Глава 11
2 января 2026 г., 01:36
Только начало сентября, а осень уже настойчиво напоминала о себе.
По небу медленно плыли тяжёлые, важные облака. Временами они закрывали солнце, и тогда всё вокруг будто тускнело, окрашивалось в серые, холодные оттенки. Воздух становился плотнее, мысли — тише. Но стоило солнечному лучу снова пробиться сквозь тучи, как мир оживал: цвета возвращались, словно невидимый художник вновь брался за кисть и проводил по замку уверенной, живой линией.
Порывистый ветер сорвался внезапно. Облака ускорили бег, небо потемнело, и первые капли дождя забарабанили по подоконникам. Осень плакала — капризная, упрямая, желающая поскорее вытеснить лето. Птицы притихли, кошка спряталась под кроватью, а замок погрузился в то особое состояние, когда даже в сентябре ощущается настоящая осенняя тоска.
Суббота.
В обычный день многие ученики уже с утра отправились бы в Хогсмид — те, у кого было разрешение. Но погода внесла свои коррективы. Большинство предпочло уют гостиных или шум Большого зала.
Большинство — но не Эвелин Миллер.
Вчера вечером, получив письмо, она перечитывала его снова и снова, пока строки не отпечатались в памяти. Потом уснула, прижимая свиток к груди, будто он мог исчезнуть.
Теперь же, когда замок только начинал просыпаться, Эвелин отчаянно пыталась дотянуться до будильника. Сонная, раздражённая, она тянулась раз за разом, пока в итоге не свалилась с кровати.
— Твою ж мать… — простонала она, раскинувшись звёздочкой на холодном полу.
В комнате царила приятная прохлада, и на миг ей захотелось остаться там, где она есть. Но один взгляд на часы заставил резко сесть.
«Час до ужина… Чёрт.»
Дальше всё происходило быстро. Чемодан был вытащен из-под кровати, первая попавшаяся одежда схвачена, ванная — занята на рекордно короткое время. Эвелин двигалась на автомате, мысли упрямо возвращались к одному и тому же.
К нему.
Приведя себя в порядок, она распустила волосы, задержалась у зеркала чуть дольше, чем обычно, и только потом вышла из спальни. Перед уходом погладила кошку и забрала с постели волшебную палочку.
Коридоры Хогвартса были наполнены приглушённым шумом. Эвелин шла не спеша, наблюдая за дождём за окнами, за группами учеников, за отражениями света на каменных плитах. Пальцы нервно перебирали край рукава, губы были слегка покусаны.
Предвкушение не отпускало.
В Большой зал она вошла спокойно — и тут же встретилась с его взглядом.
Чёрные глаза скользнули по ней медленно, внимательно, без стеснения. От этого взгляда у неё перехватило дыхание.
«Как хищник на добычу…»
Она отвела глаза и села за крайний стол слева — почти пустой. За преподавательским столом были не все: Трелони, Флитвик, Хагрид, Локонс… и Снейп. Остальные, вероятно, подойдут позже.
Еда появилась перед ней почти сразу, но аппетита не было. Эвелин для вида поковырялась в тарелке и вскоре ушла, чувствуя на себе его взгляд до самого выхода.
Она бродила по замку, не замечая времени. Шаг за шагом Эвелин Миллер приближалась к массивной дубовой двери кабинета декана Слизерина, её сердце колотилось в унисон с цоканьем каблуков по каменному полу подземелий. Выходной день в Хогвартсе позволял студентам отбросить строгие мантии, и она выбрала наряд, который подчёркивал каждую изгиб её юного тела: белая плиссированная юбка, едва доходящая до середины бедра, и лёгкий тёмно-зелёный свитер с глубоким V-образным вырезом, маняще обнажавшим ложбинку между упругими грудями. Волнистые светлые локоны каскадом падали на плечи, а в голубых глазах горел вызов.
Она поправила прядь волос и занесла руку, чтобы постучать, но низкий, бархатный голос из-за двери опередил её:
— Войдите.
Эвелин толкнула дверь и шагнула внутрь. Профессор Северус Снейп восседал в своём любимом чёрном кожаном кресле у камина, скрытый за развернутой страницей «Ежедневного пророка». Девушка замерла, жаждая поймать его взгляд — те тёмные, пронизывающие глаза, которые снились ей ночами. Не дожидаясь приглашения, она грациозно приблизилась, ловко подцепила пальчиком край газеты и мягко потянула вниз.
Газета опустилась, и их взгляды встретились. В очах зельевара вспыхнула хищная искра — смесь желания и опасности. Муражки пробежали по коже Эвелин, заставив соски напрячься под тонкой тканью свитера. Они смотрели друг на друга молча, воздух между ними искрился напряжением, пока Снейп не отложил газету и не поднялся с кресла.
Девушка не шелохнулась. Теперь они стояли так близко, что при каждом вздохе её полная грудь касалась его чёрной мантии. Зрительный контакт не прерывался — это была битва воли, где каждый вдох был вызовом.
Наконец, Снейп медленно обошёл её кругом, его шаги были размеренными, почти ленивыми. Расстояние между ними сократилось до минимума; тепло его тела обжигало кожу сквозь одежду. Эвелин прерывисто втянула воздух, и зельевар ухмыльнулся — тонко, хищно.
— Что за вид? — произнёс он бархатным голосом, стоя у неё за спиной. Его дыхание коснулось её шеи, посылая новую волну дрожи.
— Сегодня выходной, профессор. Студенты не обязаны носить форму.
— Тем не менее, это не повод одеваться так вызывающе, мисс Миллер. — Он сделал паузу, обходя её спереди. Его взгляд скользнул вниз, к ложбинке между округлыми грудями, задержавшись там дольше, чем следовало. — Это может привлечь... нежелательное внимание.
Эвелин уловила его взгляд и усмехнулась.
— Странно слышать это именно от вас.
Снейп приподнял бровь, но она уже действовала: ткнула пальцем в его грудь, а потом ладонью толкнула сильнее, заставив декана опуститься обратно в кресло. Не давая опомниться, Эвелин забралась на него сверху, оседлав бёдра. Она нарочно поёрзала, устраиваясь удобнее, и наклонилась ближе, её губы почти касались его.
— Разве вам не нравится? — промурлыкала она, чувствуя, как под ней оживает твёрдый бугорок. Член Снейпа напрягся, упираясь в её промежность сквозь брюки. Лёгкое движение бёдрами — и он стал ещё твёрже, ещё больше.
Зрительный контакт не прерывался. Улыбнувшись, Эвелин начала круговыми движениями тереться о него, её трусики промокли насквозь, оставляя влажный след на его ткани. Она закусила губу, провела пальчиком по его руке, сжимавшей подлокотник с такой силой, что костяшки побелели. Взяв холодную ладонь, она потянула её к своей груди.
Северус коснулся её — даже сквозь свитер он ощутил бешеный стук сердца. Эвелин повела его руку ниже: по плоскому животу, к краю юбки, туда, где жаркая влага уже пропитала кружево. Вся кровь прилила к её киске, пульсируя в ожидании.
Она отпустила его ладонь, и та повисла в воздухе мгновение — прежде чем пальцы профессора легли на неё. Эвелин выдохнула от облегчения. Снейп водил ими вдоль половых губ через тонкое бельё, массируя набухшие складки. Она была такой мокрой, что смазка сочилась повсюду. Тихие стоны срывались с её губ, бёдра дёргались, намекая: больше.
От наслаждения она прикрыла глаза — его прикосновения были нежными, но жгучими, руки уже не казались холодными. Стоны Эвелин становились слаще, громче; дыхание сбивалось, сердце готово было вырваться.
Снейп отодвинул кружево в сторону. Длинный палец скользнул к клитору — лёгкое касание, и она дёрнулась, выгнувшись. Ухмылка тронула его губы. Он провёл по складкам, дразня жаркое лоно, не проникая глубоко — лишь порхая по краю. Ожидание терзало её, но ему это нравилось: каждый всхлип, каждый вздох был музыкой.
Наконец, палец вошёл внутрь — медленно, растягивая узкие стенки. Она приоткрыла рот в беззвучном стоне. Он подвигал им, добавил второй; Эвелин зашипела от лёгкой боли, переходящей в экстаз. Неторопливо трахая её пальцами, Снейп нашёл точку G и начал массировать — ритмично, жёстко. Стоны рвались из её горла всё громче.
Руки Эвелин блуждали: по своей юбке, по свитеру, сжимая груди. Ближе к пику она вцепилась в его мантию, направляла руку, тёрлась набухшим клитором о его ладонь. Выгнувшись, она прижалась плотнее, волосы сверкали в свете камина, глаза потемнели от похоти.
— Близко... очень близко... — шептала она.
Снейп запустил вторую руку в её локоны, сжал шею и притянул к себе. Её тело прильнуло к нему, груди терлись о его грудь, разделённые лишь тканью. Дыхание Эвелин участилось, стоны стали хриплыми.
— Пожалуйста...
Это слово сломало его. Снейп укусил её за шею — резко, оставляя след. Она закричала, стенки влагалища сжались вокруг пальцев в оргазме, пульсируя волнами. Эвелин обмякла на нём, тяжело дыша; он не убирал пальцы, гладил спину свободной рукой, пока она не пришла в себя.
Поднявшись, она встретила его взгляд. Они молча смотрели друг на друга до тех пор, пока девушка не попыталась встать.
— Просто так уйдёшь? — голос Снейпа был хриплым.
— А вы хотите, чтобы я осталась?
Не дожидаясь ответа, Эвелин ухмыльнулась, поправила одежду и вышла, оставив кабинет пропитанным её ароматом. Снейп остался в кресле, возбуждение пульсировало в венах. Этой ночью он не уснёт, вспоминая её локоны, огонь в голубых глазах, ловкие пальцы на своей рубашке. Желание только разгорелось — и завтра она вернётся.
***
Холод коридора ударил в лицо сразу, как только за моей спиной мягко, почти бесшумно закрылась дверь его кабинета. Я не вздрогнула. Не обернулась. Лишь позволила себе сделать несколько шагов вперёд — медленно, нарочно не ускоряясь, будто растягивала этот момент. Я шла так, словно знала наверняка: он всё ещё там. Сидит в кресле. Не двигается. Смотрит в ту точку, где секунду назад была я. Слушает, как мои шаги растворяются в каменных коридорах. Эта мысль грела сильнее любого камина. Я остановилась у высокого окна, положив ладони на холодный каменный подоконник. Камень был ледяным, почти неприятным — и это было кстати. Мне нужно было что-то реальное, что-то ощутимое, чтобы окончательно вернуться в себя. Я медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение, всё ещё дрожащее в теле, начинает оседать. Получилось. Осознание пришло не вспышкой, а тихо, как щелчок замка. Губы сами собой дрогнули в довольной, почти ленивой улыбке. Сердце всё ещё билось быстро, в ушах шумело, пальцы слегка подрагивали, но это был не страх. Нет. Это было ощущение победы — выверенной, аккуратной, продуманной до мелочей. Ты хотел поиграть — ты поиграл, — спокойно подумала я. Но правила выбирала я. Я слишком хорошо помнила ту ночь в Больничном крыле. Помнила не обрывками — целиком, до мельчайших деталей. Как он был близко. Как его голос звучал ниже обычного, тише, опаснее. Как его присутствие окутывало, давило, тянуло к себе — и как он ушёл. Молча. Не оборачиваясь. Оставив меня одну с этим тянущим, злым чувством, будто меня намеренно довели до самого края и просто отпустили руку. Это не забывается. Это откладывается. Ждёт своего часа. Я тогда не кричала. Не требовала объяснений. Не пыталась догнать. Я просто запомнила. И решила, что если когда-нибудь придёт момент — я верну это чувство. Не грубо. Не прямо. А так, чтобы он понял. Чтобы не смог отмахнуться. Чтобы остался с этим наедине. Сегодняшний вечер не был импульсом. Он был ответом. Я шла по коридору, и каждый мой шаг отдавался лёгкой вибрацией внутри. Воздух казался гуще, прохладнее. Факелы вдоль стен отбрасывали длинные тени, и я ловила себя на том, что иду ровно, уверенно, словно ничего не произошло. Лишь пальцы иногда сжимались в кулак — не от сомнений, а от остаточного адреналина. Я видела его. Чувствовала. Он был готов продолжить. И именно поэтому я остановилась первой. Я сама прервала это. Сама отстранилась. Сама вышла за дверь. Ты был готов идти дальше, — отметила я без злорадства, почти спокойно. Но я не дала. Я знала, что оставила его не просто возбуждённым. Я оставила его в одиночестве — с желанием, которому некуда было деться. С мыслями, которые нельзя заглушить работой или холодным разумом. В ярости. В борьбе с собой. В том самом состоянии, в котором он ненавидит себя сильнее всего. И это было… приятно. Я машинально коснулась пальцами своей шеи, будто всё ещё ощущала тепло его ладони, задержавшееся на коже, и тут же убрала руку. Нет. Не сейчас. Не здесь. Мне не нужно было продолжение — пока что. Пусть думает. Пусть злится. Пусть вспоминает каждый мой взгляд, каждую паузу, каждую секунду тишины между нами. Я медленно спускалась по лестнице, считая ступени почти машинально. С каждой из них чувство удовлетворения становилось только чётче, только спокойнее, превращаясь из вспышки в уверенность. Ты ушёл тогда первым, — напомнила я ему мысленно, почти мягко. Сегодня — первой ушла я. И в этом была вся разница. План сработал идеально.***
Дверь закрылась тихо. Слишком тихо. Этот звук не хлопнул, не резанул слух — он просто случился, и именно поэтому оказался невыносимым. Северус не двинулся. Не сразу. Он остался сидеть в кресле, глядя в пустоту перед собой, туда, где ещё мгновение назад была она. Он знал — она ушла намеренно. Он медленно выдохнул, чувствуя, как воздух царапает горло. Руки всё ещё лежали на подлокотниках, пальцы напряжённо сжаты, костяшки побелели. Он заставил себя разжать их — один за другим, словно возвращая контроль над телом через боль. Чёрт. В кабинете было тепло, но ему казалось, что воздух стал плотным, тяжёлым, почти удушающим. Всё вокруг — книги, стол, каменные стены — внезапно оказалось слишком реальным, слишком неподвижным. И на этом фоне особенно отчётливо ощущалось отсутствие. Она прервала это. Не он. Это осознание вспыхнуло резко, как укол. Он не остановил. Не приказал. Не отстранился первым. Он позволил — и именно в этом была его ошибка. Он прикрыл глаза. Перед внутренним взором тут же всплыли обрывки: её взгляд — спокойный, слишком уверенный; пауза перед тем, как она отступила; то, как она выпрямилась, словно уже всё решила. Ни колебаний. Ни просьб. Ни попытки удержать. Она ушла первой. Северус резко поднялся с кресла и сделал несколько шагов по кабинету, почти бесцельно. Его мантия шелестнула о каменный пол. Он остановился у стола, опёрся на него ладонями и склонил голову, глядя в тёмную поверхность дерева. Он был зол. Не на неё. На себя. Он позволил этому зайти слишком далеко. Позволил ей вести. Позволил себе забыть, кто он и где проходит грань. И самое отвратительное — он знал, что в тот момент хотел продолжения. Осознавал это ясно, без оправданий. Она это видела. Она это почувствовала. И воспользовалась. Северус сжал челюсть, ощущая, как внутри поднимается знакомая, холодная ярость — та самая, которую он привык направлять на других, но которая сейчас безошибочно била внутрь. Он прошёлся рукой по лицу, резко, почти грубо, словно пытался стереть остатки ощущения её присутствия. Бесполезно. Кабинет был пропитан ею — не запахом, не чем-то осязаемым, а воспоминанием. Тишиной после её шагов. Тем, как она не обернулась. Он остановился у окна, глядя в темноту за стеклом, но не видел ничего. Мысли возвращались к одному и тому же — к моменту, когда он понял, что инициатива больше не у него. Она оставила его одного. С желанием, которое некуда было деть. С мыслью, от которой нельзя было отмахнуться. — Идиот… — выдохнул он тихо, почти беззвучно. Он ненавидел это чувство. Ненавидел потерю контроля. Ненавидел то, что она сумела развернуть ситуацию так, что теперь именно он будет вспоминать. Прокручивать. Анализировать. Она ушла с победой. А он остался — с последствиями. Но последствия были не только в мыслях. Тело предательски напоминало о себе. Напряжение в штанах не унималось — тяжёлое, пульсирующее, оставленное ею как насмешка. Её прикосновения, её близость, её дыхание у его шеи — всё это разожгло огонь, который она погасила одним движением, уходя. А он остался гореть. Северус сжал кулаки, пытаясь игнорировать давление, но оно нарастало, становясь почти болезненным. Он прошёл к двери, запер её заклинанием — тихо, без слов, одним взмахом. Никто не войдёт. Никто не увидит. Вернувшись к креслу, он опустился в него тяжело, расстёгивая мантию. Пальцы, всё ещё дрожащие от ярости, скользнули ниже, к поясу брюк. Он не хотел этого. Ненавидел необходимость. Но тело требовало разрядки, и разум уже тонул в воспоминаниях. Её губы — такие близкие, что он чувствовал их тепло. Её руки, смелые, настойчивые, скользнувшие по его груди, спускаясь ниже. Тот миг, когда она прижалась к нему бедром, и он ощутил, как она улыбается — уверенно, зная, что делает с ним. Северус расстегнул брюки, освобождая себя. Член стоял твёрдым, горячим, венами набухшим от неутолённого желания. Он обхватил его рукой — грубо, почти наказывая себя за слабость. Дыхание сбилось. Глаза закрылись. В памяти вспыхнула сцена: она на коленях перед ним, её пальцы на его пряжке, взгляд вверх — дерзкий, полный обещаний. Она не сделала этого, но он представил. Представил, как её рот обхватывает головку, горячий и влажный, язык кружит, дразнит. Как она берёт глубже, с жадностью, которую скрывала за спокойствием. Рука двинулась — медленно сначала, сжимая у основания, поднимаясь к вершине. Капля предэякулята смазала пальцы, сделав скольжение легче. Он зарычал тихо, воображая её стоны — те, что она сдерживала, но которые он слышал в её дыхании. Как она бы выгнулась, если бы он схватил её за волосы, направляя ритм, трахая её рот, пока слёзы не выступят на глазах от глубины. Движения ускорились. Он вспомнил её тело — упругое, отзывчивое под его ладонями. Как бы он сорвал с неё одежду, прижал к столу лицом вниз, раздвинул ноги. Вошёл бы резко, без предупреждения, чувствуя, как она сжимается вокруг него, мокрая и горячая. Её крик — смесь боли и наслаждения. Его толчки — жёсткие, доминирующие, возвращающие контроль. — Ты... — прошипел он сквозь зубы, рука летала вверх-вниз, большой палец тёр головку, усиливая давление. Тело напряглось, мышцы живота сводило судорогой. Он представил её оргазм — как она дрожит, кричит его имя, умоляет не останавливаться. А он бы не остановился. Взял бы снова, глубже, пока не наполнит её полностью. Разрядка настигла внезапно — горячие струи спермы выплеснулись на его руку, на брюки, на пол. Волны удовольствия прокатились по телу, заставив выгнуться в кресле. Дыхание вырывалось хрипло, прерывисто. Северус замер, приходя в себя. Руки обмякли. Желание ушло, оставив пустоту — холодную, знакомую. Он медленно выпрямился, расправил плечи, заставляя дыхание стать ровнее. Контроль возвращался — привычно, болезненно, но не полностью. Где-то глубоко внутри оставалась заноза — осознание того, что это ещё не конец. Она сделала ход. И он это понял. А значит, игра только начинается.
