Прожектор

      Культура — неосязаемая мера в государстве. Вес этой, казалось бы, условной моральной единицы в том, что великим позором будет признаться даже самому себе в том, что от культуры в тебе одно «сильвупле, сидаун плиз». Кажется, что это слово настолько многозначно, что никто уже и не помнит истинного его значения. Перевирают трижды, дабы уличить тебя в твоей действительной глупости, и заставить щеки краснеть от стыда.       Но бескультурье неприемлемо. Это гигантский барьер, который ты ни в коем случае не должен пересечь, если хочешь, чтобы с тобой продолжали здороваться за руку. Будь ты хоть трижды профессором какого-нибудь НИИ — при неловком разговоре можешь словить пару уничижающих взглядов, произнося неполное название своего государства. Что уж говорить о морально высоких этических выражениях, доступных лишь только столичным?.. Но, конечно, всем нам действительно хочется быть частью какого-то общества, поэтому выделяться своим незнанием — всё равно, что надеть калоши, вместо привычной плоской кепки и щеголять так по улице. Выглядит-то неплохо, но прохожие будут озираться и крутить пальцем у виска.       Культура важна для вымученной жизни варварского общества. Пир во время чумы — обязателен среди военной разрухи. Постоянное «добрый день, здравствуйте» из каждого утюга — вечный и мерзкий жест беззубой доброжелательности по утрам. И это лишь одно из немногих значений этого слова, описывающего лишь мнимую вменяемость этого общества, в действительности оставшегося без той коренной культуры, какая остаётся у общества от когда-то существовавшего народа. Сейчас всё было немного сложнее. Безусловно, постоянный труд во благо светлого будущего поощряется хлопком по плечу, но не дай бог какой-нибудь условный товарищ Водкин не явится на майский субботник — благое культурное дело — так сразу прослывёт пьяницей, тунеядцем, а после внезапно пропадёт со всем своим немногим имуществом. Наверное, поэтому посещение местного Дома Культуры — почти такое же обязательство, как и каждодневное появление на работе, только теперь с мыслью о том, что ты показываешь себя культурно причастным человеком.       В это непривычно безоблачное воскресное утро Миша сидел на бортике чуть ободранной сбоку ванной и старательно чистил пиджак щёткой, насвистывая что-то народное. Песочный, слегка грязный на плечах с какой-то там годовщины Октября, пиджак сидел едва ли в пору. Самое то, чтобы пойти на танцы и выглядеть прилично. Сегодня намечался самый обычный, как это бывает из недели в неделю, «Вечер Всеобщего Досуга». Мероприятие это было достаточно тривиальным, но вместо привычной духоты вызывало лишь улыбку и воспоминания о пульсирующей тяжести в ногах после бурных танцев.       Приятно думать, что в здании ДК всегда было уютно и по-своему празднично. На стенах плакаты с тем или иным содержанием, размалёванным по пожелтевшему ватману старой гуашью. Поперёк танцевального зала, по бокам коридоров и обязательно где-нибудь, где изначально не стоило, на ниточках висят прямые флажки всевозможных цветов. На жёлтом паркете нескладного узора стучат каблучки юных девушек, начищенные гуталином ботинки мужчин, ищущих уголок, где никого не собьёшь взмахом рук или ног. Повсюду просторно, присесть негде, не считая низенькой старой лавки где-нибудь в углу. Атмосфера здесь всегда лёгкая. Стены будто впитали в себя звук музыки, вечерний жар бурных вечеринок и всевозможные запахи.       С улыбкой хотелось думать и о том, что местный инструментальный ансамбль выучил что-нибудь новенькое, как раз по случаю радионедели. Последние пару лет все плясали под около-американский блюз, звонко откаблучивая по паркету в порыве дозволенного веселья. И мало ведь кто был прихотлив к выбору репертуара. Конечно, удачно было бы попасть на один из тематических вечеров, но зачастую, пара песен, всё же, были незаменимы, если находились на пике моды, вызывая первой парой нот на танцы довольно улюлюкающую молодёжь.       До наступления вечера работа у Михаила нашлась. Он даже едва не опоздал на свой трамвай, закопавшись в старой тёщиной комнате пыльного наполнения. Милый друг со скрипучими дверцами и запахом старой обивки кожаных сидений всего за двадцать минут некрепкой дремоты и покачиваний на кривых рельсах привезет Павловского на нужную улицу. Далее пешком по заснеженному асфальту мимо магазина «№1,5», вышку прожектора, выросшую посреди тротуара, через узенький пешеходный переход, перешагнув открытый люк и, наконец, к площади со статуей лидера. Лицо суровой горделивой женщины воззрилось на полутёмную от снега площадку перед зданием Дома Культуры. Её некрупное коренастое бетонное воплощение стояло, сложив руки странным образом у груди, и ожидающе глядело на ближнюю местность — не отлынивает ли кто от гражданского долга? Впрочем, этот кусок скульпторской идеи мало у кого вызывал холодок по спине, скорее уж от одной ассоциации при виде этого кривого изваяния в душе разгоралась гордость, и звенел всплеск внезапного уважения к образу этой грубоватой серой дамы на железном основании.       Миша поправил кепку и опустил взгляд. Губы самопроизвольно сжались в нейтральное положение. Сложив уже порядком замёрзшие руки в карманы, он быстро пересёк площадь и оказался в тепле знакомого здания, его вечно тёплого жёлтого света ламп. Рыжим и золотым здесь казалось всё: лампы люстр работали давно и почти постоянно, но этот жёлтый свет не заставлял зубы скрипеть от противного фонового чувства паранойи. Он был не такого противного цвета, как в ненавистных прожекторах. В коридоре уже собирались люди, отправляя вещи в импровизированный гардероб, где крохотная ветхая бабуля раздавала номерки из старого картона. Зал потихоньку заполнялся девушками в недлинных платьях: у кого полоску, у кого в цветочек. Мужчины были, однако, на порядок скромнее — все в не особенно цветастых брюках, рубашках с рукавом и воротником на разный манер. Пока народ собирался в общем зале, уже болтая мелкими группками, тихонько пищало радио. Музыканты еще не собрались.       Миша, сунув номерок в карман, встал у стеночки, сложив руки на груди. Хотелось с кем-нибудь поговорить. Здесь заводить разговоры было проще, и они наконец-то отличались от обсуждения рабочих будней. Здесь мало кто боялся сказать лишнее своё откровение, а всë потому, что сюда взгляд прожектора проникал чуть меньше, чем где-либо ещё. Свет лишь раз в час на половину заполнял танцевальный зал и, удостоверившись, что все согласно приличиям, уползал обратно на площадь. Была ли эта ошибка установщика, или специально созданный соблазн сказать лишнее словцо — не ясно. Но, так или иначе, люди всё равно не позволяли себе сильно больше, чем обычно, просто по привычке.       Михаил водил взглядом по залу. Было много знакомых. Лишь бы не подошли поздороваться. К своему стыду, металлург не знал и половины имён рабочих из сопряжённого с ними цеха. А потому, болтовня бы вызывала не нужный сейчас прилив смущения.       Кто-то из молодых людей уже с манерой джентльмена приглашал девушек на танцы. Те краснели, смущались, кивали. Металлург сконфуженно усмехнулся, представляя свой вид в эдакой кошачьей вальяжности. Если он подойдёт к девушке и будет строить из себя высшее общество, то со стороны будет походить на неловкую театральную пародию, которую забыли вырезать из сценария — вот и схватит испанский стыд! Однако, разглядывать присутствующих пришлось недолго. Музыканты, собравшись, присели и, кажется, ждали объявления. На сцену вышла молоденькая девушка, с блокнотом и карандашом меж пальцев. Она двигалась скромно и элегантно, шурша полами узкой прямой юбки, и стуча каблучками. Её тоненькая фигурка хоть и отличалась изяществом под не особо плотным слоем одежды, была несколько угловатой. Острые, пусть и ровные, коленки; грубо выделяющиеся локти, так нежно сейчас прикрытые шифоновой блузой; узкие, неимоверно худые плечики, сходящиеся у выделяющихся ключиц. И, конечно, лицо: грубоватая треугольная челюсть, едва вздёрнутый носик, необъёмные скулы, сжатые губки уголками вверх и маленькие глаза, кокетливо бегающие по толпе.       Михаил невольно засмотрелся, с секунду стушевавшись и поправив пиджак. Девушка дождалась установления тишины и обворожительно улыбнулась, разводя кукольные руки в стороны.       — Добрый вечер, дорогие товарищи! — с трепетом начала она ровным и чётким голосом, что почти не расходился эхом по полупустой комнате. — Мы рады приветствовать всех вас на сегодняшнем Вечере Всеобщего Досуга! — зал залился аплодисментами, а конферансье, с улыбкой, продолжала: — Сегодня для вас выступают…       Кажется, Павловский перестал слушать, всё вглядываясь в лицо рыжеволосой красавицы. Она вызывала непонятное зудящее чувство в затылке, будто эта девушка давно ему знакома, но чувство это — внезапное дежавю, и мозг, конечно, не хочет признавать, что этого никогда не было. Осознание внезапно поселило улыбку на лице Миши, и он кратко вздрогнул. Ну конечно! Голос из радио! Это именно она каждое утро и каждый вечер зачитывает новости, объявляет происшествия и поддерживает работяг от смены к смене, ну конечно! Видимо, это одна из тех приятных случайных встреч, поражающих своей внезапностью.       Павловскому непременно захотелось поговорить с ней. Как минимум поблагодарить за ежедневные радиовстречи, а как максимум пригласить на танцы. Этот порыв уверенности был настолько внезапным, что сам Миша растерялся, похлопав себя по груди. Не слишком ли сильно он взволнован? Тем временем, журналистка уже сошла со сцены куда-то в толпу, в первый ряд, затерявшись среди высоких молодых людей. Музыканты взяли инструменты, наконец-то начиная игру. Гости, встретив их аплодисментами и радостным свистом, разбрелись кто по парам, кто по группам по всему залу танцевать. Миша же не мог успокоиться. Сквозь группы танцующих, он, бесконечно извиняясь, пробрался к месту, где последний раз видел девушку, и, конечно, та давно покинула это место. Погасили свет, включив лишь маленькие боковые лампы, и теперь поиск рыжей красавицы был тяжелее. Мужчина даже поймал укол отчаяния в груди. Неужели, совсем ушла?       А жаль. Металлург приостыл, даже слегка постыдившись своей самоуверенности. Ещё раз осмотревшись, он решил, что отойти в сторонку и найти компанию для танцев будет лучше, чем бегать по всему Дому Культуры в поисках одной единственной девушки. Что подумают-то? Маньяк не иначе.       Постепенно музыка завлекла, и даже нашлась пара молодых ребят, затянувших Павловского в свою небольшую группку. Можно было расслабиться и лишь мимолётно думать о чём-то постороннем. Люди вокруг действительно веселились, порой смеясь, замирая в каких-то позах и, затем, продолжая бурное движение. Так может продолжаться долгие часы, главное, не нарушать всеобщий комендантский час. Или нарушать вдали от прожекторов.       Усталость и сухость во рту, жар под пиджаком и поутихшая радость привела мужчину к одному слегка открытому окну. Оперевшись о стену спиной, довольный металлург задумался, прикрывая глаза, однако вздрогнул, очнувшись при знакомом стуке каблуков. Обернувшись, он разглядел выходящую с лестницы свою трепетную находку. Она болтала с какой-то студенткой, видимо о новом платье последней. Павловский не успел себя остановить, привести в порядок и даже подобрать слова, как оказался совсем рядом с девушками.       — О, вот же встреча! Добрый вечер, здравствуйте! — воодушевлённо выдохнул мужчина, говоря до того эмоционально, что, пожалуй, напугал подружек. Те взглянули на него с глупыми улыбками и тихонько посмеялись. Журналистка подняла глаза и с улыбкой кивнула.       — И вам добрый вечер, товарищ. — То, как она лучезарно растягивала свои острые уголки губ в улыбку, сбивало Михаила с толку.       — Я лишь хотел сказать… э… что рад познакомиться с нашей радиоведущей! — он, запыхавшись, сглотнул. — Я… э… узнал ваш голос, и не мог не поблагодарить за…— за что он так и не нашёл слов и пусто продолжил: — Могу я узнать ваше имя? Кажется, комсомолка засмущалась, поправив рыжую прядь короткой причёски за ухо. Она тихонько посмеялась, пробежав взглядом по фигуре мужчины.       — Мария, — она сказала это до того скромно, что металлург успел испугаться, что показался чересчур бестактным. — Так мило встречать благодарности. Мне лестно, — она похлопала ресницами, отмечая, как же разгладилось лицо незнакомца напротив. Девушка решила загладить неловкость: — А вы?..       — Павловский, — выпалил мужчина, забывшись, — Михаил. Да. По виску пошёл жар, от улыбки уже болели скулы. Разговор бы закончился неловким смехом, если бы рядом стоящая студентка не взяла Марию за руку, улыбаясь и звонко призывая обоих замолчавших:       —Чего же мы стоим просто так, товарищи? Пойдёмте же танцевать! Да-да, и вы, Михаил, с нами! Давайте-давайте! — запричитала она, потянув обоих за руки едва ли не в самый центр площадки. Что ж, плотнее завяжем шнурки и пляшем до упада!