрис сидел на земле и растерянно потирал ушибленную челюсть. Взгляд у него, впрочем, был не злой, просто удивлённый и пьяный ещё. Бутылка с элем упала и разбилась и теперь кругом пахло пивом и кровью. Видимо он ещё сам был в шоке от произошедшего, и напился тоже поэтому. Он ведь Люка любил сильнее, чем остальных своих братьев и сестёр. Люка вообще все любили. — Нужно сразу говорить, что не насмерть! Идиот! Тупоголовый кретин!       Эймонд смотрит на Джея с ненавистью, такой, противной. Пробирающей. Не такая ненависть, которую обычно описывают в книжках, не жгучая, а тягучая. Чёрная, бессмысленная. Ненависть по инерции, как будто он просто утратил способность на другие эмоции и теперь пользовался тем, что осталось. Его трясло, било дрожью. Казалось, что если бы его сейчас отпустили, то он бы действительно напал на Джея и свернул бы ему шею голыми руками. — Измена! Нападение на кронпринца! — вопит Редфорт где-то совсем рядом.       Кристон шипит Эймонду на ухо, чтобы он немедленно взял себя в руки. Джей медленно встаёт с земли, потирая челюсть, неожиданно всхлипывает и поднимает с земли пробку от разбитой бутылки. — Изменник! — Редфорт не унимается. — Заткнитесь, сир, — Джейкейрис отмахивается раздражённым жестом от Редфорта, стискивая зубы так, чтобы слёз не было заметно на раскрасневшемся лице. — Ты тоже расстроился значит?       Джейкейрис спрашивает у Эймонда, а тот наконец-то немного успокаивается, понимая, насколько глупо он выглядит сейчас со стороны. Глаз у него всё ещё блестит, а голос кажется надтреснутым, когда он отвечает: — Возьмите себя в руки, ваше Величество и держите лицо, как подобает будущему королю. — Но ведь он не умрёт же? — Короли не ноют, милорд. — Дядя!       Эймонд усилием воли возвращает своему лицу прежнюю непроницаемость и собранность. Момент короткой истерики проходит. Костяшки на правой руке саднят. — Сейчас узнаем.       Эймонд думает о том, что судьба есть. И ничего с ней не поделаешь. Он быстрым шагом идёт во дворец, таща за собой Джея и чувствует, как застывший вокруг янтарь трещит.

***

— Моя бедная несчастная нога… — Подумаешь, сломалась слегка, не такая уж она несчастная… — И так спина болит, и рука… — Не ной. — И голова, бедная моя голова…       Эймонд вздыхает, откладывает книгу в сторону и берёт со столика бокал с маковым молоком. Люк деловито приподнимается в постели, вполне себе спокойно упираясь обеими руками в перину. Эймонд усаживается рядом и подносит бокал к его губам. Симулянт чёртов. Ничего у него рука не болит. Упёрся своими мускулистыми лапами в кровать и даже не морщится. — Бедная конечно, голова у тебя. Ни воображения, ни ума, вот она пустая и страдает.       Люк кривит лицо и плаксиво поджимает губы. Синяки уже пожелтели, ссадины покрылись корочкой. Он выглядит лучше, чем две недели назад. Правда тогда он ныл и капризничал гораздо меньше, так как сил не было, и он всё время спал. Кто бы мог подумать, что лорд Веларион окажется таким изнеженным? Как выяснилось к боли Люк не был приспособлен совершенно, он абсолютно не стеснялся поскуливать, картинно закатывать глаза и несчастно вздыхать, от чего все вокруг его жалели. На деле его травмы не оказались слишком серьёзными, всё обошлось, самым опасным был перелом ноги, но кость срасталась правильно. — Обзываешься, а я между прочим страдаю и не могу никуда деться, чтобы не слушать твой бубнёж, дядюшка. — Ты вполне можешь встать и уйти в другую комнату, племянник. — Это, во-первых, мои покои, а во-вторых, у меня нога сломана! — А у меня нервная система сломана, после того, как ты, идиот, зачем-то решил поиграть с Вхагар в догонялки и она случайно сбила твою тщедушную ящерицу, заставив неудачно упасть в нескольких метрах над землёй.       Люк замолчал и обиженно поджал губы. Из-за фингалов под глазами вид у него сделался совсем побитым. Эймонд снова закатил глаза и взял со стола книгу. — Мне эта философия уже надоела, — Люк продолжал обиженно поджимать губы. — Терпи, может хоть немного поумнеешь. — Я хочу сказку! Почитай мне сказку! — Я тебе не слуга, чтобы читать то, что ты прикажешь. — Тогда вообще ничего не читай! И вообще можешь уходить! Нечего тут сидеть!       Эймонд делает глубокий вдох. Настойка из успокоительных трав действует, ему не хочется убить Люка или даже на него наорать. Таким капризным Стронга он видел впервые. Бастард занимался двумя вещами: либо он спал, либо начинал доводить Эймонда своим нытьём, при чём чуть позже Эймонд с удивлением узнал, что Люк только при нём так капризничает и скулит, при остальных посетителях он вёл себя совершенно нормально, мужественно держал лицо, говорил, что почти уже здоров, как бык, и даже шутил. Однако, стоило только в дверях появиться Эймонду, как Стронг сразу же начинал изображать из себя жертву, то ли таким образом пытаясь дядей манипулировать, то ли пытаясь вызвать у него чувство вины за Вхагар. Эймонд немножечко злился, но всё равно почти всё время торчал в комнате своего племянника. Первую неделю из-за того, что действительно переживал, что Люк отправится к Семерым, а теперь просто так, позорно поддавшись на манипуляции и нытьё Люка. — Тебе не стыдно так ныть, племянник? Ты вообще кто? Юная девица или лорд Дрифтмарка? — Я не ною! — Ноешь. — Больно ведь! — Я даже в детстве, когда ты мне глаз выколол, так не ныл. — Ах, ну простите, что я умею испытывать эмоции, дядюшка, не всем быть бесчувственными, как ты! — Люк ёрзает в постели, дрыгает здоровой ногой, пытаясь скинуть одеяло, чтобы немного остудиться. — Ладно, пожалуй, я пойду.       Эймонд закрывает книгу и встаёт, собираясь уходить. Спиной чувствует, как бастард начинает нервничать. Ухмыляется и оборачивается. Стронг всё ещё обиженно поджимает губы, однако по его лицу понятно, что он жалеет о своём поведении и не хочет, чтобы Эймонд уходил. — Ты хотел мне что-то сказать, племянник? — Ты уходишь, — говорит Люк. — Если я начинаю ныть, то ты остаёшься, а если я спокоен, то ты думаешь, что я уже почти выздоровел, и уходишь. — Так вот почему ты так со мной себя ведёшь, а с другими нет? — Эймонд вопросительно вздёргивает бровь — Я не хочу, чтобы ты уходил, — Люк пожимает плечами. — Почему? — Потому что мне тогда действительно не больно становится. — Это философия так действует на тебя, я же говорил, — Эймонд как будто бы слегка краснеет, но не уходит, стоит и испытующе смотрит на Люка. — Нет, не философия. Я же помню, что это ты так действуешь. Наверное, ты волшебный, дядя, — Люк перестаёт обижаться и широко улыбается. — Ты, когда меня обнимал, когда я без сознания был, мне сразу легко становилось.       В комнате стоит звенящая тишина. На этот раз Люку не кажется — лицо у Эймонда становится пунцовым. Он сглатывает и прячет руки за спину. — Тебе в бреду должно быть показалось, Стронг, я тебя не обнимал. — Ещё как обнимал! Прямо вот сюда ложился и обнимал со спины! — Люк похлопал рукой по кровати рядом с собой. — Я же помню! — Ты же без сознания был!       На этот раз уже Люк краснеет. — Был. Почти… — Был! Ты был без сознания, чёртов бастард! — Эймонд подскакивает к кровати и угрожающе склоняется над раненым. — Ты что?! Притворялся?!       Люк беспомощно вжимается в подушку. Но улыбается. Сволота. Лицо у него довольное, сейчас треснет от улыбки. Эймонду хочется выпрыгнуть из окна или выкинуть оттуда Люка, лишь бы не чувствовать себя настолько неловко. Он действительно первые три ночи спал рядом с Люком, потому что таким образом пытался себя успокаивать. Чувствуя живое тёплое тело рядом, Эймонд мог спокойно спать и быть уверенным в том, что бастард не отдаст Семерым душу. Ночевать за пределами покоев Люцериса он не мог по банальной причине — он не мог уснуть и переживал за Люка так, что даже потряхивать начинало. Но это должно было остаться в тайне, конечно же. Это всё происходило глубокой ночью, и покои Люцериса надёжно запирались изнутри, чтобы ни одна живая душа не увидела, как Эймонд крадучись залезает в кровать, обнимает широкую спину Стронга и утыкается носом ему в шею. Именно короткая секундная вера в то, что Люк погиб, заставила каменный панцирь треснуть, и горячее сердце, закованное в него, забилось с такой силой что Эймонду даже плохо стало. Он настолько остро ощутил тягу к Люку, что не мог с этим справиться. В отличие от своего племянника он был чуть более опытным в делах, касающихся чувств, так что прекрасно понял причину своего поведения. И пазл сложился и всё встало на свои места. Разумеется, вслух бы Эймонд никогда не признался, он был уверен в том, что Люк совершенно нормальный, и влюблён в свою будущую невесту. А теперь его странное поведение было обнаружено. Бастард, оказывается, был уже в сознании и всё чувствовал. Ничего более позорного с Эймондом никогда ещё не происходило. — Я не притворялся! Я просто был обездвижен! У тебя очень крепкая хватка, между прочим! — Тебе показалось, бастард! Показалось, запомни это навсегда! Я до тебя даже не дотрагивался! — Эймонд кашляет, подавившись слюной. Он красный уже настолько, что пар вот-вот из ушей повалит. — Подумаешь, обнимал! Ну что тут такого?! Чего ты так злишься, дядя? — Потому что твои обвинения беспочвенны! — Я ни в чём тебя не обвиняю, — Люк вздохнул. — Вдруг ты правда обладаешь целительной силой, дядя? Я не шучу, мне ведь правда становилось лучше!       Эймонд шумно выдыхает, стискивает ладони в кулаки и разворачивается, чтобы уйти, но Люк хватает его за руку и тянет на себя, так что ему приходится сесть на край кровати. — Останься, ну пожалуйста! Я прошу! Ничего страшного не произошло! — Конечно не произошло, я ведь тебя не обнимал и тебе показалось! — Хорошо, может быть мне правда показалось, — Люк успокаивающе похлопывает Эймонда по предплечью. — Извини. Ладно?       Эймонд задерживает дыхание чтобы унять сердцебиение и успокоиться. На Стронга он не смотрит, но краем глаза замечает, что тот продолжает довольно улыбаться. Глаза, обведённые фингалами, блестят в полумраке. Эймонд старается не смотреть на Люка, ему хочется уйти отсюда и больше не приходить. Стоило ожидать, что его маленькое посягательство на личное пространство бастарда раскроется, стоило быть осторожнее. Но в первые три дня уровень стресса был слишком высоким и Эймонд соображал плохо, он был почти уверен, что Стронг может умереть.       Надо было что-то сказать, как-то оправдаться, чтобы бастард поверил, что ему действительно показалось. Но нужных мыслей в голову не приходило, а когда Эймонд решил встать и молча уйти, Люк неожиданно подполз к нему и положил голову на колени. — Что ты делаешь? — Лечусь, — ответил Люк, закрыв глаза, и обняв заодно его руку, — мне так легче.       Эймонд напряжённо молчит и смотрит на Стронга. Так они снова остаются в тишине, и только через полчаса, когда ноги уже начинают затекать, а Люк засыпает, Эймонд протягивает руку и медленно гладит его по всклокоченным волосам. Лицо его выражает глубокую задумчивость. Пазл снова рушится. Стронг во сне довольно улыбается, янтарь вокруг них лопается окончательно, и Эймонд думает о том, что их, наверное, ждёт серьёзный разговор. Сразу же, как только Люцерис поправится, конечно же. Не раньше. А пока что можно сделать вид, что ничего странного между ними не происходит. Можно сделать вид, что они просто друзья. Можно склеить кусочки янтаря и застыть в них на мгновение, чтобы избежать неприятных слов и признаний, ведь непонятно, что с этим делать и как жить дальше. Всё слишком сложно. Эймонд задумчиво гладит Люцериса по волосам и слушает его дыхание.