Прожектор

      Мария остановилась в тот же момент, даже не отпустив придерживаемую дверь. Оба удивлённо моргнули друг на друга, однако, лицо девушки моментально осветила улыбка, разгладив до того имевшуюся нервную морщину чуть выше переносицы.       — О, это вы, Михаил? Здравствуйте! — Девушка сделала несколько шагов в сторону, встав ровненько, как статуэтка. Её редкие ресницы скоро затрепетали, а губы растянулись в той самой запомнившейся металлургу улыбке. Она сложила тоненькие пальчики на своём микрофоне, за которым с самой двери по полу тянулся шнур.       — Мария? — Павловский удивлённо вскинул брови, вытягивая и без того овальное лицо, а после расползаясь в до того довольной улыбке, что можно было подумать, что он смотрит на новогодний подарок. — Вот так встреча…— отозвался металлург, спрятав журналы за спину, немного кивая. Несмотря на то удивление, которое успело смешаться с лёгкой радостью встречи, он совсем не хотел, чтобы взгляд журналистки упал на запретную литературу.       — Рада видеть вас здесь. Читаете? — Девушка коротко кивнула носом за спину мужчины. Конечно, яркая обложка всё же успела привлечь её суетливое внимание. Павловский моментально растерялся, едва не вытянув руку обратно к груди. Скрыть не вышло, а это внушало лёгкую панику.       — Да. Взял вот по механике журнал. Думаю квалификацию повышать, знаете… — Мужчина неловко скрыл свою ложь пожиманием плеч.       — Приятно видеть посетителей в таком нелюдном месте… — Маша слегка потупила взгляд, но всё заглядывала мужчине за спину. — …Мы уже несколько часов тут пишем, а их, приходящих раз в полчаса, по пальцам пересчитать можно. Уж и не знаю, что делать. Может, подскажете?       Павловский неоднозначно пожал плечами и даже слегка сжался, смущаясь без ответа. Он хотел отстраниться, сомкнуться, поскорее затолкать журналы и книгу за пазуху и бегом, не оборачиваясь, несмотря на эту случайную встречу с Машей, бежать скорее домой, чтобы ничто не засекло его приход сюда. Металлург немного попятился. Маша тихо и коротко втянула воздух крохотным носом и сделала лёгкий шаг вперёд, покручивая в руках шапочку микрофона. Её лицо вмиг отразило сразу несколько эмоций: от подозрения до изумления, а после и азарта. Она снова попыталась вытянуть из мужчины хотя бы немного слов, уже не убирая искрящегося взгляда с изгиба чужих рук.       — Тут мероприятие воспитательно-патриотическое будет. В субботу, да-да. Кинофильмы показывать будут. Придёте?       Павловский неоднозначно пожал плечами и даже слегка сжался, смущаясь без ответа. Он совершенно не был уверен, что ближайшее время вообще хочет быть слишком далеко от дома. Мало ли что может случиться с Таней? Маша, не получив ответа, опустила уголки улыбки. Взгляд её остреньких любопытных глаз смягчился, поднялся на лицо металлурга, брови изогнулись в трогательном выражении.       — Вы в порядке, товарищ Павловский? — Уже тише спросила она, смотря мужчине в лицо, едва наклонив голову вбок. Тот глянул на неё озадаченно, едва нахмурив брови.       За спиной он крепче сжал меж пальцев некачественный картон.       — А что, по-вашему, со мной не так?       — Кажется, ваши книги говорят о том, что у вас проблемы. Михаил вздрогнул, глядя на Машу не моргая. Он вмиг покрылся жаром, холодом, влагой, а после невероятной сушью, заставившей кожу будто чесаться от соприкосновения с ней ткани одежды. Лицо побледнело, из горла донёсся сдавленный хрип, не похожий вовсе на человеческую речь. Мужчина сделал несколько малых и торопливых шагов назад, плотнее прижимая к собственной спине журналы, в надежде, что те хоть как-то спасут его от рук НЗД.       Маша оглянулась назад, отложила микрофон на ближайший стеллаж и подошла ближе, говоря и вовсе шёпотом:       — Успокойтесь, Миша. Мне есть, что вам сказать.       — Маша, Машенька, вы не так поняли! — поспешил наконец откреститься Павловский, взмахнув журналом у груди. Он поторопился было сказать ещё что-нибудь, что, во всяком случае, не спасло бы его от уже неминуемого, но журналистка, заволновавшись, приставила палец к собственным губам.       — Тише. Спрячьте это скорей. — Девушка спешно кивнула на журналы. — Да успокойтесь же… Идёмте за мной, сюда.       Сунув литературную контрабанду во внутренний карман шинели, Павловский нервно зашагал вслед за потянувшей его в сторону Марией. Та определённо взволнованно сжимала чужую ладонь, уводя металлурга в дальний угол, подальше не только от открытых дверей, но и подальше от света. Мужчина едва держал лицо в приличном выражении. В глубине души он уже готовился к тому, что журналистка ведёт его к телефону, как раз, чтобы вызвать Надзирателей Дисциплины, сдать с поличным, а после отвести на расстрел, обвиняя громко по радио: «Пойман предатель нашей великой Родины, по статье ***, пункту *** Михаил Александрович Павловский, за сокрытие от государства малолетних, воспитание опасного для общества человека, препятствие установлению в стране единого уровня образования и осведомлённости её историей для нового поколения!». Другие тезисы, скорее всего, тоже были бы пришиты к его делу белыми нитками. Павловский даже пожалел, что в этот момент не имел силы в ногах развернуться и убежать. Смирение быстро охладило его стремление бежать. Он глухо шагал в конец коридора, обгоняемый стуком каблучков.       Однако, остановившись, мужчина не заметил на лице своей повернувшейся спутницы ни злости, ни обличения. Мария была задумчива, брови её не поменяли своего положения, став разве что ещё более трогательными. Губы журналистка нервно покусывала, съедая остатки бежевой помады. Руки её накрыли крупную ладонь Павловского так, как до этого она держала микрофон: одна сбоку, другая поверх. И не было в этой милой женщине той злорадности, какая бывает, когда враг твой поражён окончательно собственной глупостью. Она подняла взгляд на чужое лицо, начиная совсем-совсем шёпотом:       — Откуда у вас эти книги, Мишенька?       — Здесь взял. Я не посмотрел на обложку, простите! — Попытки оправданий бросать не стоило.       — Не должно быть здесь этих книг. — Девушка задумчиво закусила губу. — Плохо, что они оказались у вас в руках.       Павловский поправил ворот шинели, опуская глаза в пол и медленно кивая. Сложно сопротивляться и лгать, когда уже уверен в том, что ждёт тебя дальше. Маша торопливо погладила обнимаемую ладонь.       — Где же вы нашли детей, Миша? Всем ведь известно, что Воспитательные Учреждения так далеко.       — Она бежала, — глухо ответил металлург, с трудом подбирая слова, — я спас. Я честное слово, не хотел, Маша! Пощадите, прошу! Я честный труженик уже больше десятка лет! Мне никак нельзя к НЗД, понимаете? — Мужчина с трудом держал нужный уровень громкости голоса, слегка дрожа сжимаемой рукой.       Маша вытянула личико. Удивительно было чувствовать от неё такое участие. Такие девушки зачастую были настолько привержены закону, что сомнений в том, что Маша сдаст эту тайну, просто не было. Однако, именно в этот момент журналистка выглядела, как самый надёжный союзник посреди поля боя.       — Как же, вы подумали, я кому-то скажу? — Девушка вздохнула на лёгкий кивок, — Разумеется, так сделает любой здешний, даже самый пропащий гражданин, но я — никогда, Мишенька.       — Простите? — Павловский на время забыл собственный страх, поднял голову и посмотрел в почти искренние глаза журналистки. Мужчина действительно чувствовал себя пойманным в плен солдатом. А тут, несмотря на отчаяние, появляется мнимая надежда на спасение вражеским предателем. Журналистка оглянулась по сторонам так, если бы вместо стен по бокам ответвлялись оживлённые коридоры и её совершенно негромкий разговор могли бы услышать.       — У нас с вами одна тайна на двоих, верите? — Девушка начала шептать ещё тише, — как хорошо, что вы попались на глаза мне, а не кому-либо другому. Вы, кажется, счастливчик. — Маша слегка улыбнулась, а вот металлург всё молчал, не меняя лица. Журналистка глянула в начало коридора, не идёт ли кто, а после продолжила:       — Миша, я могу вам помочь. — Павловский глянул на Машу так, если бы та сейчас светилась, как ангел. — Я уже три года помогаю тем, кому удалось сбежать из Учреждений.       Павловский едва ли осознал, что Мария говорит это всерьёз. Навряд ли о таких вещах шутят. Сердце, что до того часто отбивало чечётку о грудь, медленно успокоилось, а после снова затрепетало радостным чувством. Мужчина было разомкнул губы, чтобы задать вопрос, но выбрать один из сотни вертящихся на языке было крайне сложно. Маша снова остановила его, продолжая:       — Каждое утро я читаю сводку поступивших на содержание. И каждое утро делаю заметки тех, кто сбежал. Озвучивать это запрещено. — Девушка тревожно сжала чужую руку. — Вы бы знали, как это противно! По моему голосу, конечно, непонятно, но я знаю, что вы слушаете все новости и не могли хоть раз не услышать ту интонацию, с которой я проглатываю эти цифры.       — Подождите, мне казалось, вы работали в Детских Учреждениях, — вставил Павловский, всё же прислушавшись к тени недоверия чужим словам. — Мне казалось, вы только рады, что цифры всё больше и больше. Мария отвернула личико, прикрыв глаза и сведя брови к переносице       — Приходится. Сами знаете, закон есть закон. Меня направляют, как общественного работника и приходится отыгрывать такую же жестокость, как у остальных. Я не смею ослушаться и подставить нас всех.       — «Вас всех»? — не понял Павловский.       — По всей стране работают такие как я или вы. Нет, на оппозицию это похоже крайне отдалённо. У нас нет названия, нет лидера, нет своей программы. Абсолютно всех участников я даже не знаю по именам. Мы спасаем детей, которым удалось сбежать самостоятельно, по халатности нянечек, или с рук нашего человека, потом направляем их в добрые руки, или за границу, если на то есть время и ресурс. — Маша перевела дух. Кажется, она была крайне взволнована. — Спасти всех невозможно. Труднее всего с малышами. Только у подростков есть шанс удачно сбежать незадолго до возраста совершеннолетия, чтобы обойти закон, но вы же понимаете, что к тому моменту они уже впитали в себя всю гниль, что вкладывают там в головы?       Павловский коротко кивнул, с трудом представляя, что же приходится видеть, терпеть и переживать участникам этих спасательных групп. Наверняка, они — чей-то шанс вырасти человеком. Но сколько же этих самых участников? Стоит надеяться, что хотя бы три десятка на всю страну.       — Если нас направляют в детские Учреждения по работе, — продолжила Маша, отпуская наконец ладонь мужчины, — то наша задача узнать всё о конкретном месте, все щели, перерывы и пристрастия нянь к алкоголю, чтобы уловить шанс спасти столько, сколько возможно. Иногда это десяток или больше, а иногда и пяти не наберётся. — Журналистка сложила руки на груди и серьёзно осмотрела чужое лицо. — Понимаете, Миша, почему та, кого вы нашли, важна для меня, и почему сдавать вас НЗД не в моих интересах?       Павловский смотрел на журналистку в глубокой задумчивости. В миг юная светлая улыбчивая и жизнерадостная журналистка перед ним перевоплотилась в серьёзного борца с той системой, что подрывала большинство материнских сердец, заставляла самого Павловского дрожать от страха, и, наконец, заставила Таню сбежать. Мария выглядела как человек переживший отчаяние. Наверняка, и ей не удавалось спасать всех. Может кто-то так и не дожил до свободы. Металлург задумчиво смотрел на чужие острые плечи. Навряд ли металлург мог бы найти человека в ближайшем своём окружении, кто мог бы помочь Тане так, как это может Маша.       — Мне нужна ваша помощь, — признал Павловский.       — Я знаю, — кивнула журналистка, задумчиво глядя на пол. — Где она сейчас?       — У меня дома. Я могу ждать вас сегодня вечером.       — Во сколько ваш прожектор?       — Восемь тридцать.       — Я приду в семь. Здесь нам говорить больше нельзя. Скорее, вам нужно домой. Так они и разошлись, обменявшись лишь адресом. Павловский, как можно скорее добрался до дома, не обращая внимание на то, что практически неприлично бежал по тротуару, привлекая к себе лишние взгляды. Он впервые был так рад опуститься на колени в коридоре и первым покрепче обнять удивлённую Таню. Малышка, едва осмелевшая в присутствии металлурга, сейчас растерялась, пытаясь крепче обнять малюсенькими ручками крепкие плечи. Девочка удивлённо хлопала ресницами, бегала глазками по чужой спине и молчаливо поджимала губки, не решаясь спросить, почему объятия длятся так долго. Михаил осторожно взял ребёнка на руки, отстранившись, чтобы смотреть в нежное личико.       — Кажется, я нашёл ту, что сможет тебе помочь. — Павловский выдохнул с полуулыбкой.       — Маму? — восхищённо вздохнула Таня.       — Нет, но она может помочь найти её. А может быть поможет ещё чем-то… — тут Павловский задумался, тихо дополняя: — Ты извини меня. Я не могу заменить тебе маму. К тому же, мы оба в опасности. А Маша эта, она помогает маленьким, таким как ты. Поможет и нам с тобой.       Ребёнок вновь оказался на полу. Малышка закусила губку и медленно кивнула, глядя на пол. Наверняка грустно осознавать каждый день то, что спасение ничуть не приближается. Хорошо, если оно вовсе не двигается ни в одну из сторон, а то оно вполне может и отдаляться всё дальше и дальше, убивая последнюю надежду. Пока Тане везло.       Павловский привычно плотнее зашторил окно. После появления Тани его дом стал крохотной крепостью. Окна закрыты почти всегда, кроме тех моментов дня, когда прожектор доползает до их стороны дома. Было бы крайне подозрительно вовсе не пускать жёлтый свет в квартиру. Миша показал Тане часы. Большой настенный циферблат без цифр поначалу был совершенно непонятен малышке, но металлург пририсовал на нём несколько чёрточек через каждые два с половиной часа, тем самым отмечая приход жёлтого глаза. В такие моменты Таня забиралась в тот самый шкаф, отмытый и разобранный. Там, сидя на стопке коробок, малышка придерживала дверь, следя, как комната медленно загорается золотом, а после возвращается в исходные цвета.       Миша старался сохранять порядок в комнате во многом для того, чтобы прожектор не отмечал постоянное изменение положения предметов, особенно в то время, когда самого мужчины подолгу нет дома. Однако, Тане было разрешено таскать какие-либо вещи, привлёкшие детское воображение для игры, под низкий стол, накрытый пледом с длинными свисающими полами. Там малышка проводила будни. Павловский всё переживал, что той будет скучно, однако, всякий раз заглядывая в эдакий домик, убеждался в обратном. Он даже удивлялся тому, сколько вещей у него есть, и как они все помещаются под крохотной площадью столика.       Приближался вечер. Прожектор прополз отметку в шесть тридцать. Павловский, подперев кулаком щёку, ждал. Таня тихо семенила по комнатам, порой останавливаясь и глядя на Мишу, напряжённо ожидающего прихода их надежды. Больше всего металлург боялся того, что Маша не придёт, а если и придёт, то с отрядом НЗД. Волнение только усиливалось. Мужчина даже успел пожалеть об этой встрече, испугаться чужой открытости и нервозно обдумать последствия. Металлург лишь изредка поднимал взгляд на Танечку, чтобы убедиться, что ничего плохого ещё не успело произойти.       Пробило семь. Павловский лишь на секунду поднял взгляд на часы, расцепив скрещённые крепко пальцы. В дверь наконец-то легонько постучали. Таня мелко вздрогнула, остановившись посреди комнаты. Миша же наконец-то встал, спеша открыть входную дверь. Маша, вопреки напряжённому воображению Павловского, была одна. Укутанная в тёплое пальто и платок, она оглядывалась, с облегчением входя в квартиру.       — Как хорошо, что никого не встретила. — Девушка быстро сняла с волос платок, не нарочно распространяя запах своих духов. Павловский проводил её в комнату, однако, не нашёл взглядом Таню. Та тихонько выглядывала из-за угла кухни. Неудивительно, что чужую незнакомую тётю принимать не хотелось, однако, Таня на удивление быстро привыкала.       Маша остановилась посреди комнаты. Сложив руки в скромной позе, она смотрела на малышку. Та, держась за руку Павловского, смотрела в ответ, выходя из-за стены. Мужчина присел на уровень роста девочки, тихо представляя её журналистке. Маша смотрела ровно, хоть подёргивающаяся бровь не скрывала удивления.       — Действительно, ребёнок, — тихо проговорила девушка.       — Таня, — представилась малышка, сперва подняв взгляд на мужчину, будто убеждаясь в безопасности. Павловский коротко рассказал обрывочную и нечёткую историю ребёнка Маше. Та кивала и иногда сочувствующе изгибала брови. Порой она вставляла пару слов, задавала совсем короткие вопросы, а после молчала. По завершению рассказа Маша присела, сделалась совершенно задумчивой, приставив в журналистской манере согнутый палец к подбородку. Павловский не тревожил её, усадив Таню рядом с собой на крохотную табуретку, ранее совершенно бесполезную, а сейчас ставшую очень удобной для ребёнка.       Вскоре Маша сменила позу и подняла голову, серьёзно глядя на пару перед собой. Она думала, что же, наконец, сказать, как же озвучить свой план так, чтобы её поняли и не сделали непоправимых ошибок. К тому же, в мыслях её было трижды просчитано достаточно вариантов развития этой истории.       — Вариантов немного, хорошие мои, — ласково и грустно начала она. —Тане всего семь лет. Будет невозможно прятать её слишком долго даже в родной семье. Тут Павловский хотел было заикнуться о поиске матери ребёнка, но решил, что рушить надежду присутствующей рядом Тани пока не стоит. Малышка и так сидела до того напряжённо, что горбила крохотные плечи. Маша продолжала:       — Невозможно увезти её далеко, так как в любом конце страны вас найдут и арестуют. За эту статью полагается расстрел, вы знаете… И даже если ты не боишься, Миша, — она перевела взгляд, и голос её стал нежнее, — ты не сможешь жить спокойно до тех пор, пока Таня не подрастёт. Навряд ли ты к этому готов. Права ли я?       Сложно было спорить. К сожалению, любительская тонкая книжонка якобы о воспитании не способна помочь в их условиях. Сложно было бы не вызывать к себе подозрения на месте работы, новом жилище и прочем неизведанном и неизбежном. Сложно, наконец, свыкнуться с мыслью о том, что ты теперь отвечаешь за кого-то, кто непременно нуждается в тебе. Думал ли об этом металлург, когда впустил в свой дом девочку? Разумеется, было не до размышлений о последствиях. Павловский медленно кивнул, глядя на дырку в ковре немигающим взглядом.       — У вас остаётся один вариант, — Маша перевела взгляд на Таню, что нервно теребила подол платья, — бежать в РОКР. До границы тут прилично, однако, не так далеко, как может показаться. Я могу просить помощи у своих людей…       — Бежать? Бросить всё? — Перебил её Павловский, остановив коротким жестом. Мужчина смотрел на журналистку с нечитаемым комком эмоций из гнева и удивления. — Менять шило на мыло слишком неразумно. Металлургу казалось совершенно глупым такое предложение. Он даже не захотел задумываться о том, сколько подобный план имеет минусов. Маша спокойно взглянула на него.       — Зато, там нет закона о Специальных Воспитательных Учреждениях и «новом воспитании». Преследования за сбежавшими из ВРР не ведутся. Считается, что на той земле нет ничего для людской жизни, и те, кто бегут туда — самоубийцы. Однако, наши люди работают там, принимают детей, содержат какое-то время, а после устраивают в приёмные семьи. Дети там живут, Миш, не выживают. — Маша опустила голову, продолжая ещё тише. — Ты бы знал, как бы я хотела сбежать отсюда туда, где могу спокойно завести свою семью, и ей не будет угрожать НЗД или ещё кто похуже… Иметь любящего мужа, здорового ребёнка было когда-то обыденной мечтой. И где-то это сохранилось. А тут что? Мне почти двадцать восемь лет, а я должна быть привязана к работе, как «любой гражданин, любящий свою Родину». — Она спародировала предписываемую правилами интонацию и глубоко вздохнула.       Павловский снова смотрел на Машу так, будто с каждым её словом он влюблялся в ангела. Поэтически разумеется. Она вселяла в него такое вдохновение, такую смесь эмоций, какие мужчина не чувствовал с ранних лет. Влюбился он и в Машины мечты, настолько далёкие от неё. Она знает, что нужна здесь, хотя бы тем детям, которые нуждаются в помощи после Учреждений, а значит, собственные планы придётся откладывать до неопределённого срока.       Дальше продолжали спокойнее. Павловский приобрёл задумчивый вид и то и дело смотрел на Таню, с трудом вникающую в их разговор. Малышка не меньше Маши вдохновляла его на стремления, однако, сейчас всё же приземляла обратно на землю, что оказалось полезно. Мужчину до сих пор не отпускала мысль о том, что у малышки когда-то была родная мать. Не могла она вот просто так кануть в Лету. Павловский частично был готов даже к тому, что из всей информации о настоящей родне найдёт только свидетельства о смерти всех до одного членов семьи. Хотя бы это он хотел найти ради Тани. Малышка заслуживает знать о родных.       Через час они прощались. Таня осталась в комнате на всё той же табуретке, пока Павловский провожал журналистку. Маша сочувствующе рассматривала чужое задумчивое и заметно посеревшее лицо. Металлург явно тягостно размышлял о будущем. Их встреча не дала ему достаточно ответов на вопросы. Завязав шарф, девушка мягко повернулась к Мише. Тот поднял взгляд и, убедившись, что Таня не слышит, прошептал:       — Маша, я не уверен ни в том, что сказала ты, — неформальное обращение мужчина проглотил с трудом, — ни в том, что у меня на уме. Уже неделю я брожу как дурак, всё обещая Тане найти её мать. Я зря так уверенно соврал. Какими силами я собирался сделать это? Это ни то что капля в море или игла в сене, это просто крошка хлеба в космосе! Я не найду её. Это буквально невозможно. Маша взглянула на него озадаченно, после кивая, отводя взгляд.       — Но и бежать ты пока не готов. — заключила она, понимая.       — Абсолютно. Я не намерен бросать попытки найти её семью, но это дело обречено.       — Думай, Мишенька. Ваши жизни в твоих руках. — Маша, расчувствовавшись, обняла мужчину по-женски — за шею, прижавшись щекой к груди. — Я надеюсь, ты найдёшь решение. Переживаю за вас обоих.       Павловский несмело приобнял хрупкие плечи. От этой девушки исходило искреннее тепло и лёгкий запах духов. Она вселяла в металлурга достаточно уверенности, чтобы тот на минуту перестал бояться завтрашнего дня. Он даже не смутился эмоциональным объятиям. Во всяком случае, это ощущалось нужным и правильным. Наконец, журналистка отстранилась.       — Я к вам ещё приду. Запишите мой телефон… вот, не переживайте и держитесь друг за друга. До встречи, Танечка!       Они попрощались. Павловский с косой улыбкой сжал в руках листочек с чужими цифрами.