Мы не хотим быть в его власти

Святой Орден звал братьев Чиму и Чинв Ндукве и их названую сестру Энайолу Банкол в церковь. Чима, высокий, крепкий в плечах, худой в туловище мужчина с кожей цвета свежезаваренного эспрессо, ходил в церковь всегда, когда выпадала возможность, а возможность выпадала часто. Редко какое дело могло увести Чима от Бога и никакое не могло разлучить навеки. Чинв, младший Чимы на два года и ниже на голову, не столь крепкий в плечах и плохо сложенный, с коричневато-чёрными, припечёнными прыщами на висках, с сильным запахом от жёстких, кудрявых волос, на первый взгляд, духом был так же слаб, как и телом. Если Чинва спрашивали «Пойдёшь ли ты сегодня в церковь?», он отвечал: «Не сейчас», «Потом», «Конечно, когда дошью наряд Энайоле/ сварю обед/ выучу новый урок» — и шил, готовил, учил. Нередко, когда Чима отдавал волю, сердце и разум Святому Ордену, Чинв готовил не только обед, но и завтрак, и ужин, не только родителям, но и десятку ещё более бедных, чем он, африканских детей на той воде и из тех продуктов, которые умела достать Энайола, из трав, которые бережно собирали её исколотые стеблями и листьями руки. — Энайола! — позвал однажды Чинв, стоя босиком, в белых трусах и зелёной майке, не надетой, а накинутой на плечи, как полотенце. На плите у него всё кипело, бурлило, чавкало маслом и пахло достаточно резко, чтобы перебить запах его волос, достаточно вкусно, чтобы нравилось даже детям. — Ты пропадала сегодня дольше обычного. — Разве? — низенькая, красивая женщина с толстыми негритянскими косами, заплетёнными резинками телесного для европейца цвета, облачённая в яркий жёлто-оранжевый наряд, подчёркивающий её экзотичность, воспользовалась передышкой и села на крепкий, не беда, что старый стул. — Да, — на миг обернулся Чинв. — Ты ходила в церковь с Чимом? — Он хотел, чтобы в его голосе не звучала ревность, но это у него слабо получилось. Энайола усмехнулась. Зубы у неё были крупные, белые, очень красивые и для Чинва какие-то особенные, хотя любой сторонний наблюдатель сказал бы, что зубы Энайолы самые что ни на есть типичные для представительниц её расы. — Нет, Чинв, не ходила. Я слишком сильно люблю Бога, чтобы пропадать в церквях Святого Ордена. Удивительно, как Он ещё не подал в суд за использование своего имени?.. — Ты что, не боишься, что?.. — Нет. — Пауза. — Может быть, Чиме и хорошо с ними, но меня Орден не заставит пропустить ни подготовку к Новому году, ни помощь тебе, ни встречи с тобой. Чинв застыл. Ему показалось, Энайола скажет «Я люблю тебя, Чинв», но он ошибся. Масло, на котором жарился картофель, чавкнуло. Чинв отвлёкся, перевернув картофель, и легко улыбнулся. «Я слишком сильно люблю Бога, чтобы пропадать в церквях Святого Ордена». Неужели Энайола, удивительная девушка, подростком потерявшая всю семью в джунглях Центральной Африки, чудом дошедшая на своих двоих до Нигерии, найденная им, Чинвом, и Чимой и отныне живущая близ Майдугури, понимает, что Святой Орден далеко не святой? На бесчинства и грехи, процветаемые среди людей, претендующих на звание «околосвятых», эти самые люди, члены Ордена, имеют один и тот же аргумент: конечно, у нас всё не идеально, ведь в Боге нуждаются прежде всего не идеалы, а грешники; вы ведь не считаете больницу местом, где калечат и убивают людей, лишь потому что пациенты приходят в неё не здоровыми, а кашляющими или ранеными? Чинв до некоторых пор был согласен с аргументами, однако теперь ему казалось, что в «больницу» проник насквозь гнойный, кровавый, разлагающийся труп, довольный тем, с какой лёгкостью он заражает и усугубляет болезни всех пациентов. Он даже задумался: не делает, не сделает ли ближайшее «святое» место чего-то плохого с его братом? — … было мало. — А? — айкнул Чинв, выхваченный из своих мыслей Энайолой. — Слушай, почему же тебя не было сегодня так долго? — Часов рядом не было, но Чинв обладал хорошим биологическим чутьём. Он прикинул, что Энайола ушла на полтора часа дольше, чем обычно. — Я же говорю: я искала воду. — Воду? — Чинв кинул взгляд на канистру питьевой воды, стоявшей у него ранее, и на бутылку, которую принесла и обработала сегодня Энайола. — Это вся. На всех. Чинв снял с плеч и отбросил на свободный табурет футболку. — Неужели так плохо с пресной водой? — Он вспомнил шутки туристов, штурмующих отели в пяти-десяти километрах от его поселения, о проблемах африканских детей, про таблетки, которые не принимают в Африке, потому что их нечем запивать, и ему стало не смешно, а грустно и больно за себя, стыдно — за людей из соседнего континента. — У нас были русские книги, — сказала Энайола. — Помнишь историю про мальчика Васю, — она с сильным акцентом произнесла неродное имя, «Ввасьа», — который собирал в лесу… кедровые орехи? С каждым разом Васе приходилось искать орехи всё дальше и дальше. Вот и мне приходится всё дальше и дальше искать источники пресной воды. Знаешь, Чинв, однажды во всей Африке, не только здесь, в Нигерии, не будет питьевой воды. Люди умрут от жажды, если никто не проведёт для них воду. А кто этим займётся? Чинв сглотнул слюну и провёл языком по большим сухим губам. Ему показалось, он очень хочет пить, хотя совсем недавно его не мучила жажда. — Ливия? — спросил он, сомневаясь. — Ливия принесёт воду, когда преступник принесёт мир. Ты помнишь Великую рукотворную реку? Чинв, размышляя, медленнее возился у плиты. Пара ребятишек прибежала к нему, спросили, скоро ли будет обед. — Скоро, — заверил Чинв. — Подождите, ребята, у дома. — Обратился к названой сестре: — Европа? Азия? Америка и Австралия точно не помогут. — Однажды нигде не будет ни воды, ни еды, — взгрустнула Энайола. Забыв о гнетущем ощущении от шуток туристов, Чинв сам захотел пошутить. Деланным страшным голосом, выпучив белые склеры с желтовато-красными прожилками, он произнёс могильным голосом: — Однажды нигде не будет ни воды, ни еды, ни жизни. Лишь тьма. Чернота. Всё кругом темнее нашей кожи. Бу! Энайола подпрыгнула. — Дурак! — А-ха-ха. Да не бери ты в голову. Всё будет хорошо, дорогая, милая Энайола. — Что это с тобой? — хмыкнула девушка, поправив жёлтую часть одеяния, и кинулась в омут страха: — Да. Однажды ничего не будет, и я не вижу в этом ничего смешного. Жара сменяется осенью и зимой, о которых я только слышала. Листья становятся жёлтыми, сморщенными, скукоженными. Наступают снега и холода. Молодые люди превращаются в сгорбленных стариков. Это называется новым витком. Старое всегда платит за новое. Горька плата старика за рождение младенца, который станет мальчиком, юношей и тоже стариком, который тоже отдаст свою жизнь за чужую. Это тот привлекательный путь к вечной жизни, к вечной молодости, обещанной Богом? Так выбивают билет за право жить здесь и сейчас? За счёт старых людей, старых вещей, старых явлений? И КТО выбивает билет? Тот, кто тоже неизбежно умрёт. И… и… Я не знаю, я не уверена… я понятия не имею, да и ты, и наш брат, мы понятия не имеем, что нас ждёт дальше. Но верим Святому Ордену — этой кучке бизнесменов, — что всё будет хорошо. Чем сильнее верим самим себе, тем сильнее — и им. Чинв почти закончил готовку. На плите меньше шипело и скворчало. Негр мог говорить не так громко и при этом не боялся не быть услышанным. — Я не очень верю Святому Ордену в последнее время, — наконец признался он, — но ты права, я верю себе. Я верю Богу. Бог не оставляет нас ни в радостные, ни в грустные моменты. То, о чём ты говоришь, в святых книгах называют расплатой за грехопадение. Но я не считаю Землю грешной, падшей. Она неидеальна, но оттого и живая, в этом её неизменный плюс. Так должно быть. Взгляд Энайолы не был согласен со словами Чинва. — Я думаю, ты слишком напугана и утомлена сегодня, чтобы смотреть на вещи позитивнее, я прав? Поправь меня, если не прав. Энайола устало коснулась виска и кивнула. Чинв же так смешно расставил руки, зажав в пальцах правой руки ложку с налепленным на неё картофелем, что Энайола, удержав ладонь напротив лица, рассмеялась, возможно, маскируя под смех нежные, романтичные чувства. Чинв улыбнулся. От смеха этой девушки растаяли бы ледники — и пресной воды точно бы надолго хватило всей планете. Тут один мальчуган забежал в дом и крикнул кому-то: — ГОТОВО!!! — Эй… — начал было Чинв. В дверном проёме, вместо двери имеющим две толстые занавески, как в мультике «Каникулы Бонифация», показалось несколько детских негритянских голов — одна сверху на другой. Волосы у всех чёрные, кудрявые, толстые. У тёмной девочки с косичками с ярко-розовыми резинками, контрастирующими с чёрным цветом — как будто не косички, а баобабы на голове. Все головы, точнее, их обладатели, хотели есть. — Пожалуйста, ешьте. Приятного аппетита, — сказал Чинв, разложив еду по тарелкам и разлив всем воды по маленьким стаканчикам. — Спасибо! — Спасибо! — Спасибо, дядя Чинв! — «Дядя», — улыбнулась Энайола. — И ты… Прошу, поешь, — попросил Чинв. — Хорошо. — Энайола присела за стол вместе с детьми. — И вы, — сказал Чинв вышедшим к нему родителям. У Чинва, несмотря на официальные тридцать тысяч, ниже которых не мог получать ни один нигериец, питались в основном бесплатно. Кто мог, давал за обед до трёхсот нигерийских найр (до сорока двух российских рублей), изредка — до пятисот. Но обычно у Чинва питались за «Спасибо» и за небольшую работу по дому, с которой мужчина, впрочем, справлялся и сам. — Что-то Чима долго не приходит, — забеспокоился отец, чьи седые волосы напоминали овечью шерсть. — А, я видел его! — отозвался Джордж, крепкий мальчуган в серебристо-розовом наряде, комфортном для него и странном для европейца. — Дядя Чинв, ваш брат всё время молится и молится в церкви. Он не устал? — Он как будто совсем не хочет праздновать Новый год, — сказала девочка по имени Нгози. — Дядя Чинв, очень вкусно, спасибо. — Балуешь чужих детей, — вставила мама, похожая, скорее, на индийскую, чем на африканскую женщину. Кожа у неё была коричневая, но светлее, чем у остальных, почти смуглая. Для полноты образа не хватало красной точки посреди лба. — А как же свои? — Она недвусмысленно посмотрела за смутившейся Энайолой. — Свои будут, — проследив за вглядом матери и ответным взглядом Энайолы, ответил Чинв. — И вы, мои дорогие ребята, будете называть дядей не меня, а Чиму! Нгози и девочка с розовыми резинками по-дурацки, зато искренне улыбнулись. — Даст Господь Бог — доживу! — выразила надежду мать. Перед окончанием трапезы Джордж хитро улыбнулся, так же хитро замычал, взывая ко всеобщему вниманию, и сказал: — А посмотрите, что у меня есть! Мама Ндукве чуть не упала в обморок. Отец нахмурился. Нгози засмеялась, а её подружка прикрыла ей ладошкой глаза. — Откуда это? — вздохнул Чинв. — Это наручники, — гордо произнёс Джордж. — Откуда они и зачем тебе нужны? — строго спросил Чинв. — Они у меня уже три дня! Турист обронил. Я поднял. — В Майдугури бегал. Ух, скажу я твоей матери! — пригрозилась мама Ндукве кулаком. — Да ладно… — махнул рукой Джордж. Чинв забрал наручники из этой махающей руки. — Эй! Дядя Чинв! Мужчина осмотрел наручники. Не простые, а с таймером. Он не очень-то разбирался, точнее, совсем не разбирался в наручниках, но ему показалось, что они принадлежат не полицейскому, а гражданскому, который хорошо, если добровольно играет со своей женщиной, а не пристёгивает наручниками и хлестает одну из проституток. Нельзя, чтобы такое существовало в какой бы то ни было стране. Нельзя, чтобы ребёнку в руки попался хотя бы один элемент непривлекательной мозаики. Чинв забрал наручники и кинул на шкаф — единственную помимо стола и стульев мебель. — Пусть там полежит. В руки чужие вещи не бери, это может быть опасно. И из дома не выбегай. Иначе дядя Чинв набьёт тебе одно место. Дети засмеялись. Чинв Ндукве мухи в жизни не обидел. Ребёнка тем более не поймёт. Но урок Джордж и все остальные усвоили. Вскоре дети поели, оставив Ндукве четыреста найр, и побежали себе из дома, к солнцу, светившему их бесконечным летом, в тот день соответствующим двадцать пятому декабря, к простым, доступным здесь радостям — показателям нищеты для остального мира. Чинв сказал: — Энайола, я пойду искать брата. Что-то мне, — он прислонил розово-оранжевую ладонь к голой груди, — неспокойно на душе. Как бы чего ни случилось с Чимой. — Он вышел из дома, Энайола вышла вслед за ним. На улице Чинву как-то сразу стало немного спокойнее, и он переключился на другую тему. — Знаешь, я учусь. — Да, я знаю. — Я учу языки. Английский мы знаем, но меня интересует разговорный для Великобритании и США. Вникаю в диалекты. И я учу крокожский язык. — Крокожский? — сощурилась Энайола. — Погоди, а где находится Крокожия? Не в Центральной ли Европе? — Да. — Зачем тебе крокожский? Ты хочешь в Крокожию? — Как знать… Это бедная страна, хотя она богаче Нигерии. — Любая страна богаче Нигерии. — Она нравится мне по духу. — Я бы мог уехать, — Чинв скосил взгляд в сторону профиля Энайолы. — Я бы мог взять тебя с собой. Он замолчал, ожидая грозного ответа, а Энайола спокойно ответила: — Я не знаю, хочу ли уезжать отсюда и нужно ли уезжать. — Если ты захочешь, мы поедем вместе. Если нет, останемся. — М-м… А как же Чима? — Конечно же, мы спросим моего брата. Он тоже сделает выбор. — Хорошо… Э-э… Чинв, а скажи мне что-нибудь по-крокожски! — Окей. — Чинв жестикулировал, и казалось, будто он жонглирует проплывающими мимо белыми домиками с накидками и одеялами вместо дверей, экзотическими и близкими к европейским растениями, бегущими, прыгающими, сидящими на корточках детьми. — «Крокожийя разложина посридь Росы, Уайросы, Полли, Уордакийи, Увэрхныни, Ромы анд Моллы», «У Крокожийи лывлэ фота си милляна людын». — Я думаю, я всё поняла. А как будет по-крокожски «лес»? — «Лист». — Пауза. — Дерево — «стовбынь», деревья — «стовбни», гора — «вэрхня», озеро — «лако», река — «стрика», море — «мрино», океан — «ошин». — Интересно! А скажи что-то ещё. — «Я люхаю ёнэ». — Что? — переспросила Энайола, хотя без переводчика, без единого обращения к англо-крокожскому словарю поняла слова Чинва, слова, идущие от его сердца. — Я люхаю ёнэ, — повторил Чинв и стал ближе к Энайоле, хотел обнять её, когда услышал крик Чимы где-то в зарослях. Нечеловеческий. Страшный. Непонятно чем или кем вызванный. Необычный. И всё же узнаваемый крик, принадлежащий именно Чиме. — Чима! — в один голос закричали Чинв и Энайола и бросились на голос родного человека. Энайола боролась с зарослями, в то же время благодаря их за то, что они росли, за то, что ещё была вода, питающая их корни. Невдалеке всё ещё протекал ручеёк, впадающий в озеро, — «лако», да? — из которого, как и из ручья, можно было набирать воду. Энайола благодарила зелень и ветви, хлестающие её по лицу, и замечала, как Чинв оберегает её от них. Крик повторился. — Чима! Энайола ахнула и упала бы, если бы Чинв не придержал её. У их ног возник обрыв. Отродясь его там не было, но вот земля обрывалась, и под ней шли два-три места глубины: достаточно, чтобы упасть и сломать себе любую конечность и даже спину. Самому Чинву стоило больших усилий остаться на месте и не свалиться на жёсткие корни, залезшие друг на друга и переплетённые друг с другом, как габунские гадюки с египетскими кобрами, умерщвлённые собственным ядом и ядом скрестившихся с ними особей. — Очень странно… — произнёс Чинв и повёл слева направо рукой с тремя соединёнными и двумя свободными пальцами, освобождая дух от наваждения, повторяя молитвенное движение самого Илии. — Я знаю это место, но оно выглядит не так. Совсем не так. Энайола тяжело дышала и смотрела на обрыв с выпученными глазами. Ей тоже виделись змеи в иссохших корнях. А ещё ей виделся день, когда в джунглях погибли её родители. Нечто зловещее превратило в обрыв с сухими и толстыми корнями то самое место, где недавно протекал ручей. Энайола сказала Чинву об этом. Она боялась, что он посмеётся с её страха, но он отнёсся к её словам серьёзно и сказал: — Мне это не нравится. Надо быть осторожными. И нам надо поскорее найти Чиму. Темнокожие люди, взявшись за руки, отступили на пару шагов от обрыва и, обогнув опасное место, пошли в ту сторону, с которой слышали голос Чимы. Вскоре они нашли самого Чиму. Они боялись обнаружить его раненым, укушенным, связанным какими-нибудь «Тумба-Юмба», объявившимися здесь, в бедных по сравнению со всем миром, но всё же цивилизованных окрестностях Майдугури, где представители негроидной расы были не преступниками, не жертвами, а людьми. Но Чима ранен не был. Он стоял в таких же, как у Чинва, белых трусах, едва измазанных зеленью и песком, в синей футболке, с навешенным на шею деревянным столбом, символизирующим тот столб, на котором древние люди (часть из них перевирала события и слова, пыталась повлиять на написание Святой Книги и влезла в Святой Орден, как вирус) повесили Илию Холигодсона, в лёгкой, мятой обуви без единой травмы. Только глаза его, выражающие животный страх, выдавали недавнюю, не ушедшую далеко беду. — Ты до смерти напугал меня, брат, — сказал Чинв. — И меня, — призналась Энайола. Чима не оборачиваясь показал пальцем за спину. — Что там? — поинтересовался Чинв, щурясь, вглядываясь и не видя ничего подозрительного. Он вытянул шею. — Что? Чима разжал полные розово-коричневые губы и, попросив брата и названую сестру отойти подальше от места, где его нашли, сам отбежав оттуда, как ужаленный, а затем поведал сегодняшнюю историю: — Я пошёл молиться. Служители Святого Ордена, как всегда, были добры, приветливы и при этом сдержанны. А потом я услышал голос… — Голос? — насторожились Ндукве и Банкол. — Голос. Внутри себя. В-в-в… в голове. Недобрый голос. Он шёл не от сердца и уж точно не от Бога. Нечто злое командовало ледяным голосом, который и пугал, и завораживал меня, чтобы я шёл молиться не в храм, а к тому месту, где вы меня нашли. Это был человек на коне. — Человек на коне? — удивился Чинв. — А-а… — протянула Энайола. Она пыталась представить этого человека и не могла понять, кого видел Чима. Вряд ли он повстречал скромного, приятного человека на нигерийском пони. — Я приблизился к зарослям, и там был он. Сидел сверху на коне. Он был худой, с каким-то болезненно жёлтым и сухим лицом. Я никогда не видел такого сухого лица. (На этих словах брата Чинв взглотнул и понял, что ещё больше хочет пить) Кажется, именно так должно выглядеть лицо усопшего путника, ставшего пленником Сахары. Мне даже показалось, что этот человек — не человек вовсе. Когда я смотрю на людей, мне не бывает так страшно. И ещё ни один человек не требовал, чтобы я ему поклонялся. Это было какое-то чудовище, но я не знаю, какое. Сухой… Он был сухой… Энайола вспомнила одну русскую сказку, кажется, «В стране невыученных уроков», в которой мальчик на уроке неправильно рассказал о круговороте воды в природе, из-за чего появилась старуха Засуха — наполовину дерево, наполовину бабка, сухая, чёрная, противная. Энайола подумала, что увиденный Чимой сухой человек был кем-то или чем-то вроде этой Засухи. — Этот белый мужчина — явно не турист, — замаскировала тревогу шуткой Энайола. — Не турист. — Он был во что-то одет? — Чинв подумал, что сможет определить национальность по костюму. — В тёмную одежду. — Чима вздрогнул, подробней вспоминая облик (существа) человека. — В тёмную одежду, скрывающую тело. Хотя скрывать там было нечего. Он худой, как скелет. У него, — Чима показал за шиворот, — был капюшон. А его конь — воплощение всех на земле страхов. Чернее нашей кожи. Чернее ночи. Чернее сажи. Вороной конь. Вороной, да не вороной. — Чима замотал головой. Чинв тронул одно его плечо, Энайола — другое. — Таких коней не бывает и быть не должно. Когда он разжал зубы, я увидел, что они не лошадиные. Они страшнее лошадиных. Вороной… не вороной… Это не вороной конь… Таких коней не бывает… Речь Чимы стала бессвязной. Чинв никогда не видел брата в таком состоянии. Нередко Чима погружался в транс, с помощью молитвы соединялся с Богом и отходил от мира сего, для иных людей выглядя при этом странно, но тогда он наполнялся и наполнял всех и всё вокруг позитивом и высшей любовью, а теперь его странное состояние распространяло страх, бред, паранойю. Чинв и Энайола довели брата до дома, а в доме усадили рядом с родителями и накормили. Чима был немногословен и хмур, а к ночи ни за что не хотел расставаться ни с Чинвом, ни с Энайолой. Он попросил их лечь с ним в одной комнате. Чинв и Энайола так и поступили. — Энайола, — сказал бедолага негромко, когда Чинв на пару минут отошёл к родителям, — милая моя сестра, я должен признаться тебе. — В чём? — Ты — самая милая, добрая, прекрасная девушка на земле. — Тебе легче? — спросила Энайола с лёгкой улыбкой. — Мне?.. Не знаю… Милая моя, я всегда относился к тебе хорошо и трепетно, не знаю, было ли это заметно. Девушка кивнула. — Я хочу сказать, что всегда видел в тебе сестру. И только сестру. Но самую-самую замечательную! Я говорю тебе об этом, потому что пережил ужас, после которого не знаю, что будет завтра. Хотя, наверное, смешно: взрослый дядя испугался коня! — Нет, нет, это не смешно. — Энайола не хотела сбить Чиму с мысли. — Я не знаю всех твоих чувств, не умею читать мысли, но, прошу, если ты вдруг чувствуешь ко мне что-то, пожалуйста, не цепляйся за меня. Я всего лишь твой названый брат. А Чинв, я вижу не впервые, вижу давно, очень любит тебя не как сестру, а как женщину. Решать не мне. Решать вам. Но, — Чима сказал тише, прислушавшись к шагам Чинва, возвращающегося в комнату, — вы будете счастливы, если поженитесь. — Сказал громче, для всех: — И я бы хотел, чтобы мы весело отпраздновали Новый год! — Я тоже, — сказал Чинв. — И я, — улыбнулась обоим Энайола. Глубокой ночью, когда Ндукве, единственная из семьи Банкол и другие жители поселения близ Майдугури спали, худощавый, с выпирающими рёбрами мужчина изучал частицу Африки медленным, недобрым взглядом. Ни один ночной атом, ни одно шевеление травинки не ускользало от того пронизывающего взгляда. И всё вокруг зашелестело, заволновалось, захотело убежать прочь, даже если не имело ног, а росло в земле, когда существо сверкнуло жёлтыми глазами с чёрными точками посреди слившихся, как сиамские близнецы, зрачка и склеры. Вороной конь («Чернее нашей кожи. Чернее ночи») заржал, обнажая два ряда острых, скорее, акульих зубов. Как по команде, вслед за хозяином конь сверкнул своими глазами — с чёрными зрачками посреди сплошного красного цвета. Блик звериных глаз отразился на одном усохшем листе, и лист завял, как в ускоренной съёмке. Конь стукнул чёрным копытом по земле — земля тут же высохла и потрескалась. Позади существа и неразлучной с ним четвероногой твари, там, где раньше бурно росли местные растения, остались лишь сухие, толстые корни, умерщвлённые сами и умерщвляющие всё вместе с собой. Существо, более не сверкающее глазами, довольно оскалилось. Всё шло по плану.