Bones

      Дом из темного дерева, что покоился на Садовой улице под номером тринадцать, только внешне выглядел миниатюрным, но, если взглянуть на жилище изнутри, начинало казаться, что оно вмещает в себе столько самых нужных для жизни вещей и никому не нужного до момента генеральной уборки хлама, сколько не собрать со всех комнат общежития. Только зайдя в него, хозяин или гость оказывался в не особо большой в длине, но достаточно широкой крытой веранде.       Сразу же напротив была массивная оббитая тканью дверь, ведущая в сам дом. Справа от нее стояли громоздкие стеллажи с книгами — добрая половина изначально не принадлежала не то что Мстиславу или Игорю, а ещё и Алексею, главе семейства. Четверть литературы была художественная, остальные же — о разных сферах и полушариях физики, механики и географии. Но, зная, что за люди живут под фамилией Дятловы, куда больше удивляло наличие у них «Евгения Онегина» и сборника стихотворений Есенина, чем книги из разряда «1000 и 1 схема радиоприемника».       Слева находилось пару железных бочонков, в которых обычно хранили зерно для кур. Но коих у Дятловых на этот год не имелось, поэтому в них ждали своего часа джунгли обрезанных кабелей и проводов, остатки от соседского двигателя мотоцикла, что был любезно отдан соседями, и прочая алюминиевая падаль. Стены были покрыты штукатуркой, сверху покрашенной едва заметным голубым пигментом.       Коля усмехнулся. Он был в этом доме раньше и не раз, но, пожив за свою не самую длинную жизнь и у тетки, и в общежитии, но почему-то именно жилище Дятловых ему хотелось звать домом.       Смешок донёсся второй раз, но уже тише — это Тибо-Бриньоль поймал себя на мысли, что в общежитии, собственно, ему не так уж и плохо было. Связано ли это с очередным криком Руфины на Таньку, который донёсся из дома, или нет, было ясно лишь ему одному. За пять лет обучения парень успел вдоволь насладиться атмосферой дружбы, молодости и счастья. В самом общежитии, разумеется, не было ничего примечательного: жилье, предоставляемое студентам свердловским Уральским Политехническим Институтом, было едва пригодно для проживания — лишь шесть месяцев в год отапливалось углем. И ведь это с учётом, что снег мог выпасть в октябре, а сойти только под конец апреля, если повезёт! Вспоминая комнату с пузырящимися обоями, шероховатыми матрасами и витающимми в воздухе ароматами общей кухни, француз осознавал, что студенты-то правда получали удовольствие от проживания там, даже при отсутствии особых удобств. И это было действительно так — молодые люди, слишком увлеченные чтением, искусством, путешествиями и прочими нематериальными вещами, не обращали внимания на бытовые условия.       Из дум Николая выдернуло нечто. Скорее всего, это можно было охактеризовать как вихрь — до урагана это пока не дотягивало. Таня, под свой громкий смех выбегающая из дома в банном халате и с полотенцем на голове, не дотягивала до урагана как минимум ростом. Навеселе не заметив постороннего, Дятлова со всего маху врезалась лбом в чужую грудь, чуть не осев от неожиданности. Улыбка спала, но всего на мгновение: затем радость вновь проявилась на ещё совсем детском личике.       — Извините, пожалуйста, — выдавила из себя девчушка, растягивая улыбку ещё шире, да так, что уголки доходили буквально до ушек.       Улыбнувшись в ответ, брюнет попросту потрепал жестковатой ладонью светлые девичьи волосы.       — Дуй уже.       Танька кивнула и, вновь разулыбавшись, выскочила прочь из помещения на улицу. «В баню, видать. Авось и нас позовут» — пронеслась мысль в голове.       На кухне царила своя неповторимая, несравнимая ни с чем атмосфера. Горела только одна настольная лампа, озаряя комнатушку жёлтым свечением. У стола стояла Руфина и с особой внимательностью разглядывала продукты на нем: пару штук зелёных яблок, литровая банка молока, сахар в деревянной баночке, остатки запеченного цыпленка, несколько сырых картофелин и пучок зелёного лука. Всё это можно было назвать стартовым набором для той самой тюри — в конце концов, если смешать это, хоть с одним ингредиентом она же угадает, правда?       — Что делаешь?       Знакомый голос резко, но приятно прошелся по ушам. Дятлова мгновенно обернулась: Рустем стоял в проходе, привалившись спиной к дверному проёму. Рубашка была выпущена из брюк, а на плече уже тоже висело полотенце — признак того, что времени до ванно-банно-мыльно-рыльных процедур осталось ему немного.       — Да Коля ваш... — блондинка отмахнулась, вновь нахмурившись. — Коля ваш тюрю запросил какую-то, а я понятия не имею, что это!       — И вот это всё, — Слободин оттолкнулся от стены и прошел вглубь кухни, поближе к знакомой. После остановился у стола и обвел продукты пальцем, — ты вздумала в тюрю совать?       Руфка мелко закивала, попутно убирая за ухо выпавшую из косы прядочку волос, но услышав в ответ лишь смех товарища, вновь нахмурилась.       — Что смешного-то? Смеётся он! Сам и готовь, коль умный такой и над другими хохочешь, — девушка сдернула с плеча парня полотенце и перекинула на свое, отходя к окну.       Руфина прекрасно понимала, что имела право на такие действия без опасений, что оппонент обидится или подумает что-то не то. По правде сказать, свежевыпущенный инженер был ей ближе всех знакомых брата, в состав которых первее всего вошли Тибо-Бриньоль, Слободин и Кривонищенко.       Кривонищенко. Георгий, или как он сам называл себя, Юрий Кривонищенко. Маленькая отрада девушки, куда больше походящая на шкодливого рыжеватого пятиклассника с бесконечным запасом песен и стихов, нежели на серьезного работника закрытого предприятия близ Челябинска. А где же ты сейчас, беззаботный отголосок детства? Не зажмёт ли твои лучики, соночка, как ты сам порой звал близких на родном украинском, в таких жестоких и жёстких станках?       Дятлова тихо вздохнула, подняв глаза на россыпь звёзд на небе. Будто все поняв, Рустем перестал смеяться, выждал пару секунд, затем сделал несколько шагов вперёд к окну.       — Мы его звали. Ему отпуск не дают, Руфка, — Рустик плечами пожал, будто за Юрку. Уловив в ответ лишь очередной вздох, Слободин предпринял более решительные меры и приобнял Дятлову за плечи. — Ну, бельчонка, не грусти. Может на Новый год свидимся. Если не приедет — слово даю, сами у него под окнами общежития с хлопушками будем.       Одна мысль о праздничных, больших новогодних хлопушках вызвала у девушки улыбку: именно благодаря такой хлопушке, собственно, они и сдружились. Трудно не сдружиться, когда вас ошибочно пугают ей из-за угла! Тряхнув головой в надежде прогнать воспоминания, она кивнула:       — Согласна. Помоги-ка с этим лучше.       Получив новое распоряжение, Рустем отстранился и вернулся ко столу. Самостоятельно убрал практически все продукты по местам (а он-то уже знал, где им место!) и оставил на столе лишь молоко.       — Тарелку давай. И хлеб.       Будто опомнившись от сна, Дятлова метнулась к висящей над столом дубовой полке. Вся посуда преспокойно умещалась там, в доме ее было немного, но на случай гостей перед походом всё-таки всем хватало. Алюминиевая глубокая чашечка была поставлена на стол, рядом — буханка хлеба с надкусанным краешком. Нетрудно догадаться, что это сама Татьяна не удержалась и не донесла хлеб целым до дома. Рустем кивнул в знак благодарности. Минута-две, и на столе оказалось чудо блюдо — ни что иное, как обычный покрошенный в миску хлеб, залитый молоком.       Дятлова аж глазами захлопала.       — Как? И всё?       — Разумеется. А ты что думала, он у тебя шарлотку французскую запросил? Да ещё и с курицей, как ты решила. Как будто первый день на Урале живёшь, — Слободин добродушно улыбнулся, скрестив руки на груди. —О Юрке думай меньше.       — Гоша он, — густо залившись краской, Руфина выхватила тарелку и понесла в гостиную. Само собой — под безобидный смех Рустема.