Мы не хотим быть в его власти

Аляксандр Лашкевич провёл за рулём большую часть своей жизни. Мальчуганом он взбирался с отцом на трактор и катил по чёрным белорусским полям, расстелившимся от его родного села Маленькае с душистой листвой ясеня и ольхи до сизого леска на горизонте. Под присмотром отца Аляксандр, тогда ещё Саша, Сашка, водил трактор МТЗ-80. До совершеннолетия Саша собирал долю с «семейного» бизнеса, записывая доходы от сбора картофеля, ржи, пшеницы и прочих культур; от подработок у бабушек — на посеве, сборе урожая, уходом за скотиной — в компактный чёрный блокнот с гнездом для тоненькой золотистой ручки. В восемнадцать лет Аляксандр вырвался из села в столицу своей Родины. В Минске он истратил былой доход на учёбу, общежитие и скромное питание. Порой он выпивал пару чашек кофе и съедал несчастный бутерброд с кашей за день. Порой недосыпал, потому что учил, зубрил, потому что старался сохранить стипендию и вообще выбиться в люди. Он отказывался от типичных развлечений молодости, противостоя упорству зазывак-друзей и, наверное, немного об этом жалея. Игра, однако, стоила свеч. К четверти века своей жизни из Аляксандра вышел не только водитель сразу трёх категорий (А. Мотоцикл. В. Легковое авто. С. Грузовое авто, трактор, экскаваторный погрузчик), но и хороший бизнесмен. Сам Лашкевич, правда, смеялся и говорил: «Хороший бизнесмен» — нелепое словосочетание, тавтология. Если бы бизнесмен был плохим, он бы не был бизнесменом, если, конечно, под словом «хороший» иметь в виду деловую хватку, а не хитрость и ходьбу по головам». Аляксандр, возбуждённо выставляя пальцы рук, смотрел на любую вещь изнутри. Цепляясь взглядом за одну деталь, он переходил к другой, думал, соображал и в конечном итоге видел всю структуру. Держа в руках картошку, он видел, как засеивали картофелем всё поле. Знал, сколько тонн урожая собрали. Сколько примерно килограмм увезли в тот, другой, третий магазин того же села Маленькае, в соседние сёла и крупные поселения у Минска. Как математик, прикидывал, сколько людей купит картофель, какой процент покупателей приготовит пюре, какой — гарнир с жареным картофелем, какой — драники. Целый картофельный мир, в котором мешался сам корнеплод, деньги от его продаж, деньги от продаж подсолнечного и сливочного масла, заправок, соли, мяса для гарнира и зелени, наконец, целая отрасль Белоруссии, возникали перед глазами молодого человека, стоило ему положить картофелину в ладонь. Родина-его-Белоруссия, будто бы взятая в свободную руку, как мячик-попрыгун, виделась ему частью огромного мира, с которым он спешил наладить контакт, примеряя роль мячика уже на себя. Да, он хотел ВПРЫГНУТЬ в этот мир, он хотел ПОСКАКАТЬ по этому миру, а выпрыгнуть из него… нет, не к лицу человеку его скромных лет рассуждать о естественных причинах ухода как из жизни, так и из бизнеса. С двадцати пяти лет Лашкевич разъезжал от Минска до Мурманска и обратно, с крупнейшими делами в Борисове, Витебске, Петрозаводске и Энгозере, и имел крутой доход как с товара, который развозил на фуре при поддержке отечественного и европейского производителя, так и с граждан соседних стран, для которых выступал и перевозчиком, и переводчиком, и психологом, и рассказчиком, и диктором, и репортёром, и почтальоном, и… и кем только не выступал. Однажды в двадцать шесть лет (мужчина как раз включил радио и, как бонус к своим мыслям, попал на «Младшего лейтенанта» Аллегровой) до Аляксандра начало доходить, что живёт-то он безбедно, работу свою любит, но что-то в его жизни не так. Что-то?! Когда в твоей жизни не так ЧТО-ТО, очевидно, что тебе не хватает КОГО-ТО. Для любого нормального мужчины что-то не так до тех пор, пока он не встретит женщину. Есть те, кто доволен холостяцкой жизнью, направляя её на пиво или здоровую пищу, на футбол или домашнюю библиотеку. Есть те, кто готовит суп в милом фартушке. Есть те, кто тоже водит фуры и не хочет ничего менять. А есть такие, как он, Аляксандр, те, кто хочет влюбиться и любить, жениться, завести детей. Только не с первой встречной, разумеется, нет. Аляксандр мечтал об особенной женщине. Не белокурой, шатенке, брюнетке, рыжей. Не о приятно округлой, приземистой, домашней. Не о высокой, с эльфийской внешностью, крутой и чарующей. Он не знал, кого именно и где искать. Просто хотел встретить ту единственную, которая зацепила бы его с первой секунды и навсегда. Хотел как в сказке: увидеть её случайно на какой-нибудь улице, а не искать среди маргиналок на всяких «Мамбах», не перебирать из набора бывших одноклассниц, однокурсниц, коллег и знакомых знакомых. Хотел прийти, увидеть, победить. Раз Лашкевич остановился в Мурманске напротив Военно-морского музея Северного флота — голубенького здания, богатого больше по духу, чем по фасаду. У мужчины было задание — в целости и сохранности доставить музею несколько экспонатов плюс стройматериалы для ремонта. С заданием он справился и с бумажками с проставленными галочками хотел сразу вернуться к фуре. Впереди у него было «окно» из трёх свободных дней. Пройтись что ли по городу, который видел уже сотни раз? В районе Военно-морского музея Северного флота он всё же бывал нечасто, ему было что посмотреть. — Счастливо! Всего доброго! — помахал он служащим музея, осторожно закрывающим за ним дверь, когда услышал незнакомую речь. Чужие слова врезались в его слух, память, нутро и, отозвавшись в душе, показались родными-родными. Фраза из трёх или четырёх иностранных слов прорвалась сквозь остатки тумана, стоявшего в те сутки с утра, через непонятную, ненужную белизну, напоминающую уходящих в свой мир привидений. Это был, как показалось Аляксандру вначале, немецкий язык: если звучало «Йа», должно быть, это было «Ja», означающее «Да». Но другие слова своей мягкостью, мелодичностью, приятным дуновением смилостивившегося северного ветра позволили Аляксандру узнать в том «Йа» вовсе не «Йа», а норвежское «Йай». «Jeg trenger å lære», «Йай трениру ларо», как в тот же день подсказал Аляксандру источник куда более прекрасный, чем норвежско-русский словарь, «Я должна учиться» — вот какая фраза прозвучала в нескольких метрах от бордово-зелёного флага, налепленного перед регистрационным номером фуры. — Фру! — произнесли губы, язык, разум Аляксандра. — I`m sorry… Excuse mе… Ноги Аляксандра подошли к НЕЙ. Пальцы Аляксандра легко тронули ЕЁ белоснежную руку. — Фру? — Ja. Unnskyld, russeren min er fattig. (Я, уншиль, руссе мин ар фотты). Аляксандр улыбнулся — светлым, треугольным губам с дорогим блеском; большим глазам цвета неба, не то серым, не то голубым, их внимательному, мудрому, изучающему взгляду; платиновым локонам, доходящим до плеч, закрытых рукавами белого пиджака, женственности и приятности встреченной им девушки и немного — нелепости своих языковых познаний. Надо же! Регулярно ездить в Мурманск и другие российские города, в том числе расположенные у границы, иметь способности к бизнесу, быть первоклассным водилой, но при этом ни разу в жизни не поучить языки Прибалтики и Скандинавии! Аляксандр только и знал, что русский и английский, ещё немного родственный им крокожский, да плюс владел немецким не намного выше уровня «Йа, йа», «Хэнде хох», «Даст ист фантастиш». Мужчина не был уверен, что правильно понял девушку. Что он вообще её понял. Однако он не мог просто так стоять и хлопать глазами, потому что девушка больше не желала играть в сцене его пьесы и заторопилась. Аляксандр перехватил её фразой: — I regret that I don't know Norwegian. — «Я жалею, что я не знаю норвежского». Вспоминая, нужно ли там по грамматике «that» или нет. Девушка остановилась и заулыбалась. У неё была естественная, не вымученная, не наигранная улыбка, исполненная крепкими, белыми зубами, данными природой, а не винирами и имплантами. Она сказала: — That's all right. The main thing is that almost everyone knows English. And I don’t know well, but I dream of learning Russian. People say it has a lot of synonyms, set expressions and slang, incomprehensible to a foreigner. — «Ничего страшного. Главное, что почти все знают английский. А я плохо знаю, но мечтаю выучить русский. Люди говорят, в нём много синонимов, устойчивых выражений и сленга, непонятных иностранцу». Девушку звали Кэйа Сёренсен. Она была художницей, дизайнером и по совместительству — искательницей приключений, так же, как её подруга Ингрид Мурволд и жених Ингрид, Альвисс Рингстад. Аляксандр по-английски спросил, где же Кэйа ищет приключений, и она ответила, что в местах, служащих для неё источниками вдохновения: в горах и реках, на опушках лесов; в быстрых ословских поездах, разрезающих белые полотна скандинавской природы, перегоняющих и обдающих кратким теплом ледяные ветра; в русских берёзах и русских городах вроде Мурманска — в тех, которые находятся ближе к дому; в бедноватых, но ухоженных, расписанных розовым, белым, жёлтым цветами деревенских домах белорусского края, в милом городе Бресте, с собранием нескольких десятков разных паровозов, ухоженных, покрашенных, с блестящими металлическими частями, в гуляющих по полям лосях; в польских оленьих стадах, в пешеходных дорогах, выложенных плитками, в низеньких и аккуратных заборчиках из металла, в котах, охотящихся на мышей-полёвок, стаях цапель и в лебединых танцах; а случается, что в странных, заброшенных местах, о которых ходит дурная слава. — В последнее время я в странных местах не бываю, — с лёгким сожалением призналась Кэйа. — Ингрид и Альвиссу тоже не до них. — Усмехнулась. — По правде говоря, им вообще не нравятся такие затеи. Им хочется позитива. У них своя, почти семейная жизнь в Осло. — А где твои родители? — Аляксандр задал вопрос с нескрываемой победой над языковым барьером. Возможно, на тот момент его на самом деле не очень интересовало, кто родители случайно встреченной им девушки. Кэйа ответила на его довольство каким-то предупредительным взглядом, при этом голос её был мягок, без обиды: — Живут в маленьком, уютном одноэтажном доме. Ведут хозяйство. Пишут картины. — Тоже пишут картины? — Да. Они меня любят. Но и у них своя жизнь. А у меня… своя. — Получается, вы одна. У вас есть родители и друзья, но здесь, в Мурманске, нет никого. — Аляксандр почувствовал себя Волком, допытывающим Красную Шапочку. Он хотел как можно осторожнее озвучить факт, оставляя фру возможность ответить «Нет, почему же? В Мурманске у меня есть…» в случае своей ошибки, а получился какой-то дурацкий подкат, осуждение, жалость. Взгляд Кэйи, однако, не выражал ни малейшей сердитости. — У меня есть мечта, — сказала Кэйа. — Я хочу не только выучить русский язык. Меня — вы только не смейтесь — почему-то тянет к Кольскому заливу. Аляксандр изогнул брови. — Я хочу писать виды Кольского залива. Собственно, вот… — Кэйа повернула головой налево, направо, представив свою личность всему Мурманску. — Я сняла здесь квартиру. Занимаюсь несколькими дизайнерскими заказами. У меня есть крыша над головой, я не голодна, а значит, я могу позволить себе написать несколько фантастических картин. Как вы думаете, стоит ли добавлять к реализму лавандовые, золотые цвета? — Не знаю. Аляксандр завороженно смотрел на Кэйю. Раньше он не знал, как это — когда феромоны мешают думать. Раньше ничто не отвлекало его от математики даже там, где большинство людей математически не мыслит. Всё-таки ему удалось направить мысли в нужное русло, и он сказал: — Лавандовый добавляют, когда пишут поля. Я не видел, чтобы их добавляли к изображению воды. — Думаете, будет плохо? — Думаю, будет хорошо. — Он не лгал. Воображение рисовало ему те работы, которые могла бы создать Кэйа, пусть он видел её впервые в жизни, а с её стилем вовсе не был знаком. — А золотой цвет облагородит, — с языка само слетело подзабытое слово «ennoble», — ваши работы. — Вас как зовут? Аляксандр хлопнул себя по виску. Баран, не представился. Потянулся было в карман пиджака за визиткой и хохотнул. Представился просто, на словах: — Аляксандр. Аляксандр Лашкевич. — Аляксандр Лашкевич, я уверена, что у меня всё получится. Что, взявшись однажды за холст и краски, я сделала себя, а самое главное — я делаю хорошее, полезное дело. Люди всех стран ценят то, что приносит пользу, ведь так? — Так. Это была любовь с первого взгляда. Та, сказочная, о которой мечтал Лашкевич. Та, волшебная, которой грезила Кэйа. Та, которой по задумке свыше была отведена вся жизнь и для начала которой так кстати пришлось «окно» дальнобойщика в три дня. Русский же, английский, норвежский, холсты, дизайнерское дело, Кольский залив, белорусская картошка, трактор МТЗ-80, фура с белорусскими номерами и компактный чёрный блокнот с золотистой ручкой были лишь инструментами на пути рождения и взращивания самого светлого на земле чувства. Почти спонтанное, вероятно, рождённое интересом к Кольскому заливу и жаждой приключений, желание Кэйи, а затем и Аляксандра приблизиться к Кольской сверхглубокой скважине вряд ли кому-то из них виделось зловещим знаком, трупным пятном на фоне поглощающего обоих счастья.