Прожектор

      Сложно представить себе то смятение, с которым Миша оказался наедине в пустой темнеющей квартире. Примерещиться не могло. Михаил, конечно, то и дело страдал здоровьем, но не подозревал о том, что воспалённая фантазия способна рисовать столь живые образы наяву так, что даже собственные глаза, нос, язык и уши погрузят его в эту иллюзию полностью.       Одеяло комком осталось на входе. От него мужчина прошаркал лишь пять вялых размазанных шагов до кровати, грузно присел на ту и закрыл лицо руками. Становится несоизмеримо тоскливо в момент, когда сомневаешься в собственной адекватности. Приступ тошноты подкатывает к горлу. Тонкая нить паники натягивается где-то в затылке и дрожит тронутой струной. Неприятный холод спускается в грудь, и Михаил вздыхает глубже, чем требуется.       — Если и померещилось…— пробормотал в ладони металлург. — …То не дело это. Надо к врачу. А если и не померещилось, — он нервно сглотнул, — то хорошее дело сделал. Хотя, с точки зрения закона уж явно не очень хорошее… А с точки зрения совести? — Руки подпёрли крепкий подбородок.       Продолжать рассуждения вслух мужчина отказался. Не время записывать себя ни в философы, ни в психопаты. Не его это и дело на самом-то деле! Сдались ему эти огромные заплаканные глаза, молящие о помощи? На этот вопрос Михаил пытался не обращать внимания за вечерней уборкой, недолгой готовкой и даже пытаясь уснуть. Ворочаясь с одного бока на другой, кутаясь в одеяло, переворачивая подушку, он всё не мог забыться во сне и отдыхать. Бессонница одолела, вцепившись цепкими лапами в натруженную шею. Вместо спасительной тишины в голове смешался ворох вопросов, которые будоражили мозг, как ледяная вода по утрам.       Много ли детей страдают, как та девочка? Если да, то, наверное, она совсем не одинока. Тогда почему она сбежала одна? А ты попробуй уговорить всех бежать от НЗД по морозу неизвестно куда… От хорошей ли жизни бегут? Если человеку хорошо, то его стремления обычно благоразумны и адекватны, возможно, они даже улучшают жизнь или себя или общества. А если человеку плохо? Он должен бежать. Бежать со всех ног туда, где он человек. И это уже будет похвально. Но, так или иначе, человек приспособится ко всему, если возможности бежать или менять нет. Даже к тому, что в конечном итоге жестоко убивает его. А потому, многие несчастные приспособились и давно не видят смысла бежать никуда дальше собственной постели.       Михаил даже загордился этой малышкой. Сила духа привела еë в то жаркое стремление бегать от вездесущих НЗД-шников до тех пор, пока её крохотные силы позволяют ей передвигать ноги. Не все взрослые способны на подобные подвиги. Возможно, сам Павловский не осмелился бы бежать, куда угодно, лишь бы дальше, будь на то нужда. Собственные размышления пристыдили. Несправедливо и унизительно. Мужчина умылся и отложил мысли в сторону. Привычный белый шум вернулся в виски и дал уже порядком измучившемуся металлургу заснуть.       Однако сон чуть дольше получаса — максимум, что мог получить сегодняшней ночью Павловский. Пробуждение от тихого постукивания по двери далось не с первого раза. Казалось, что в полудрёме мыши пищали его имя откуда-то из-под половиц. Одно веко лениво и болезненно поползло вверх. Краткий осмотр тёмной комнаты не дал удостовериться, что всё осталось на своих местах. Уши упрямо твердили своё. Наконец Павловский сел на кровати, потёр лицо, замер и прислушался. В дверь словно скрёбся котёнок, или во всяком случае крупная мышь.       Лампа на столике зажглась со щелчком. Михаил осторожно встал, стараясь меньше скрипеть половицами, и направился к двери. На часах давно комендантский час, а для почтальона не тот день недели. Но Павловский не побоялся бы даже бандитов в такой час. Дернув ручку, дверь с противным петельным скрипом открылась, а за ней показалась лишь макушка. Девочка, слегка отшатнувшаяся от двери. Тот самый пришелец, спасённый Павловским несколько часов назад. Секунды испуганного молчания, хлопков ресницами, и ребёнок почти шёпотом спросил, сжавшись:       — Дядя Павельский?..       — Павловский, — выдохнул мужчина, отпустив былое удивление. — Дядя Миша, наверное. — Металлург присел, осматривая малышку с любопытством и жалостью. — Как ты сюда попала?       — Я не следила за вами, нет-нет! — Она шагнула назад и подняла руки в примирительном жесте, будто боясь, что Михаил достанет ремень и отчитает её за проступок. Но тот, наоборот, поспешил успокоить её и прижать указательный палец к губам.       — Тише, ты это… заходи, а то нас услышат. — Мужчина не подумал о чужом страхе и отошёл в сторону от проёма, придерживая дверь. Малышка с удивлением и сомнением склонила голову вбок, заглянув за чужую спину. Сжав плечи, она всё же вошла в дом, пока Павловский осмотрелся по сторонам. Хорошо, если вездесущие соседи крепко спят и не слышат того, что происходит по ту сторону картонных стен.       Ребёнок посреди собственной квартиры — картина, которая отпечатается в разуме Павловского надолго. Малышка ростом не выше ближайшей тумбочки сжимала в руках узелок собственного едва тёплого платка и осматривала комнату, расправленную кровать, диван и полки с накиданными на них битком предметами. Металлург и девочка смотрели друг на друга с взаимным интересом, осторожностью и исследованием. Мужчина первым решился заговорить, доставая из брошенного ещё вечером комка одеяла платок потеплее и побольше.       — Ты замёрзла, наверное. — Неудивительно было видеть, как трусит тоненькие ножки.       — На вот, возьми. Тёплый, правда. Специально искал. Думал вернусь туда вниз, но ты пропала. — Малышка несмело подошла ближе, когда Павловский уложил на её плечи шерстяную ткань.       — Я спряталась. — пробубнила девочка, кутаясь получше. — Я не знала, куда вы ушли. Но потом в окне увидела.       —Тебе повезло попасть по адресу. Соседи быстро бы позвали НЗД, — кивнул мужчина, придвигая стул ближе к батарее. Собственное одеяло было уложено на нём, словно гнездо.       — Вот, садись, тут быстро согреешься.— Миша почесал затылок. Растерянность в такие минуты нормальна. Мозговые шестерёнки соображали, что же такого ещё сделать, чтобы не спугнуть и помочь.       — Таня. Меня зовут Таня. — Светловолосая малышка скромно потоптала ножкой ковёр, все же садясь к теплу поближе, выпрямив покрасневшие от холода ручки. Милое имя для столь несчастных глаз. Павловский слабо улыбнулся, выдохнув очередной комок задержавшегося в груди воздуха. Мужчина осторожно присел рядом, поправляя майку на плече.       — Вы, дядя Миша, добрый, — вздохнула Таня, прижав ножки к груди, чтобы отогреть их получше. Павловский даже смущённо поджал плечи.       — Что ты, я сам не понял, что сделал. Но ты была в беде и… А откуда ты бежала?       — Мама сказала, что это такая школа. — Таня опустила ресницы и закусила губу. — Сказала, что мы скоро увидимся. Что меня там научат. Но там было плохо. Злые дяди и тёти всё время кричат, дети плачут и слушаются. — Тоненькие ручки чуть крепче обвили колени. — Они меня били, и тоже заставляли их слушать. Дядя Миша, — резко обратилась она, подняв голову, — вы же не будете бить, да? Я не виновата, честно-честно!       — Зачем мне это? — Павловский поспешил её успокоить. — Ну подумай… Я спас тебя, хоть и случайно, но мне этого захотелось. — Мужчина прикусил уголок пересохших губ.       — …Как думаешь, твоя мама будет рада, если ты снова вернёшься к ней? Таня смотрела на взрослого с лёгким недоверием, но заинтересованно, так, если бы ей рассказывали сказку, чей конец она ещё не знает. Платок медленно и незаметно сполз с детских плеч. Малышка согрелась и задумчиво свела пухлые детские губы в точку.       — Мама не забыла меня? Я помню, где мы жили, но плохо. Она там с папой и без меня, да? Она будет рада мне, улыбнётся. Дядя Миша, я хочу к маме. — Таня, кажется, надула губы так, если бы собиралась плакать. Улыбка искривилась, опустилась и задрожала, заставив Павловского снова разнервничаться. Тот поднял руки в растерянном жесте и, не зная, с какой лучше стороны, обнял ребёнка, уложив маленькую голову на своём плече.       Молчание и детские всхлипы, стук сердца и шум быстро клокочущих мыслей в комнате превысили всевозможные пределы децибел, по крайней мере в голове Павловского. — Ну-ну…ну, не плачь, пожалуйста. — Мужчина неловко погладил светлую макушку. — Ну, хочешь, я поищу твою маму, хочешь? — Такие обещания перед детскими слезами необдуманны, но именно в этот момент ты хочешь облегчить чужое горе совершенно бескорыстно, не задумываясь о том, чего это тебе стоит. Нарушения закона как минимум. — Тань, слышишь? Найду.       Ребёнок осторожно, но крепко обнял чужую шею, пуская слёзы в плечо. Маленькое личико повернулось и тихо прохныкало:       — А если мамы там не будет?       — Обязательно кто-нибудь поможет тебе, добрых людей найти хоть и сложно, но возможно. Если не найдём маму, будем искать папу.       Танечка согласно кивнула, утирая кулачками щеки и глаза. Снова милое белое личико побагровело от слёз так, что было похоже на спелый помидор. Павловский выпустил малышку из объятий, отвёл в ванную, осторожно умыв круглый нос и щеки от слез и грязи. Коротко и тихо переговариваясь, они договорились немного поесть. Михаил засмущался того, что у него с давних пор ничего, кроме одного единственного пакета с чайной заваркой в шкафах не было. Но нехитрый ужин с чаем и бутербродами с маслом и сахаром устроил малышку даже больше, чем полностью. Правда, за всё время нехитрой трапезы, Павловский не притронулся к своей кружке и пальцем, глядя на маленького пришельца, сидящего прямо сейчас на его кухне, на шатающейся белой табуретке.       Из не всегда складного рассказа Тани Миша узнал о том, что ей всего семь лет, она помнит свой дом, своих родителей и жизнь до попадания в Воспитательные Учреждения — места, в которых образование и воспитание зачастую не так важны, как любовь к Родине. Оказалось, что малышка без запинки может рассказать весь гимн Восточно-Российской Республики, и это при том, что сам Павловский порой забывает разные части куплетов. В детском отделении вместе с Таней было ещё пять групп детей. За ними ухаживали три нянечки плотной комплекции, что часто забывали о детях вовсе, играя в карты и покуривая сигареты прямо в узких коридорах Учреждения.       Павловский, усадив болтающую малышку рядом, расправлял свой диван. Время уже как два часа от полуночи. Несмотря на интерес и любопытство говорить с Таней до самого утра, узнавать больше и размышлять о том, что им двоим делать дальше, металлург уговорил малышку лечь спать, уступив, кстати, своё место. Самому мужчине всё ещё завтра на работу, а ребёнок за день пережил достаточно, чтобы, сидя на всё той же табуретке, зевать и тереть уголки глаз.       Малышка несмело сняла грязное платье, отдав его Михаилу, ведь тот настоял его постирать и заштопать, и залезла под одеяло едва ли не с макушкой, кутаясь в маленький тёплый кокон. Мужчина даже с лёгкой улыбкой понаблюдал за плюшевой маленькой гусеничкой на диване, прошептавшей ему «Спокойной ночи, дядя Миша». Стирка детской одёжки была трепетным и новым делом. Естественно, она отличалась от однотипных серых футболок и рубашек самого металлурга. Милое синее платье с какими-то розовыми узорами в виде бабочек на потрёпанном подоле, помогали представить, каким красивым было это платье до того, как Таня сбежала от НЗД. Наверное, оно у неё одно, вот и решилась в мороз бежать так просто.       Увы, уснуть не вышло никакими усилиями. И даже не от того, что в бока упирались ручки твёрдого кресла, а от того, что на диване вот уже пару часов спокойно сопел маленький человек. Павловский, сложив руки на груди, задумчиво осматривал светло-голубую предрассветную комнату и медленно собирал свои мысли в один пазл, надеясь, что хоть так поймёт, насколько его привычная жизнь с этого момента изменится.