Прожектор

      Очередная дрожь пробегает по рукам и ногам, когда приходится открыть глаза утром среды. Прожектор воззрился на металлурга сквозь отодвинутую штору и тюль. Снова это неприятное липкое ощущение внимания, досмотра по всем карманам до носков и нательной майки. Павловский не мог не зайтись дрожью в плечах от холодного страха: он заснул, свесив голову к груди, вот прямо здесь на кресле посреди комнаты. Стоило скорее подняться на ноги, протереть лицо, чтобы создать видимость бодрости перед молчаливым наблюдателем и надеяться, на то, что уснуть не в кровати — недостаточный повод вызывать к нему НЗД с допросом: «Где был? Что делал?» Прожектор пялится долго. Дольше, чем обычно при ежедневном осмотре, заставляя замершего Михаила щуриться от жёлтого света, бьющего прямо в лицо. Мужчина в одном спальном стоял посреди комнаты, освещённой ярким жёлтым оттенком так, что от окна образовался чёткий контур на деревянных половицах. Павловский смотрел в ответ. Просто так, боясь пошевелиться, ведь рядом в гнезде из одеяла на кровати лежал ребёнок. На секунду показалось, что прожектор медленно сомкнул железные веки, моргнув. Павловский чертыхнулся и отвернул лицо от света, который наконец-то снова медленно пополз дальше по кругу.       В комнате снова стало темно. В глазах всё ещё недолго плясали пятна от долгого взаимного всматривания в свет. Металлург потёр их и осмотрелся, после всё же ещё на ощупь ища свои вещи. В процессе натягивания брюк голову заполнили тяжёлые мысли о том, что делать им с Таней дальше. Малышка хоть и была достаточно смелой, чтобы сбежать, но остаться в незнакомом доме совершенно одной на долгие часы, скорее всего будет боязно.       Собирался Михаил слишком медленно. За раздумьями он совсем потерял настроение, однако, готовил вслепую завтрак не для себя. Времени поесть не остаётся, когда движения заторможены, как кисель, а глаза то и дело замирают в одной точке, разглядывая пыль. Зато завтрак достанется ребёнку. Самое время было осторожно потрясти девочку за плечи, тихо позвать, чтобы разбудить.       Танечка выползает из-под одеяловых объятий и зевает, садясь на кровати. Ребёнок кивает на торопливые объяснения, куда пропадает Павловский на весь день, что он обязательно вернётся вечером, где ждёт завтрак и почему ей самой не стоит выходить из дома. Взгляд трогательных глаз прояснился только тогда, когда Миша попросил быть очень осторожной и остерегаться окон. Если жёлтый свет коснётся её, то навряд ли они снова увидятся. Малышка кивнула, серьёзно сжав губки. Вероятно, она знала, что прожектора опасны не только для таких маленьких, как она.       Миша натянул на уголки губ улыбку и поднялся, закрывая шторы, а после и входную дверь. Из-за всех переменных в привычном режиме утра Павловского, он едва не опоздал на электричку. Пришлось даже пробежаться по перрону, поглядывая на вокзальные часы.       Электричка — само по себе место важное, хоть и промежуточное между домом и работой. Каждый раз оно является местом тягостных раздумий и неглубокой дремоты. И даже сейчас, когда мужчина в спокойствии присел на одну из лавок, он вновь погрузился в то самое состояние постоянных шебуршащих мыслей. Конечно, все они пищали что-то о Танечке. Спасать? Отдать? Искать маму? Вернуть обратно? Оставить себе? А зачем? А как воспитывать?       От последней мысли лицо металлурга исказилось странным выражением губ и бровей. Легко сказать — воспитывать! Он ей не то, что не отец, он едва ли друг. Конечно, о воспитании детей, особенно маленьких девочек, Павловский знал ровно столько же, сколько о космосе. И именно поэтому эта мысль ушла слишком быстро. Он даже не стал искать хоть какие-то варианты развития этой задумки. Более реальным ему показалось поискать добрые руки. Как те, что в своё время помогли ему самому. Неужели в городе не осталось ни одной подобной его приёмной матери женщины, что мечтала бы под угрозой закона воспитать своего ребёнка?       Кивнув своим мыслям, Павловский решил, во что бы то ни стало найти малышке семью. Отчего-то металлург совершенно был уверен, что родной матери Таня будет совершенно не нужна. Во время Новой Воспитательной Политики молодые женщины с особой страстью верили новому порядку и едва ли не заставляли забирать своих детей в Специальные Воспитательные Учреждения. Смотреть на это было дико до какой-то поры. Потом, это внезапно стало нормальным, всегда безоговорочно поощрялось и по итогу вошло в привычный ход вещей так же, как и прожектора. Но хотелось бесконечно верить в то, что не все приняли это как должное.       Работа шла сегодня медленно. Павловский даже думал, что это ему просто кажется, он просто не выспался. Но руки действительно передвигались по станку так, словно разгребали плотное желе. Ему не хотелось думать слишком много, чтобы не забыться на весь день, как в прошлый раз. Однако, что-то явно он удерживал в сознании с трудом. Лёшка, который прибегал раз в полчаса то и дело хлопал его по плечу, рассказывал как дела у другого цеха и всё спрашивал у Павловского что-то. В ответ мужчина неоднозначно кивал, мычал, кряхтел, угукал. Пареньку этого было достаточно, чтобы удостовериться, что его слушают и продолжал.       В обеденный перерыв Павловский слегка очнулся, придумав подсесть к женскому кружку. Работниц было немного, все они были одиноки и некрасивы, тучны и басисты. Совсем не похожи ни на столичных леди, ни на юных работниц социальной службы. Миша невольно сравнивал этих женщин с журналисткой Машей…       — Михаил Александрович, вы к нам? Садитесь-садитесь, да. — Загалдели женщины, слегка подвинувшись на лавке и продолжив разговор. Мужчина присел, надкусывая безвкусное яблоко. Он надеялся поговорить с коллегами о том, что волновало его вот уж как второй день, но вставить слово меж обсуждений масла для смазки клапанов удавалось с трудом.       — Ой, девочки, да конечно наш лучше! Вот у Западной Республики вообще всё не как у людей. Вроде русские, вроде европейцы, а своего ничего нет! Масло то же, закупили мы как-то партию, а она как вода с виду! — возмутилась рыжая в комбинезоне.       — Да-да, у них вообще там всё по-свойски. Торгуют они со всеми подряд… и замужние женщины у них с мужьями вместе живут. И детей они сами помногу воспитывают. Дурость, я считаю. Никакого целомудрия! — Выступила басистая барышня на железной бочке.       — Во-во, а государство у них ни черта для людей не делает. Как живут вообще! В Европу наверняка ездят, каждый раз, когда мебель купить приспичит, — кивнула тёмненькая, уперев свои огромные кулаки в колени.       — Простите, что вы сказали? — осторожно вклинился Павловский. — Что-то про детей?       — Женщины разом глянули на мужчину.       — Ну да. Думают там, что матери лучше государства знают. Вот и сидят по домам в декретах да отпусках. Не работает никто из женщин. Детей зато орава целая. Зачем спрашивается.       — И что, и отцы тоже? — Павловский заинтересованно моргнул.       — Вроде того.— Кажется, даже такая внушительная женщина стушевалась теме разговора, пожав крупными плечами и отведя взгляд.       — А вы… вы все хотели бы ребёнка сами так сказать…— Миша поздно подумал о том, что эта тема может быть подозрительной. Работницы притихли и нахмурились, потупив взгляд в пол и на руки. С минуту все что-то затараторили, отмахнувшись руками, и начали расходиться.       — Некогда мне глупостями заниматься.       — И не моё это. Не люблю я детей.       — Попробовала бы, да нельзя. И мужа нет, и квартиры своей.       Павловский тихо вздохнул, оставшись сидеть в одиночестве на лавке. Удивительно было понять, что ни одна из этих работниц не ответила желанием хотя бы иметь детей. Миша опустил голову, услышав свисток окончания обеда. Мысли по поиску семьи для Тани омрачились пониманием, что найти кого-то, хоть немного участливого будет слишком тяжело.       Возвращения домой Павловский ждал нетерпеливо: то постукивая ногой по полу, то поочерёдно снимая то одну, то другую варежку, он ждал. Мысленно он был уже далеко от станка, думал о том, что Таня наверняка проголодалась, что надо бы прибраться и устроить две кровати, предложить девочке свой план и те прочие мелочи, которые пришли в голову за целый день. Снова свисток и Павловский одним из первых выходит на улицу, привычно глубоко вдыхая холодный воздух и спеша к перрону.       По пути домой Павловский завернул к ларьку. Он брал здесь что-то крайне редко, однако, вывалив из кармана несколько монет разного номинала, он забрал два треугольных пакета молока и буханку хлеба. В столовую сегодня спускаться он не собирался. Получив сдачу от скучающего продавца за тонким стеклом, Миша поправляет воротник шинели и спешит перебраться через сугроб к дому.       Поворот ключа в замочной скважине отвлекает Таню от импровизированных игрушек, и она спешит спрятаться за стенкой комнаты, едва выглядывая в коридор. Но малышка улыбается, завидев в коридоре знакомого.       — Дядя Миша! — негромко радуется девочка. — Вернулся!       Павловский не может не удивиться и не улыбнуться, когда крохотные руки осторожно и некрепко обхватывают его ноги в объятия. Наверняка малышке было скучно и одиноко весь день провести взаперти, где даже нет игрушек. Несмотря на это, было видно, что Таня нашла, чем заняться. На ней вновь было платье, уже чистое, хоть и до сих пор рваное. На полу были разложены какие-то блестящие пуговицы и пустой цветочный горшок. Только ребёнку понятно, что это за игра такая, поэтому мужчина не вникал. Было чисто. Даже диван был по-своему заправлен.       Павловский тихо похвалил ребёнка, осторожно касаясь русой макушки, поглаживая. Девочка осталась довольна, отстранившись и сложив руки за спиной.       — Ты на работе был, да? Долго… Тут столько раз жёлтый свет был! Я пряталась в шкафу. Там ку-уча всего, дядя Миша! — Таня прошагала вместе с Павловским на кухню, где тот разобрал тонкий пакет.       — Пряталась? Это хорошо. А шкаф этот грязный. Ну, давай почищу, что ли? Отличное убежище, однако. — Миша задумчиво посмотрел на ребёнка, слегка улыбнулся и открыл холодильник. Нехитрый ужин был готов совсем скоро. Таня тихонько призналась, что правда очень проголодалась за день. Это не могло не вогнать металлурга в краску. Вчера вечером у него совсем не было возможности даже задуматься об этом. Мужчина хмыкнул, скривив губу вверх. Забавно было допускать мысль о том, что сейчас ему действительно хочется помогать малышке, дать освоиться, ведь до тех пор, пока новая семья не найдётся, ей придётся жить здесь, спать на диване, прятаться от прожектора в шкафу и ждать мужчину с работы.       Всю следующую неделю они привыкали друг к другу. Таня не была прихотливой, это Павловский пытался угодить самому себе. Мужчина первые дни пребывал в растерянности, а девочка в постоянном смущении. Они часто и подолгу молчали, объясняясь либо жестами, либо просто указывая на то, что им необходимо. Говорили почти шёпотом, будто соседи ежеминутно подслушивают сквозь стену стетоскопом. Таня долго держалась на достаточной дистанции, не подходила близко, часто отстранялась. Павловский плохо подбирал для неё слова. Конечно, он видел, что малышка отнюдь не глупа, но мужчина понятия не имел, какие из его слов она поймёт, а какие нет. Привыкать к новой жизни в быту было несложно. Несложно было устроить новую постель, пересобрав диван так, что можно было разложить его старые механизмы в нечто чуть более широкое и делящееся ровно надвое. Несложно было привыкнуть к тому, что готовить мужчине пришлось чаще. Обычно забывающий даже позавтракать металлург теперь всегда искал что-то, что можно оставить Тане, стащить с обеденного перерыва на работе или приготовить заранее. Он хоть и не кулинар, но Таня с улыбкой стояла рядом за лёгкой помощью и прощала дяде Мише комочки в каше. Сложно было вовсе не это.       Сложно было теперь на работе. Металлург выяснил, что вполне автономно от собственных мыслей может выполнять работу, однако, крайне часто его очень тянуло домой. Обеденный перерыв перестал быть внезапным событием. Теперь мужчина ждал его, как знак того, что рабочий день уже наполовину пройдён и скоро он снова сможет быть дома рядом со своим маленьким пришельцем.       Сложно было привыкнуть к тому, что по приходе домой тебя встречает лёгкий топот, улыбка, а позднее ещё и лёгкие объятия, на которые Павловский тоже учился отвечать, осторожно присаживаясь на одно колено и обнимая детские плечи. Сложно было научиться заплетать косички. О да, малышка упрашивала долго, а потом тихо ойкала на табурете, пока Миша с самым серьёзным выражением лица пытался разобраться в технологии переплетения прядей таким образом, чтобы получался не узел. И наконец, сложно было осознать, что Мише чертовски не хватает опыта и знаний о заботе, воспитании и общения с детьми. Самое обидное — поговорить об этом тоже не с кем. Нельзя вообще заикаться о том, что тебе что-то нужно для детей. Сразу покрутят пальцем у виска и вызовут треклятых НЗД-шников.       Знания — ресурс, который добывается точно так же, как и любой другой, с поправкой лишь на то, что ты пихаешь это не в мешок, а в свою маленькую голову. Поэтому любой разговор может быть источником важного сейчас ресурса. Однако, мало кто на сегодняшний день вот так открыто обсуждает детей. О них если и вспоминают, то редко задерживаются на этой теме дольше пары фраз, отмахиваясь после с лёгкой брезгливостью. Поэтому, долго Павловский не подслушивал, темы не заводил, а решил посетить любопытное, поросшее паутиной заведение — библиотеку.       Библиотека — странное место. Книжные полки не забиты этими самыми книгами до состояния, когда под их весом прогибаются полки. По стеллажам развешаны плакаты очень давней пропаганды. Читальный зал зачастую пуст, а сам библиотекарь перед тремя карточками посетителей покрылся слоем пыли. Лампы перестали светить достаточно ярко, чтобы безопасно для зрения читать даже журналы с большим шрифтом. И тишина такая, что слышно, как ветерок из открытого окна блуждает между немногочисленных стеллажей.       Павловский даже стушевался, подобрался весь. Не было видно кого-то ещё, кроме его самого и мумии библиотекаря. Стоило ли приходить? Главное, чтобы никто не заметил, что ищет здесь мужчина грубоватого вида. Такие как он обычно берут не художественную литературу, какой, к слову, осталось совсем мало, а выбирают скучную серую пропаганду в нескольких томах и читают её за один день.       Сняв шинель, Миша проскальзывает мимо дремлющего библиотекаря прямо к одному из стеллажей, ища быстрым взглядом что-то, что хоть немного с виду напоминало книгу о родительстве для чайников. Тройка стеллажей оказалась наполнена разного рода литературным мусором, к которому не захотелось даже прикасаться, не то что вчитываться в слипшиеся страницы. Как правило, такие книги всегда остаются новыми. Самые потрёпанные же — художественные — стояли чуть дальше. Были здесь руководства по домоводству, шитью, вождению и видам стрелкового оружия. Заметки какого-то там учёного о том, что скоро Солнце упадёт на Землю, несколько томов военного дела, как для каких-нибудь королей и две книги по кулинарии… Ничего из этого Павловскому в действительности не подходило. Он было уже отчаялся, собирался уходить и продолжать вслепую вести записки о том, как делать для Тани лучше, как у самого выхода запнулся взглядом о полку книг, приносимых самими посетителями библиотеки. Тут Миша даже с удивлением обнаружил классику, какие-то стихи и в самом углу детские журналы. В самом деле! Тонкие, почти незаметные, с яркими картинками. Металлург обернулся, отмечая, что библиотекарь даже не открыл глаза. Мужчина достал с полки три плотных журнала, и на пол вслед за ними едва не вывалилась тонкая книжонка. Павловский изловчился поймать её прежде, чем та издала ненужный грохот.       «Уход за детьми с пелёнок до совершеннолетия», — прочитал мужчина, после опустив взгляд на пометку «читать одиноким мамочкам». Павловский хмыкнул. Он действительно смахивает на мать-одиночку, особенно если сбреет щетину. Кажется, он нашел что искал. Но идти оформлять это мужчина побоялся. Библиотекарь пусть и сонная муха, но навряд ли он вообще знает, что хранит такие журналы. Поэтому, металлург быстро выскользнул в коридор, выдохнув. Однако воздух в лёгких бы ему понадобился в эту самую секунду. Из читального зала с микрофоном в руке вышла его милая знакомая — Маша.