...И здесь нет никакого гейства

— Братан, да успокойся ты. Ты же сам согласился, что мы не геи. Это была просто шутка, вышедшая из-под контроля, — сказал Эпик, наваливаясь на спинку дивана. — Знаю, но, чувак... — Брата-а-ан, — прервал его скелет. Повисла тишина. Вообще, они собирались посмотреть фильм, но Кросс снова начал о произошедшем неделю назад. — Братан, помнишь ты говорил, что если переспишь с мужиком и не кончишь, то убедишься в том, что не гей, — неожиданно прервал тишину Эпик. — Нет... — Не удивительно, ты тогда в хламину был. — А к чему это было? Эпик выпрямился и, серьезно взглянув ему в глазницы, твердым голосом спросил: — Давай переспим? Глазницы Кросса округлились, на лице застыл немой шок. — Чего, блять? — Давай переспим? — просто повторил Эпик и тут же объяснился, — Мы переспим, не получим от этого никакого удовольствия и так мы докажем, что не геи. — Это... «Звучит пиздец как логично», — подумал Кросс. Но... Разве они уже не перешли грань дружбы? Стоит ли заходить еще дальше? Не разрушит ли это их приятельские отношения? Но, если так подумать, это же отличный способ проверить себя на гейство. А другого выхода он не видит... Поколебавшись минуту, Кросс тихо произнес: — Ладно... — Тогда ложись, — сказал Эпик и стянул с себя футболку. — Я не буду снизу, — возмутился скелет. — Мы не будем с проникновением, так, легкий фроттаж. — Чего? — Будем тереться друг о друга, пока не поймем, что это не приносит никакого удовольствия. — Встав, скелет снял себя шорты. — Эм, окей... А не легче тогда просто подрочить друг другу? — Ну, как хочешь. Ложись. Кросс, отвернув голову от голого друга, послушно лег на диван и скрестил руки на груди. — Чего не раздеваешься? — Я не могу так сразу. — Ты как баба, — сказал Эпик и подошел к другу. Не успел Кросс ничего понять, как уже остался без футболки. — Эй! — Да чего ты кричишь, я еще ничего не сделал. — Не раздевай меня. — Ну ты же сам не раздеваешься. — Да я говорю, я не могу так сразу. Тц, ладно, — произнес скелет и, слегка смутившись, рывком снял с себя шорты. Уперевшись взглядом в спинку дивана, Кросс снова скрестил руки на груди. Нависнув над ним, Эпик тихо спросил: — Эй, ты чего, обиделся? — Еще чего, — фыркнул скелет. Касание к щеке. Такое мягкое и непривычное. Монохромный повернул голову к другу. В белых зрачках напротив что-то разгоралось. — Создашь что-нибудь? — тихо спросил Эпик. — Я не могу так сразу... Мне нужно немного времени. — Хорошо, тогда я пока начну. Руки Эпика легли на его ребра. Кросс из-за всех сил стралася издавать ни звука и не смотреть вниз, на грудь друга, на крепкие и, как стоило признать, привлекательные кости. Нет, ему они ничуть не нравятся, но... Взгляд действительно тяжело отвести. Ему ни чуть не нравятся увереные касания на своих ребрах, но все равно становится жарче. Ему ни чуть не нравятся короткие поцелуи на собственных плечах, но дышать становится труднее. Да, Кросс определенно и точно не возбуждается. Эпик не произносит ни звука, лишь изредка тяжело вздыхает. А Кросс медленно теряет связь с реальностью. Он так старается дышать ровно, что уже голова идет кругом. Он так пытается думать о чем-то отвлеченном, но все мысли только о наглых руках, что уже перебрались на бедра. Он из-за всех сил убеждает себя, что ему ни чуть не нравится, но магия все же скапливается в тазу. Эпик даже не смотрит на него. А Кросс не может оторвать взгляд от рук, что так ласково гуляют по его телу. Он не может не выгнуться, когда те залезли под ребра и стали гладить обратную, особо чувствительную сторону ребер. Он не может больше сдерживаться и рвано хватает ртом воздух, желая отдышаться и хоть немного прийти в себя. Эпик не улыбается. А Кроссу волнительно от таких перемен. Он пытается то ли прильнуть к горячим рукам, что хаотично шарятся по его телу, то ли отстранится. Он ерзает, не может лежать на месте. Он поджимает ноги, упираясь коленом в таз друга, когда тот задевает вихрь скапливающейся магии. Эпик вдруг судорожно вздыхает и впивается жадным поцелуем. А Кросс вдруг понимает, что тот тоже не позволяет себе лишнего. Не разрешает себе тяжело дышать. Смотреть на его кости. Думать о происходящем. Боже, они такие одинаковые. И Кросс разрешает себе сдаться. Отпускает творящееся на самотек. Пусть будет то, что будет. А иначе невозможно. Невозможно дышать спокойно, когда руки друга слегка царапают дрожащие бедра. Невозможно не сгорать, когда так грубо покусывают его губы. Невозможно не отдаться чужой страсти. Эпик отстраняется. Дышит так часто и шумно, что тишине не остается места. Смотрит так пылко, что Кросс вот-вот растает. И все продолжает трогать, словно не может насытиться. А потом тот вдруг плавно наклоняется к его шее. И широко лижет кости. Пробует на вкус. Еще раз. В этот раз медленнее, забираясь в щели позвонков. Кроссу остается только откровенно простонать, задрать голову вверх и впиться в лопатки друга. Боже, как же жарко. А потом Эпик кусается. Кросса прошибают мурашки. Его придавливают. Зажимают между диваном и раскалеными костями. Не дают ни вздохнуть, ни шелохнуться, ни подумать. Правильно. Им не нужно останавливаться. Уже слишком поздно. И слишком хорошо. Вновь кусается, вновь лижет и вновь лезет целоваться. Проталкивает ладонь в вихрь магии в тазу, ловит ртом стон друга и проталкивает язык внутрь. Играется. А когда Кросс пытается взять на себя инициативу, молча усмехается и начинает посасывать его язык. Так грубо, что кажется, словно тот его вырвет с корнем. Так страстно, что остается саднящая ранка. Кросс стонет. Больно, но так хорошо. А после отстраняется. Смотрит в пьяные глазницы напротив. И просто старается дышать. Эпик не дает ему возможности прийти в себя и хватается за его магию. И когда Кросс только успел ее создать? В любом случае, им не до этого. Кросс жмурится и нащупывает магию друга. Такую твердую и толстую. Обжигающую, как расплавленный воск. От таких мыслей становится неловко. Неловко даже просто трогать его там. А стыдно стонать. Стонать от уверенных движений на собственной магии. Стонать под ним. Своим лучшим другом. Боже, как они только докатились до такого? Но Кросс не думает, он размашисто двигает рукой по чужой магии. А еще он выгибается, тщетно цепляется за скользкую поверхность дивана и медленно умирает. Не понимает, что происходит. Просто распадается на частицы от такого, как хорошо. Эпик тоже стонет. Прижимается всем телом и просто громко стонет. Он быстро рукой, размазывает сочащуюся смазку и готов умолять друга поторопиться. Однако тот, кажется, уже отправился в нирвану и вряд ли услышит. Но Эпик все же сжимает чужую магию еще сильнее, надеясь достучаться. Не одному же Кроссу получать удовольствие. Получать удовольствие, Боже... Но Эпику не до этого. Он останавливается. Прижимается магией к магии и движет рукой друга по двум стволам. Пытается добиться понимания. И, о хвала всему живому, Кросс отмирает. Движения рваные. Стоны громкие. Голова пуста. Удовольствие отдается в кончики пальцев. И больше ничего не надо. Эпику не нужно многого, чтобы дойти до пика, а Кросс и так на грани. Заканчивают они почти одновременно. Замирают. Пытаются отдышаться и прийти в себя. Что им удается спустя десятки секунд. Эпик вскакивает на колени, хватается за спинку дивана, чтобы не упасть и в ужасе оглядывает беспорядок. Кросс точно в таком же ужасе от осознания, медленно накрывающего его голову. — Спокойно! Никакого гейства, только мужской секс! — то ли отчаянно шутит, то ли просто из-за паники выдает Эпик. Приподнявшись, Кросс в молчаливом ахуе смотрит то на друга, то фиолетовые подтеки на костях. О Боже. Они... Они только что, кажется, переспали. И получи от этого удовольствие. Они, блять, кончили. И Кроссу ничего не остается кроме как лечь и тихо выдать: — Блять.