Прожектор

      Попрощавшись, Павловский выплывает на дрожащих и ноющих от долгих танцев ногах на улицу. Снег крупными хлопьями засыпает площадь. Тепло. От разгорячённой кожи, неприкрытой шинелью, поднимается лёгкий пар. Прохлада приятно остужает, заполняя грудь, пока мужчина подставляет лицо снежинкам, чтобы оседали на щеках и моментально таяли. Идиллия нарушается ослепляющим жёлтым светом прожектора. Тот забрался под зажмуренные веки, уставился, просмотрел до костей, обшаривая по карманам, пересчитывая каждую несанкционированную снежинку на щеке, и, наконец, поплыл дальше по площади.       Уже дома, едва уложив голову на подушку, Павловский, вздрагивает и просыпается по зову незримого будильника, разбудившего его резко, будто пулевым выстрелом. Утро! Буквально за секунду пришедший новый день вводит в замешательство: спал ли Миша вовсе? Выспаться, что закономерно, не выходит, но настроение не сползает вниз из-за усталости, а держится, как гордый боец, на одних воспоминаниях о вчерашнем веселье. Ноги всё ещё непонятно гудели, болезненно распухнув в икрах. Из-за этого на лицо, покрытое однодневной щетиной, наползает улыбка.       Вопреки желанию тишины, Михаил включает крохотное радио над кухонной тумбой. Сегодня один из тех дней, когда перед работой мужчина успевает позавтракать, по собственной неуклюжести сначала проливая кипяток мимо железной чашки с заваркой. Радио начинает мурлыкать и шипеть, как единственное яйцо рядом на сковороде. По привычке проглатывая утреннюю пищу с трудом, Миша прислушивается к незатейливым словам диктора из старого радиоприёмника. Тут построили, тут перевыполнили, там изобрели и вывели на новый уровень… Вскоре, мужской голос сменяется женским, и мужчина, засыпающий над столом, вздрогнул.       — Доброе утро, товарищи! — заскрежетало бодрым восклицанием радио. — О погоде двадцать третьего января тысяча девятьсот…       Ну, конечно, это она! Мария приступила к работе. От её улыбающейся одухотворённой речи Михаил, словно заново проснулся, оживился, потёр лицо и придвинул радио ближе, вглядываясь в него, будто сама Маша была этим маленьким устройством на его столе. Слушая сводку погоды на ближайшие сутки, металлург скромно улыбнулся, почёсывая щетину и представляя, как именно Маша, сидя перед железным микрофоном, читает текст с какой-нибудь умной бумажки.       — …количество детей, поступивших на государственное содержание, с сегодняшнего дня превосходит предыдущие результаты в три раза! Мы близки к исполнению государственного плана. Напоминаю, дети от трëх лет принимаются по адресу… — Миша пропустил пару фраз мимо ушей, вспоминая, как ярко плясала вчера вечером журналистка, поправляя свои рыжие локоны. — …Это были все новости к этому часу. Всех с началом рабочего дня, товарищи! — Традиционно утренние новости заканчивались этим. После них следовало скорее накидывать шинель и спешить на вокзал. Павловский вздыхает, выключает радио и гасит на кухне свет. Все мысли заняты улыбчивым чувством своей особенности. Приятно было знакомиться с кем-то настолько значимым для общества, в том числе и лично для тебя. Сразу приобщаешь себя к чему-то большему, хоть сам металлург в этом не нуждался. Он всегда понимал важность своей работы. Значит всё дело в простой, но одновременно обворожительной Марии…       Уже в электричке, привычно прижавшись щекой к грязному окну, мужчина задумывается о таком странном явлении, как детство. Последние годы мало вспоминается это время, разве что по радио то и дело сообщали о том, сколько семей доверило детей государству, сколько выпускников Специальных Воспитательных Учреждений выпустилось в этом месяце… И нельзя сказать, что детей не было совсем. Дети старше 16 лет уже выезжали за пределы своих учреждений, выступали на праздниках с песнями или обращениями, молодые студенты то тут, то там уже работали во благо общества. Но почему на улицах совсем нет тех, самых маленьких? Этих шумных малышей, с удовольствием играющих в грязи тем, что их фантазия может признать оружием, куклой или странным, но уж очень ценным артефактом. Или хотя бы тех, кто только-только пошёл в школу, или едва принят в пионеры? Эти мысли приходят осознанием настолько неожиданно, что Павловский даже не сразу понимает, что резко раскрыл до этого прикрытые глаза.       Не хотелось признавать, что Михаил родился в последнем поколении, которое всё ещё самостоятельно воспитывали родители. Совсем скоро после прихода к власти нового правительства в пятидесятых, была разработана радикальная, пусть по итогу и действенная политика воспитания человека, естественно, с великой любовью к стране. Причиной тому послужили постоянные вспышки бунтовства за хлеб, повсеместную разруху, постоянные смерти и совершенный моральный упадок младших поколений в рождённой из огня стране, у которой впереди темнота и адский труд.       Было принято решение организовать Специальные Воспитательные Учреждения. Бывшие детские сады, колледжи, пансионы, некоторые институты, в кратчайшие сроки были приспособлены к тому, чтобы вместить в себя тысячи воспитанников согласно возрасту. Всех малышей от трёх до пятнадцати лет в годы появления этой политики собирали в общих залах со всеми немногими их пожитками, после же, их отправляли в бывшие пансионаты, обнесённые с недавнего времени забором, и оставляли там с десятком учителей, нянечек и воспитателей.       В воспитательные учреждения принимались дети не только школьного возраста, но и самые маленькие. Они отправлялись в детские сады, но воспитание там не могло быть лучше маминых объятий. Те, кто старше и уже ходил в школу, с этих пор стали изучать те дисциплины, которые могли научить их тому, что могло пригодиться истинному гражданину.       Тяжело вспоминать сейчас этот ужасный пятилетний кризис, устроенный по «детскому вопросу» при внедрении этой политики. Матери плакали, вырывая из рук Народных Защитников Дисциплины своих детей, получая то прикладом по скуле, то пинок в живот. НЗД с того времени стал частенько заглядывать в дома без приглашения, выискивая всех детей надлежащего возраста. Если кто-то и пытался скрыть несчастных, где бы то ни было, то их предавали суду. Вот так эгоистичное стремление создать новых людей убедило всех до одного из молодых родителей в том, что государство сможет дать детям лучшее воспитание, чем они сами.       Миша успокоился, поёжился в кресле, зевнул. Накатила тоска. На момент проведения этой политики ему было пятнадцать лет. Отец был одним из тех, кто пытался скрыть детей от НЗД в погребе, пока те обшаривали дом. За те долгие месяцы ежедневных рейдов мужчина скрыл у себя больше двадцати подростков, чья судьба после ухода была неизвестна. Мише в сентябре наступило шестнадцать, и, казалось бы, они с отцом могли выдохнуть, жить спокойно, получить новые документы. Но Защитники вернулись в скором времени, разгромив их малюсенький дом, схватив и обвинив отца в сокрытии малолетних и ещё парочке, вероятно, выдуманных нарушений. Тогда, применив высшую меру, они ушли, посмеявшись над несчастным и теперь оставшимся в одиночестве Мише. С последним уже мало что можно было сделать, возраста дееспособности он достиг, хоть и вопреки закону.       Без отца было невыносимо. Содержать дом, пусть и крохотный, мальчик не мог. Соседи боялись даже думать о том, чтобы принять ребёнка у себя. Поэтому, парень, похоронив отца, покинул родную деревню и отправился в город. Скитаясь по замерзающим улицам, Миша, повинуясь удаче, искал работу. Перед самыми холодами его принял бедный ремесленник. Уж больно парень расстроился, опустившись на замёрзшее крыльцо после отказа. Мужчина сжалился, дав мальчишке шанс поработать подмастерьем, пусть и за копейки. Таких как этот ремесленник в новой стране было немного. Зачастую они производили что-то для населения, держа под присмотром государства крохотную лавку. Вот и новый опекун был сапожником. Изготавливал ботинки одного фасона и поставлял в учреждения по партийному заказу.       Милая жена ремесленника — кухарка при одном из Столичных домов — привела мальчишку в порядок, отогрев и накормив. Анна была той самой матерью, чьих детей забрали НЗД, и потому, при виде Миши, её материнское сердце испытывало желание заботы и защиты. Она была полной, дородной женщиной, с маленькими ручками и пальчиками, которые изо дня в день, замешивали тесто на производственной кухне. Женщина семенила по дому крохотными шажками и тянулась за табуреткой всякий раз, когда нужно было достать с верхней полки кастрюлю. Весь вид её в воспоминаниях тех лет представлялся уютным и тёплым. Миша чувствовал, что она по-настоящему могла любить его, как сына.       Павловский жил у них недолго. За три с половиной года он успел выучиться основам кожевничества, повзрослеть, подкопить. Он покинул их, когда смог устроиться на тот самый завод, который по сей день кормит его. Анна слёзно, но с материнской гордостью и счастьем отпускала Мишу. Муж её лишь пожал парню руку и похвалил за старания, пока тот искренне благодарил их за годы помощи. И вот так, покинув дом добрых людей, Павловский остался один.       Внезапно прозвучал свисток и бодро заговорил привычную речь голос Марии из громкоговорителя. Металлург очнулся, глянув на руки, сжимающие сквозь перчатки горячее изделие. Рабочий день промчался мимо, оставив мужчину в полном недоумении.       — Так скоро? — едва нахмурившись, выдохнул Миша, получив глухой хлопок по плечу. Из-за спины выплыл улыбающийся Лёшка, чьё выражение сменилось при виде старшего товарища.       — Что с вами, Михаил Александрович? — Парень не убрал руку с плеча.       — Задумался, Лёш. Мы хорошо поработали… — На самом деле металлург вообще не помнил, что делал. Руки будто сами привычно нацепили фартук, перчатки, встали к станку, правили печь, точили и были вовсе отдельно от хозяина. Алексей махнул рукой и снова улыбнулся.       — Бывает-бывает, закрывайте скорее крышку и пойдёмте. Скоро поезд. — Протерев лицо от черной пыли, мальчишка ушёл прыгающей походкой. По спине пробежал неприятный холодок, исключая то, что в цехе всегда жарко. Павловский дёрнул плечом, помотал головой и вдохнул поглубже.       Михаил быстро собрался и плотнее укутался в шинель. Настроение пусть и осталось нейтральным, но упрямо склонялось вниз. Чувство потерянности во времени — не самое приятное состояние, когда ты понимаешь, что несколько часов провёл в собственной голове, пока тело и чувства выполняли ряд отточенных до автоматизма движений, выверенных до миллиметра.       Однако воспоминания — это та часть нас, к которой некоторые люди обращаются порой так нечасто, что готовы отрицать своё существование, лишь бы не заглядывать в тот стыд и страх давно минувшего времени.