Прожектор

      Погода всё подгоняла скорее оказаться дома. Мороз синеватым и тяжёлым туманом опустился на улицы, не поднимаясь выше и без того невысоких коммуналок. От частого дыхания, при быстрой ходьбе, поднимался лёгкий пар. Павловский спешил. Не впервые крохотная квартира с её тёплым и скудным освещением, с мельтешащими по этажу соседями, с холодной водой в общем санузле, была спасителем от всех моральных болячек, которые то и дело всплывали в том или ином виде.       Михаил свернул за угол. Он никогда не нарушал свой привычный маршрут от дома до работы, лишь изредка сворачивая у прожектора, чтобы погулять лишние пять минут до прихода домой, несмотря на погоду. Наконец не было противных порывов мусорного ветра, задувающего за шиворот, оттого и не приходилось подрагивать от холода и кашлять. В иные минуты человек не способен замерзнуть, ведь совершенно не смотрит куда идёт. Павловский почти топал по заснеженному обледенелому асфальту. Мысли об исчезновении времени за иллюзорную секунду его рассуждений настолько крепко засели в его голове чувством непринятия, что мужчина не осознавал, что злится. Отчаяние потраченного времени, удивление и лёгкое постыдное чувство довели до того, что он нервно теребил в кармане ключи, позвякивая ими о бедро, сжимал челюсть и неестественно качал плечами, просто чтобы успокоить прилив редких эмоций.        До дома оставалось всего ничего. Ставни ларька оказались неожиданно закрыты, поэтому тот и не привлекал ко двору больше никакого внимания своим зеленовато-болезненным светом с витрины за решеточкой. Прожектор лениво полз по соседнему дому, ещё нескоро собираясь заглянуть в квартиру Михаила. Вокруг почти тихо, не считая тихого шума дальней трассы.        Павловский ступает в окружение из трёх домов, скрипит снегом до стены двух подъездов и вздрагивает от громкого свистка и шума позади. Оглянувшись, он едва смог удержать челюсть, ведь наблюдал, возможно, сюрреалистичную картину: маленькая хрупкая девочка, неуклюже перебираясь через заледенелые сугробы тонкими ножками, бежит вперед, прижимая к груди руки. Плача и задыхаясь, она бежала через двор, порой поскальзываясь, прыгая, так отчаянно торопясь, как можно быстрее оторваться от двух представителей НЗД. То были два молодых парня с дубинками наперевес. Бежали, видимо долго — парни запыхались и вязли в снегу, отставая. А девчонка, от страха бежала и не оглядывалась, разве что в паническом желании свернуть куда-нибудь поскорее. Из-за слёз на красных щеках, она действительно не разбирала дороги, а потому, свернув вновь, она рисковала запутаться, устать, упасть и попасть в руки надзирателей дисциплины. И после, уже будет всё равно как, почему, зачем и откуда она смогла сбежать.       Миша вздрогнул: «Поймают — конец» — подумал он, задержавшись от осознания, когда ребенок в страхе позвал на помощь. От этого искреннего крика, мужчина оцепенел, сглотнул, пропустил удар сердцем и среагировал таким жгучим порывом, что сложно было представить скорость той пришедшей мысли, после которой его мало бы кто стал уважать. Злость, страх, шок и сила ударили в затылок, заполняя до последней каждую жилу, что есть в человеческом теле. Здесь и сейчас хотелось действовать, повинуясь резкому порыву всеобъятных эмоций.       Павловский, скрытый кирпичной стеной одного из подъездов, глянул за угол в удачное время, крепкой ладонью хватая поскользнувшегося ребенка за руку, притягивая, прикрывая рот рукавом шинели и толкая под плечи в ближнюю подъездную коморку, в которую даже мыши редко заглядывают. Девочка пискнула, втянула воздух носом и скоро скрылась в спасительной темноте подвальчика. Шикнув ей «тихо», металлург выдохнул, ощутив стук собственного сердца прямо в рёбра, и вышел из-за угла, взмахнув руками.       — Туда! Вы вообще видели?! Ребёнок! Туда убежала! — Собственный голос громкий и чёткий Миша старался понять, смотря на подбегающих НЗД-шников. Те, остановившись и тяжко дыша глянули по указке металлурга — на выход из кольца домов, мимо того места, куда пришлось спрятать малышку. Парни переглянулись, всё дыша, как загнанные лошади, после кивнули: «спасибо, товарищ» и снова ринулись в погоню, оттолкнув Павловского в сторону.       С их ушуршавшими скорыми шагами всё окончательно стихло. Странный инцидент, похожий больше на фантасмагорию, чем на реальность, уплыл вслед за надзирателями дисциплины. Павловский, поглядев тем вслед, убедился, что опасность миновала. Прислушавшись к стуку сердца в собственных висках, мужчина прислонился к ближней стене, отдышался. Стоило быстрее брать себя в руки, ведь НЗД всего лишь полбеды.             Михаил обернулся. За железной, приоткрытой лишь на треть, дверью скрылся ребёнок. Настоящий, маленький человек, чьи слёзы привели Павловского в неистовый ужас, заставили всё естество содрогаться и ум соображать настолько быстро, что только сейчас Михаил понял: он спас ребёнка.        Дверь поддалась с трудом, но наверняка это просто руки ослабли. Павловский, воровато озираясь, вошел в затхлость и осторожно позвал: «Где ты?». Каморка отозвалась эхом. Глаза, непривыкшие к тьме, не могли разобрать в той силуэт маленькой девочки среди разветвлений труб. Мужчина едва нахмурился и вступил в хлюпнувшую лужу.       — Они ушли… — Снова попытал счастье заговорить с пустотой Павловский. — Как ты здесь оказалась, ребёнок? — Мужчина прошел чуть дальше, щурясь и всматриваясь в проясняющуюся темноту. И за одной из труб, сжавшись в самый маленький комочек, поджав ручки и ножки, сидела она — сероглазое чудо. Малышка. На вид не больше пяти. Светлые волосы растрепались, сбив на затылок повязку в цвет нетёплого платья. То было безнадёжно испорчено: от нежного синего оттенка остались только пятна грязи и воды растаявшего снега, кружавчики оторвались, а полы истрепались, кое-где оторвавшись. Лицо миловидно, однако, несчастно. Слёзы катились из огромных глаз по красным по-детски пухлым щекам, пока малышка в паническом страхе глядела на взрослого. Губки сжались, дрожат, крохотный нос то и дело дёргается от всхлипов, а поза неизменна: сжавшись на полу.       Павловский снова испытал щемящее чувство. Сердце снова ускорило свою работу при виде этого беспомощного существа. Мужчина молча смотрел на девочку в ответ, сглатывая, а после совершенно медленно опускаясь на колено. Он вытянул руку вперёд так, будто перед ним не человеческий ребёнок, а диковинная зверюшка вымирающего вида. В ответ ребёнок съёжился и отполз ближе к стене.        — Не трогайте! Не вернусь! Снова убегу! — заплакала она глухим голосом. Она сжала в руках платок, что покрывал её плечи. Девочка забилась ногами в самый угол, будто сквозь стену можно было бежать дальше. Но в ответ на крики задрожал и сам Миша, вскинув обе руки.       —Тише-тише, прошу, не кричи. Иначе нас обоих поймают. — Девочка замолчала, и мужчина снова услышал собственный пульс. — Я не должен быть здесь. Да и ты тоже. — Металлург растерялся, почесав в нервном жесте затылок. Он подсел немного ближе.       — Я Павловский. А кто ты? — Ребёнок немного поёжился, хлюпнув носом. Глупо было ожидать, что девочка доверчиво начнёт болтать со взрослым, однако, Миша надеялся, что та назовёт хотя бы имя. В сыром помещении вновь стало напряжённо и тихо. Павловский не двигался, всё пачкая брюки об пол, смотрел на ребёнка. Та слегка расслабилась, поправила юбку и молчала, закусив губку. Её большие глаза с блеском детского любопытства прошлись по мужчине, оценивая свою безопасность рядом с ним.       Малышка едва разомкнула губы, чтобы пропищать короткую фразу, но не успела. Михаил вздрогнул, когда луч жёлтого света скользнул из щели узкого окна каморки на потолок. Прожектор! Павловский уже давно должен быть в своей квартире. Никак не здесь со сбежавшим ребёнком на грязном полу. Отсутствовать нельзя. Нарушать привычный маршрут нельзя. Мужчина вскочил на ноги и отряхнулся. Он снова увидел на лице малышки страх. Покусав губы, Павловский выпалил: «Не выходи пока жёлтый свет не уйдёт… Прощай!» и бегом покинул каморку. Судорожно хлопнув дверью подъезда, металлург взлетел по лестнице, едва опережая прожектор и облегчённо вздохнул, когда опёрся спиной о входную дверь, а глазастый свет коснулся его побледневшего лица через занавеску.       Пять минут и снова послевкусие стресса где-то в горле. Миша залпом выпил стакан противной хлористой воды и умылся до шеи. Сегодняшний вечер — то потрясение, каких не бывало уже годы. И оттого сердце и мозг смешали все свои процессы в один комок, пытаясь выдать адекватную реакцию, а не пустой поток вопросов. К слову, выходило у них прескверно.       Пока взгляд прожектора полз по их стороне дома, Павловский собрался с мыслями, сменил одежду и открыл шкаф. Кажется, этот гроб с ручками и створками последний раз открывали только прошлые владельцы. Так вот там, в этом царстве паутины и запаха краски и дерева, можно было отыскать то, что могло бы пригодиться для девочки. Порыв помочь ей был однозначным. Павловский уже забросил думать об этом. Раз начал помогать — надо продолжить. По итогу из полезного нашелся только какой-то большой платок из шерсти, что все время лезла во все стороны, и валенки. Добротные такие, но большие, как для детских. Однако, выбирать не приходилось.       Замотав это всё в старое одеяло, Павловский выглянул в окно. Спокойно, дверь каморки всё так же закрыта. Накинув шинель и завязав её крепче, мужчина покинул квартиру и, воровато оглядываясь, добрался до каморки. От света старой лампы принесённой с собой, стало яснее видно в темноте, однако, это было не нужно — ребёнка ни в одном из тёмных углов уже не было.