Мы не хотим быть в его власти

Переменчивый, то пронзающий, то щадящий норвежский ветер, завораживающие ледяные горы, красоты разноцветных, стильных домов Осло находились далеко от Липы Цвитковской, а конкретно — за две тысячи сто семнадцать километров. Но это не мешало Липе грезить скандинавской страной, мечтать когда-нибудь в неё полететь. Билет, правда, стоил недёшево: почти пять тысяч крокожий — средняя цена. Для студентки цена запредельная, для учительницы начальных классов, которой Липа собиралась стать, или репетитора, или нянечки, или воспитательницы — цена, достижимая упорным трудом. В любом случае — почему нет? — Зачем тебе Осло? — засмеялась Вишня Холниченко, слушая Липины фантазии. — Где Холны, а где Осло! Где Крокожия, а где Норвегия! — Да неважно, сколько километров… — Задумчивая, улыбчивая, порой приятная, но вообще-то откровенно некрасивая, разве что не прыщавая и не в очках, нескладная Липа прислонилась джинсами к тёплой батарее. Тепло, разлившееся по ягодицам и икрам, как будто защищало от добрых и не очень насмешек, а заодно преображало в Липиных глазах снег, упавший на стадион академии, неудачно сложившимися кусочками тетриса лежащий на земле, поверх засохшей травы, на железных трубах, на футбольных ворота без сетки. — Я хочу в Осло. А ещё больше — в Урлык. Урлык, между прочим, вообще за две тысячи триста пятьдесят семь километров от Холнов находится. И что? Вишня, на две головы выше и гораздо стройнее Липы, согнулась пополам от смеха. Вишнин конский хвост метнулся через плечо в сторону Липы. Хвост навёл Липу на одни размышления. Иной раз, когда кому-то из группы не нравилось, что Липа не дала ему списать, не сделала за него домашнее задание, не перевела на него весь картридж и все листы А-4, этот кто-то за глаза, но не особо беспокоясь, будет слышно Липе или нет, говорил: «Я ей патлы её длинные повырываю». Да, у Липы были именно что «патлы» — просто длинные светлые волосы, которые она, нарушая элементарные правила гигиены, не всегда мыла, небрежно расчёсывала и никогда не заплетала, не подкалывала, потому что смертельно уставала, порой спрашивая себя, а насколько сильнее она бы уставала, выбери не педагогический, а медицинский. Тактичная Вишня говорила: «Понимаешь, красивые волосы — это не просто длинные волосы. Я вот хожу с конским хвостом. Я не говорю, что это очень красиво. Но надо же как-то собирать, укладывать волосы в нормальную причёску». Липина «причёска» вечно цеплялась за пуговицы и сумки людей в транспорте. А ещё в том же транспорте Липа подолгу искала кошелёк. И телефон. И ключи. И тупила везде, где могла, кроме пар. Английский, крокожский, география, музыка, математика, всякие методики, педагогика давались ей хорошо и отлично, а быстро найти в супермаркете мелочь, купить солёный, а не сладкий плавленный сырок, с первого раза внести деньги в банкомат, сразу увидеть на карте новую улицу — вот уж беда, неуд и картина «Опять двойка»! Ко всему добавлялись последствия гиперопеки: долгое время за Липу всё делали бабушка и дедушка, которым хотелось куда-то вложить силы, скопившиеся к пенсии, а потом их не стало, и лишь с трагедиями в семье Липа, как ни кощунственно признавать, хотя бы частично обрела свободу. Липа понимала, что она простушка-дурнушка, и проблема выходит далеко за неидеальную внешность. А Вишня не понимала, как с такой подготовкой к реальной жизни можно ехать или лететь в другие страны. — Урлык-курлык! Урлык-мурлык! — смеялась она. На языке подруг это называлось «ржанула». Липа не обиделась, а тоже «ржанула». — У меня в Урлыке Алексей… — Тот Алексей, которого ты никогда вживую не видела, но с которым в интернете общаешься три года? — Да. — Ты с ним хочешь увидеться? Ты уверена в нём, что ему можно доверять, к нему безопасно ехать? — Да. Вишня на то «Да» цокнула, зажмурившись, покачала головой и тоже прислонилась к батарее. — Жопу сижу, — объяснила она на языке мемов, будучи одной из немногих, кто после окончания учёбы действительно собирался стать учителем, а не кричать «Свободная касса!» и умел выражаться литературно и интеллигентно. Липа снова ржанула. С Вишней ей было не соскучиться! Как и Вишне — с ней! Ой, сколько приколов было у них в колледже при академии… У них двоих, да и вообще у всей группы. Музыка. Все слушают Эдварда Грига, «Утро». Под нежную композицию так и представляется, как в лесу из-за стволов деревьев проглядывает солнце. Оно всё ярче и выше. Трогает каждую травинку, каждый листочек, каждую букашку. Природа пробуждается и оживает, будто она не была здесь, в лесу, долгие века, а родилась только что. Липа и Вишня ржут, придумывая, как утром лисичка идёт краситься, ёжики обуваются, медведи бреются. И кто бы что ни сказал потом про медведя (например, сама Липа про сказку «Беляночка и Розочка» на уроке по произведениям братьев Гримм), подружкам всё смешно. Тоже музыка. Фамилия педагога — Абуладзе. Подруги поют на мотив «Камикадзе, камикадзе» группы «Инь-ян»: «Абуладзе, Абуладзе, вечность ради одного дня». Начальная военная подготовка. И для студентов, и для студенток. Фамилия педагога — Штонда. «Певицы» вспоминают фильм ужасов «Штольня» и песню из него: «Штольня. Сначала очень весело было, прикольно». Педагог готовится к паре, а Липа и Вишня в унисон тихонечко напевают: «Штон-да. Сначала очень весело было, прикольно…» Русская литература. Наталья Евгеньевна диктует: «Макс Фриш» — и собирается знакомить ребят с биографией писателя. Липа шепчет подружке Насте: «Макс Барских». Настя — девушка голосистая звонкая. На всю аудиторию спрашивает: «МАКС БАРСКИХ?» «Макс Фриш» — спокойно повторяет Наталья Евгеньевна. Английский язык. Группа занимается по «Click on-ам». В учебнике есть несколько комиксов, в том числе по Марку Твену. В комиксе персонаж негр. Липа не видит сразу, как персонажа зовут (наверное, речь шла о Джиме), говорит: «По методике всем персонажам надо имена давать. Давай его Джорджем назовём». Вишня пунцовая от смеха. Липа её ещё смешит: «Всех негров зовут Джорджами. Это как всех немцев — Гансами». Снова английский. Ребята часто пишут тесты, к которым иногда не очень готовы. Самая коммуникативная, Саманта, студентка не из всяких там Америк, хотя бы потому что её фамилия Соловей, а обычная, славянская девочка, родители которой, сурдопереводчики, не в дань моде, а по собственной воле решили дать ей красивое зарубежное имя, бывает, всех отмазывает. Скажет «Алина Николаевна, мы сегодня все не очень хорошо выучили. Можно, пожалуйста, новую тему, а тест написать на следующий раз?» — Алина Николаевна нет-нет да и послушается. Один раз Саманта отпросилась в туалет, а тут как раз педагог даёт тест. И все так хитро улыбаются: «Давайте Саманту подождём!», «Да, давайте Саманту подождём!» Шалость не удалась. Тест писали. Крокожский язык. «Эй!» по-крокожски переводится как «Гей!» Липа шёпотом рассказывает Вишне анекдот: " — Гей, Андрий. — Ещё раз геем назовёшь!..» Вишнин смешок. Марина Ильинишна, бойкая, позитивная женщина средних лет, с короткой стрижкой, в чёрных брюках и приятном оранжево-коричневом свитере, спрашивает: «Шчо сэм там истонэ?», что, мол, это там такое. Липа: «Звынить», значит, «Извините». Математика. Галина Петровна расстроена результатами контрольных. Сорвиголова Михаил, знающий, чем будет заниматься будущем, точно не обучением детей, как девочка, состроил глазки и такой: «Ну Гали-иночка Петровна!» — и уболтал преподавательницу, чтобы она разрешила всем контрольную переписать. Вишня смотрит работу Липы больше, чем свою, и подкалывает подругу: «Ты говорила: легко решается. Если решается легко, значит, ты решаешь неправильно. Это закон математики». «Аксиома» — соглашается Липа, недовольная тройкой, пусть и с плюсом; она её потом на пять с минусом пересдала. Ради весёлых мелочей стоило любить студенческую жизнь, со всеми её сложностями; с пинками от родителей — либо старайся приносить одни пятёрки и всё знать, либо учись, как можешь, но работай, а лучше и то, и другое; с чем-то, похожим на травлю, от однокурсников, с которыми ты вроде бы дружишь, а не конфликтуешь. Липа нащупала в сумке телефон, стала в нём копаться и положила обратно в сумку. — Зачем ты зашла в «Заметки» и вышла? — спросила Вишня. Липа смутилась. — Странный вопрос. А зачем люди время смотрят и сразу забывают? Вишня не нашла, как ответить на железный аргумент Тут прилетели однокурсницы. С сумками, папками, зачётками. С расчёсками и пахучими эйвоновскими каталогами. С рассказами о парнях. С эмоциональными сплетнями: «А он мне не поставил…», «А она мне сказала скотч и бумагу купить, тогда…», «За что три?! Я четыре хотела!», сказанными под спокойное: «А какая у нас щас пара?» от студента Антона, который до этого дня не появлялся три недели, хотя не болел. — Крокожский, — сказала Катя. — Лан ор литэра? — «Язык или литература?» — Лан, — добавила Катя будто по инерции, чтобы сказать что-то кому-то ещё, и обратилась к Липе: — Липа, дай, пожалуйста, влажную салфетку. И тут началось: — Липа, и мне влажную салфетку. — Дай чай. — А вода у тебя есть? — Можно я у тебя конспект по истории перепишу? — Так мне самой… — промямлила Липа. — Ну каникулы впереди! Зачем тебе на каникулах тетрадь по истории? А я перепишу! У меня только один конспект, а у тебя все есть. Ну пожа-а-алуйста! — Ладно… — Липа, дай телефон позвонить. Липа закипела: — Не дам! Вы всегда говорите, что позвоните с моего «Жвыття» другому абоненту «Жвыття», а сами звоните на «ТСХ», — так сокращалась «Телефонная Служба города Холны», — и на «Бойлайн»! У меня съедает кучу денег. — Сука, — сказала Катя, подошла и ударила Липу по лицу. — Позо-о-орище, — протянула Вишня, глядя на Липу, которая осталась сидеть в той же позе, без единой эмоции. А Липа думала, почему Вишня… с губ чуть не сорвалось слово «такая»… так поступает? Почему она… ближе к ним, а не к ней? Липа и Вишня проводили друг с другом больше времени, чем каждая — с кем-то ещё из однокурсников: вместе возвращались домой на одной маршрутке или по одним линиям метро, ходили друг к другу в гости, ездили в лес и на речку, были на Вишниной даче и на работе Липиной мамы. Почему так получалось, что вместе Липа и Вишня были неразлейвода, но как только рядом с Вишней оказывался третий, он становился главнее? И четвёртый, пятый, шестой… — каждый из них оказывался главнее лучшей подруги. Каждый тут же сливался с Вишней, был таким же, как она, современным, крутым, так же думал, смеялся над теми же шутками, жил теми же идеями и видел будущее таким же самым. Липа на их фоне сразу выглядела нелепым малышом, дурочкой, лохушкой, фантазёркой и объектом насмешек, выдаваемых за шутку. Было: Вишня, Липа и дерзкая Вика едут домой на метро. Липа стоит в сторонке, ближе к середине вагона, а Вишня и Вика — там, где написано «Нэ прыкипатыся» («Не прислоняться»). Вика — зырк на Липу, снова — зырк, зырк, щурится, смеётся, шепчет что-то Вишне на ухо, обе — ещё раз зырк на Липу и снова смеются. Липа слышит: разговор о её фейковой страничке во «ВКонтакте», где она выложила свою фотографию в топике и короткой юбке, прекрасно понимая, что выглядит не как модель, но желая показаться хоть сколько-нибудь симпатичнее, чем она есть на самом деле. Спустя три остановки Липа не выдержала и спросила: «Вика, а ты скоро выходишь?» Ответ ускользнул из её памяти, однако Липа запомнила наглую, глумливую лыбу Вики. Вики, которая купила в БДСМ-магазине зажигалку с электричеством и дала в руки Липе, дабы та нажала зажигалку и ойкнула от разряда. Вики, которая подносила к лицу Липы настоящую зажигалку и смеялась, глядя на огонёк у Липиного лица: «Смотрите, боится!» Вики, которая по любому поводу всем и всякому говорила: «Та ты дебил», «Та ты дебилка», «Ты чё, ёбнутая?», «Ты что, больная?» и, на удивлении, впоследствии принадлежала к тем немногим студенткам, кто после окончания педагогической академии пошёл работать по специальности. Липу вдруг взяла такая злость, что она вырвала пачку влажных салфеток из рук Кати, которая собралась вытирать половиной пачки свои сапоги. Пролив несколько капель, забрала воду у Антона, а чай — у Михаила. Подумав, демонстративно брезгливо осмотрела чай и отошла, выкинула бутылку с чаем в мусор, попутно заглянув в открытую дверь кабинета крокожского языка и литературы — свою «академ-отдушину» в «не буллинговом» мире, в котором, как она себя убеждала и убеждала, у неё были друзья, к ней хорошо относились. — Месячные? — спросил Михаил. Липа не удостоила его ответом. Тот, кто взял конспект по истории, молча отдал его обратно Липе. Та слегка кивнула в знак маленькой благодарности. Пару раз было, что у Липы брали конспект даже без разрешения, а когда она хотела забрать свою тетрадь, её сверху накрывала рука вора. Один раз этим вором… «был Нильс Бор», пошутил Липин мозг, в шутках нашедший отраду от кипения… был как раз Михаил. Ладно… Чего уж вспоминать? Разбираться надо прежде всего с настоящим, а там — как-нибудь и с прошлым. — Зачем ты меня ударила? — спросила Липа Катю. — Ну извини, — сказала Катя, скорее, с удивлением, чем с желанием извиниться. Прозвенел звонок. Со спокойной и в миг умиротворённой душой Липа зашла в кабинет Марины Ильинишны. Ах, как она любила этот кабинет! И саму Марину Ильинишну! Её пары. Её неугасаемый позитив, который множился на каждого студента и каждую студентку. Марина Ильнишна была тем самым скульптором душ, какого желала видеть в каждом из будущих учителей, время от времени шутя на тему «Что же там те скульпторы создадут», «Страшно, что там слепят/ наконструируют». Желтоватые обои с серебристыми веточками настраивали на рабочий лад. Осенью они казались насыщеннее за счёт желтизны за окном. Зимой то белизна выпавшего снега и снежных облаков, то сверкающий танец полудождя добавляли веточкам блеска. Весной обои казались лучами приветливого солнца. На обоях — картины, как положено, с паспорту и в рамках, которые помог оформить педагог по изобразительному искусству и методике трудов и рисования Сергей Лазарев. Да, его звали именно так, но сцены и Леры Кудрявцевой в его жизни не было. Вот девочка-выпускница из 41-Ш (Липа не запомнила фамилии, написанной мелкими прописными буквами, а подойти посмотреть стеснялась) нарисовала Степана и Соломию из произведения «Дорогая цена» Григория Кочубинского. Студент из 33-П нарисовал, как герой «Тигра и охотника» Ивана Бордо, Григорий Борцов, на полном ходу прыгает с поезда, увозящего его в неволю. Не рисунок, а целая картина, наполненная динамикой. Студентка 31-М изобразила, как ссорятся герои Ивана Всеслышащего, бабка Крушиха, её старший сын Кирилл с невесткой Гарпиной и сын Лаврентий с невесткой Милой, как всегда, на почве «бытовухи». А вот студентка из 31-М изобразила, как Лукьян, влюблённый в русалку, играет на дудочке. Рядом с Лукьяном — графический портрет, выполненный ещё одним студентом-выпускником, только не колледжа, а академии, то есть художник был педагогом-магистром. Магистр изобразил серьёзную женщину с короткими, вдобавок убранными волосами, с чуть поджатыми губами; с лёгкостью и простотой, читаемой в её сложной фигуре; с загадочностью и добровольно взятым грузом, видимым в лёгкости и простоте; физически нездоровую, но душой — цветущую личность. Это была Олеся Крокожная, по-настоящему — Лариса Цвитковская, автор «Лесной сказки» о Лукьяне и Русалке, поэтесса, сложившая сотни стихов, одни из которых сегодня предстояло досдать на паре. Ох, Липе было очень сложно учить стихи. В школе она сдавала их на пятёрки лишь потому, что учила до глубокой ночи, со слипающимися глазами, под нервое родительское «Я понимаю, что спать хочется, но надо же знать стихи назубок!», «Сколько бабушка с тобой сидела, сколько дедушка сидел, мы сидим — а ты всё никак не выучишь!», со страхом так и не выучить. А выучив, ни в коем случае нельзя было читать стихотворение из учебника, иначе всё выученное мгновенно вылетало из головы, можно было только иногда подглядывать. В вузе Липа «покатилась» и сдавала стихи дай бог на четвёрку, если не на тройку. Вот живо и без ошибок рассказать биографию, выучить большой кусок прозы, зазубрить формулы — это пожалуйста, а стихи у Липы как следует не учились. Но, несмотря на проблемы с памятью, саму поэзию Липа любила, и из крокожских поэтесс выделяла прежде всего свою однофамилицу. На самом верху, казалось, желая сорваться с гвоздя-"пьедестела» и прыгнуть куда-то на тихонько жужжащую лампу, расположился трёхцветный флаг Крокожии. Розовый наверху означал человеческий, гражданский выбор: рассвет или закат. Розовый рассвет — начало всех начал и надежда. Розовый закат — завершение пути и начало новой дороги, обретённая мудрость, сделанные выводы. Значение белого было незатейливым — чистота и невинность. Белый ещё усиливал значение розового для тех, кто выбирал рассвет. Жёлтый, почти жёлто-оранжевый, пшеничный цвет означал плодовитую землю и плоды людских стараний. Как в поле собирают пшеницу и рожь, так и человек пожинает то, что взрастил в душе и судьбе. Розовый. Белый. Жёлтый. Какое сочетание цветов могло быть прекраснее, нежнее, роднее?.. Сразу при входе в кабинет висел портрет Президента Крокожии Виктора Александровича Ярмолюка (под портретом — надпись золотыми буквами «Мэн Крокожийи Вектор Александравич Ярмольук»), типичного солидного, полноватого дяди, на десять лет старше положенного по закону минимального для президентства возраста. Липа не чувствовала, чтобы при Ярмолюке в стране происходило что-то особенное. Люди жили как жили. Иногда жаловались, хотя грех было жаловаться. Мечтали выйти на другой уровень жизни, включая тех, кто был одет, обут, накормлен, мог когда-никогда путешествовать и на самом деле точно не понимал, какого такого другого уровня хочет и хотят ли его ТАМ. Рядом с портретом Президента висел портрет мэра города Холны, Георгия Адлеровича Костенко. Портрет ЛуДшего. Во «ВКонтакте», в «Инстаграме», в других соцсетях Георгия Адлеровича, уместно хитрого еврейского дядю с немецкими корнями, называли ЛуДшим — с дозволенным, уважительным панибратством. Без того красивые Холны при нём расцвели, и даже снега, ветра, вьюги не убавляли красоты первой столицы Крокожии, а, напротив, обогащали собой памятные архитектурные и другие ухоженные места. А Липа Холны не любила… То есть где-то как-то любила, как в фильме, «Где-то очень глубоко». Но не лежала у неё душа к родному городу настолько, как к столице Крокожии, городу Лебедю, как в Оседде, городе у Серого моря, где она была дважды и мечтала вернуться в третий раз. А ещё, конечно, ей хотелось поехать в Россию, на Урал, в Курлык — к своему Алексею. А Холны — что Холны?.. Сначала ей не давали и шагу ступить, даже в чертогах постылого города, всё пугали бандитами и наркоманами, которые её, одинокую девочку, схватят и увезут в лес, едва она переступит порог квартиры. Потом, когда она вместе с Настей купила билет в Лебедь, родители не только не пустили её с однокурсницей, но с болью и страхом умоляли так больше не делать. «Да я поняла, что нельзя!» — плакала Липа, выслушав мораль по поводу себя и узнав, какой шлюхой, наверное, сделавшей кучу абортов, родители считают Настю. Даже рыдания не помогли ей вырваться из Холнов. Всю жизнь (не считая Оседды и Алушты, но и тех — под маминым крылом) она провела с подпиской о невыезде, ничего не подписывая, света белого не видела — так с чего ей любить тюрьму? Липа сосредоточилась на конкретной цели — доучиться, начать работать и заработать хотя бы на Урлык, а там, когда-нибудь в будущем, и на Осло. Сегодня для этого нужно было сделать последний в семестре рывок — рассказать стихотворение. — Что за хрень? — в тот момент, когда Липа открыла учебник, спросила Вита, копаясь в мобильном интернете. — Блядь! — Ты же педагог, — улыбнулся Михаил. — Заткнись, — отмахнулась Вита. Липа пока не внимала её скудной речи. Она то повторяла стихотворение, то смотрела на уютный преподавательский столик, на окошко с вазочкой с тремя розовыми розами, на гардину в самодельных снежинках, с картонным Дедом Морозом на скрепке, на электрочайник, из которого Марина Ильинишна на переменах наливала себе чай да кофе и, как старая приятельница, по-простому, соблюдая, впрочем, некоторую дистанцию, болтала со студентами. И почему сейчас Марина Ильинишна опаздывала?.. Среди её положительных, главных качеств была пунктуальность. — Что за херня? — снова спросила Вита. Её противный голос теперь коснулся Липиных ушей. — Да что такое, Вита? — спросила Катя. Все ребята смотрели на Виту. Она зачитала с телефона: — Бля, бред какой. «В Лебеде на Великой Площади собрался парад сатанистов, желающих вызвать нечистую силу». Во! — Она подняла и обвела для всех смартфон с картинкой людей, разукрашенных, как в Хэллоуин, только не с весёлыми, праздничными, а с угрюмыми либо безумными лицами. Кому отсвечивало, тот, глядя на экран, додумал, что там изображено, особо не ошибясь в догадках. — «Сатанисты требуют у низших сил обеспеченной жизни, которую им не может дать власть». — Чего-о-о? — У Кати аж глаза на лоб полезли. Михаил махнул рукой на такую придурь. Саманта критично усмехнулась. Липе стало интересно, что же произошло с теми сатанистами — их разогнала полиция, кого-то показательно увезли, влепили штрафы, их пофотографировали журналисты, они что-то покричали и на этом всё, им ведь не удалось натворить худших дел? — Зачем вызывать нечистую силу? — спросила Липа без боязни перед задирающей её однокурсницей. — Нельзя этого делать. Нельзя об этом даже думать. Беду можно накликать. — Та ясень пень. Нахуй надо? — Согласна. Это большой грех. Даже для тех, кто не верит в Бога и не состоит в Святом Ордене. — Всё, не заводись, — сказала Вита. — Она кончила, — сказал Вите Михаил. Тут зашла Марина Ильинишна. — Дывныдэй! — произнесла она, когда все ровно встали, и прошла к середине доски. — Спадайтэ, ласка. — Все сели. — Звынить, я нэ зобовьяла, шчо дзекан выжебонила шчо-до прэпаркы в Лебиди. Скрах! Сэ скрах! Оказывается, сатанисты, активисты, бог или чёрт знает кто в Лебеде, балуясь с нечистой силой, за каких-то два часа успел напугать руководителей церквей, вузов и культурных заведений. Архиереи, деканы, директора всполошились и вызвали тех, кто пониже них в должности, но выше кого-то другого (то есть педагогов, которые выше студентов; священников, которые выше прихожан; сотрудников ДК, которые выше посетителей и учеников), чтобы они провели разъяснительную работу, грубо говоря, на тему «Нельзя сходить с ума и вытворять такое». Марина Ильинишна решила не заострять внимание ребят на том, чем занялись и с чем вышли в народ больные люди в столице, понимая, что ребята без того узнают или — она внимательно посмотрела на Виту, которая прятала смартфон под партой — уже узнали всё из интернета. Она решила напомнить ребятам, что каждый день, каждый час, каждую секунду человек делает выбор — быть ему с добром или со злом. Набожная, Марина Ильинишна выразила точку зрения, что лучше выбирать добро и обращаться к Богу, но сказала, что если неверующий человек обращается к своим моральным качествам и, исходя из них, делает выбор в пользу добра, это тоже хорошо. — Майнучэ, шчоб он нэ выклав хло. — «Главное, чтоб он не выбрал зло». Далее она, склонившись над журналом в располагающей сгорбленной позе, с которой её хотелось бы нарисовать художнику, интересующемуся прежде всего изображением души, а не тела, перешла к выставлению оценок и долгам. Большинство студентов в Липиной группе по крокожскому учились. Даже прогульщики, знающие, что от педагогического им понадобится разве что корочка. К последним в четверти парам ни у кого не оставалось не сданных упражнений, сочинений, планов-конспектов. Все уроки на практике в школе были проведены по расписанию. А вот стихи у ребят ещё были — у кого одно, у кого два, а у кого, как говорила Марина Ильинишна, «Целая батарея!», «Целая плеяда!» Ещё она говорила: «Нужно сдать стихотворение. А то будет беда». Она была не таким человеком, чтобы кому-то устраивать беду, но попугивала, взывала к совести. — У кого у нас тут плеяда? — спросила Марина Ильинишна, изучая пропущенные клеточки в журнале. — А нет у нас в этой четверти плеяды, все молодцы. Не хватает по одной звезде для созвездия Тельца. Давайте порадуем Олесю Крокожную знанием её великолепной поэзии. Абдулова Катерина… Токарёв Антон… Цвитковская Липа… Юрьева Анастасия… Давай, Катенька. Подъём. Липа романтично вздохнула и принялась слушать ответы однокурсников, не забывая волноваться и повторять своё стихотворение. Ей нравилось, как читали Олесю независимо от того, кто читал, насколько хорошо или плохо. Она любила речь, сотканную из польского пшеканья, белорусского и сербского говора, частички английского (с трёх разных времён, когда Великобритания и в частности Англия и отдельные английские представители, лингвисты влияли на формирование крокожского языка) и мелодичности, рождённой где-то на небесах, в той ПЛЕЯДЕ, способной коснуться тайных струн души. Она любила труд российских переводчиков из издательства уровня «АСТ» за то, как они перевели Олесю Крокожную на родной язык. Липа слушала, как однокурсники читают «Повсюду край, супинь анд истэррю», «Ны рока, ны думлы у мыни нэшчез», «Хо вим взжебол, шчо я рухка?» и одновременно слышала, как внутренний голос, тот, которым мы беззвучно читаем тексты и мыслим, читал ей поверх речи друзей: — «Повсюду край, супинь анд истэррю». «Повсюду плач, рыданья, стоны, И робких душ не смел протест. Всё жалобы, всё жалость, словно Они для душегубов — вес. Крокожии идут страданья. Мы с ней страдаем каждый день. А всё же мы сильны? Так странно: Как будто нам бороться лень. Слезами не излечим раны, Угробим битые сердца. Ах, если мы сильны, так странно Крокожию стирать с лица Земли рассветов и закатов, Лугов, полей, лесов, морей. Страдать, бояться, люди, хватит! За жизнь бороться же скорей!» — «Ны рока, ны думлы у мыни нэшчез». «Судьбы и свободы уж нет у меня. Осталась надежда лишь в сердце одна. Надежда вернуться в родные края. Крокожия, ты дорогая моя! На Холнов бы зелень взглянуть ещё раз, На Серый бульвар мне б в Оседде сейчас, Увидеть бы в Лебеде старый каштан. Крокожия, знай, ты на свете одна! Судьбы и свободы уж нет у меня. Осталась надежда лишь в сердце одна». — «Хо вим взжебол, шчо ян рухка?» «Кто вам сказал, что я слаба, Судьбе сдаюсь навеки? Из ясных глаз моих судьба Не разливала реки. Однажды слышали вы вздох, Дрожь видели вы в пальцах. Да мир кругом не так был плох, Могло как показаться. Весной с ручьями не лила, Как из кувшина, слёзы. В зной летний плакать не могла. И не скрывала в росах Ни плач, ни боль я, ни печаль. Не лучше и не краше Зимой из слёз хранить печать. Зима и так обяжет На снег боль, смуту опустить, Расстаться с трудным веком. В снежинках падающих жить — Как прежде, человеком». А потом Марина Ильинишна вызвала Липу, и та легко, с облагораживающим её, приятным чувством рассказала на пятёрку стихотворение «Выкмова», значит, «Ответ», не особо громко, не всегда, но слыша голос внутреннего переводчика: — «Я не жалею, что в тебя влюбилась. Ещё дороги наши не сошлись. Ты далеко, а я хотела близь. Дорогу сократить — в любовных силах. Моя любовь к тебе чиста, к тебе открыта. Душою тёплый, крепок предо мной. Ты, добрый, притворяешься стеной. Слова любви песком уходят в сито. Однажды не смогу я и завяну, Меня иссушат робость, тишина. Но ты сказал «Люблю» — и расправляю Я крылья, потому что я нужна. И ты воспоминанием не станешь, Не будешь жить в одних только стихах. И я тебе не стану прошлым, знаешь, Навеки след оставлю на губах». Слушая, читая, любя Олесю Крокожную, Липа Цвитковская, мечтающая о своём Урлыке, в сердцах говорящая «Я ненавижу Холны! Я хочу уехать из Холнов!», «Мне уже надоело в Холнах!», «Я хочу забыть о такой стране, как Крокожия!», понимала, что на самом деле очень любит свою страну и свой город. Тот, в котором жил ЛуДший. И тот, в котором Георгия Адлеровича хоронили всем центром, будто не мэра крокожского города, а самого Ленина. Тот, в котором на гранях домов по Проспекту Германа Титова зажигались цветные огни. И тот, в котором с перекрёстка Титова и Мерянского шоссе, избавляясь от штанг, стал поворачивать на Жигари новый, с автономным ходом, сорок девятый троллейбус. Тот, в котором «речка-вонючка», с относительной чистотой, кое-как поддерживаемой волонтёрами, протекала под мостом «синей ветки» и впадала в реку Холны, на юго-западе, в самое сердце города, откуда со всех сторон на реку смотрели соборы, театры, музеи и живописные в любое время года парки. Где витали, смешиваясь, религиозное таинство древнего Святого Ордена и современные, молодёжные движения. Где вслед за смирным служителем в белом одеянии, вышитом золотыми или голубыми нитями, пролетали пареньки на скейтах, с пробуждающим стуком ударяющих по мраморным плитам. Тот, в котором — и нигде больше! — говорили «марка трамвая». Об этом Липа узнала из передачи «Следствие вели» с Леонидом Каневским. А раньше она думала, что о трамвайных номерах во всех городах говорят «марка». Тот, в котором на Новый год привозили самую высокую в стране, а порой и в Европе ёлку. Она, розовая, голубая, фиолетовая, зелёная, вдруг ослепительно белая, на радость горожан освещала их подмёрзшие лица и руки, их куртки и шубы; раздавала блики ларькам со стеклянными, мягкими, дудящими, крутящимися, сверкающими новогодними игрушками, «Шаурме», «Живому пиву», деревянным домикам с пирожками, пиццей и горячими напитками; касалась своей разноцветной яркостью большого ледового катка (за пятьдесят крокожий за полчаса) и сцены, на которой выступали крокожские певцы и нередко — народная артистка Ирина Белова. Кто мечтал уехать из Холнов, врал. Человек, родившийся в Холнах, физически мог уехать хоть на край света, но частица Холнов навсегда оставалась в его сердце и всегда звала назад.