Мы не хотим быть в его власти

Мария Магдеева подобно «бедной девочке» из еврейского анекдота как могла собирала страну. Это ей сначала на Ленинградском шоссе в Москве, потом — на ночных улицах Лебедя, Оседды и Холнов, а зимой — в своей «однушке» рядом с Холновским аэропортом, на южном выезде из города по проспекту Титова, удавалось собирать вокруг себя крокожцев, россиян, белорусов, поляков и лиц «не нашей национальности», до 26 декабря девяносто первого года прошлого столетия считающихся, однако, «нашими». Чиму и Чинва Ндукве Мария никогда не видела хотя бы по той причине, что никто из них ещё не покидал Нигерию. Но с самой Нигерией у Марии сложились тёплые дружеские и не только дружеские, дипломатические отношения. «Негативы» были наглыми ребятами без тормозов. Они со всеми малость знакомыми и порой не знакомыми женщинами за бесплатно вели себя так, как за деньги позволяла Мария. Они прямо среди бела дня засасывали девушек, не давая дышать и оставляя слюну везде на их лицах. Хватали за талию и ягодицы на кассах супермаркетов, а на русское «Не надо!» вместо попыток вникнуть в среднеевропейский этикет визжали «Ne nadja! Ne nadja!», корча лицо, как в игре в тупой комедии, ещё крепче сжимая ягодицы пассии, расплачивающейся за общие покупки. Кроме супермаркетов хватали девушек на станциях метро, в оживлённых парковых местах, рядом с местами славы, просто на улице, вдруг загораживая своими проявлениями чувств путь другим пешеходам. Блаженно повторяли «I love you, baby», «I want to marry you», «I want to out a golden ring on you», крепко зажимая и дёргая за белый указательный палец правой руки крепкими коричневыми фалангами, попутно зачитывая из Гугла миграционные правила, заверяя, что брак с белой женщиной позволит им остаться в стране, тут же оправдываясь текстом Гугл-переводчика, показывая девушке экран смартфона с переводом писанины на «инглише»: «Мне не нужны твои деньги. Я ничего у тебя не украду. Мне нужно жениться только, чтобы остаться в стране», разводя одну из тех, кто не знал, что за фиктивный брак иностранцы, по идее, должны не только не претендовать ни на чьи деньги, но и сами вложить в брак кругленькую сумму. Наглецы даже потели без тормозов. Не только под мышками и в паху, а везде, с ног до головы. Так задумала матушка-природа. Среди темнокожих людей были, конечно, воспитанные, честные, искреннее любящие ребята, со счастливыми жёнами и детками-метисами. Но такие к Марии не ходили, и Мария довольствовалась теми, кто ходил. При всех своих недостатках и культурном барьере они всё-таки были клёвыми. С ними можно было подтянуть английский и разговорный английский, ощутив себя туристкой в своей же стране, по-новому, свободней взглянув на родной город, его людей, здания, уровень жизни. С ними можно было исполнить все свои желания — фистинг, римминг, тиклинг и прочие «инги», вгоняющие в краску приличных людей, футфетиш, навелофетиш, краш-фетиш и прочее. С размерами у них всё было в порядке: никаких мифических тридцати-сорока сантиметров, доставляющих адскую боль, по крайней мере, Мария таких не встречала, а встречались ей мужчины с размерами до двадцати — двадцати пяти сантиметров, с которыми не составляло труда справиться «треугольником» между ног, руками, губами, языком и натренированным ртом. — Do you like it?.. — взглотнув и освободив алый рот с аккуратно лежащей, не задетой помадой, томно спросила Мария. Когда-то в начале «карьеры» она нечаянно сделала наоборот: заговорила прежде, чем закончить дело. За нечаянно ей досталось отчаянно: рассекли губу, чуть не сломали челюсть, заплатили вдвое меньше, потому что «Сука, больно! Без зубов!» В нос ударил привычный запах лобковых волос и сопутствующие им запахи мыла и секса, разума и страсти, возбуждения и умиротворения. — О-о-о… — довольно протянул Уинстон. — Mary… Уинстон обратился к женщине, которая по внутреннему сигналу тут же потеряла к нему основной интерес, но своей внешностью, мимикой, движениями — всем могла врать, что это не так, до окончания свидания. Она трогала его. Он трогал её, не мог оторваться от красных сосков, оттягивал пирсинг в форме серебряного цветочка в пупке. Они болтали о деньгах, политике, любви и семье, соглашаясь друг с другом в первом и втором, имея разные взгляды и враньё на третье и четвёртое. Мэри, то есть Мария, но для негров чаще Мэри, получив тысячу пятьсот крокожий за всё, что делала с вечера до раннего утра, как можно вежливей объяснила Уинстону, что ему больше не стоит ходить сюда. — Why? — спросил он, когда её вежливость начала испаряться. — Ну потому что. — «Потому шта», — в непонимании повторил Уинстон. — У меня будет жить подруга. Луп-луп глазами. Уинстон сморщил лоб: — Do you have a girlfriend? Oh, dear, I understood! You are lesbian girl. — What? Да не-е-е. Я гетеро. No, no. Let me to write you. Мария частично говорила по-английски, частично — писала в Гугл-переводчике и показывала написанное Уинстону. Уинстон, нежно похлопывая Мэри по груди и животу, прочитал, что у Мэри появилась подруга Марта. Марта — приличная девушка, у которой проблемы, поэтому она некоторое время поживёт здесь. На вопрос, какие проблемы, Мария ответила: «Бытовые». Остальные вопросы были не в компетенции Уинстона. Проводив Уинстона, Мэри посчитала все свои деньги, резко бросилась в душ, а, возвратившись, скомкала постель после секса, кинула её в стиральную машину, постелила чистое бельё и плюхнулась на спину. — Господи… — произнесла она шёпотом, глядя в потолок. — Как же это всё достало. Как же заебло! — Она хлопнула по простыне. Несколько последних лет она жила на распутье. Особо не напрягаясь, в то же время рискуя безопасностью, зарабатывать по пятьсот в плохие дни, по тысяче пятьсот, по две и до пяти крокожий — в хорошие дни, обмахиваясь веерами из Олесь Крокожных, Григориев Основателей и Сергеев Королёвых на купюрах в двести, пятьсот и тысячу крокожий. Или безопасно вкалывать за копейки, на которые невозможно жить даже умея планировать бюджет. Трястись по поводу венерических заболеваний, облегчённо выдыхая после гинеколога. Или сохранить отменное здоровье хотя бы до старости. Наконец: проводить жизнь со многими мужчинами за час, два или за ночь или с одним. Быть с кем-то долго-долго, а, если честно, лучше бы всегда. В очередной раз грызя себя, но делая выбор, Мария заплакала при мыслях о семье. Да, ей ХОТЕЛОСЬ быть с одним единственным мужчиной, но до занятия проституцией она увидела, насколько мерзка личина мужского мира. Она может попробовать быть с кем-то из мужчин, только мужчины везде одни и те же. На сайтах знакомств — почти все извращенцы, большинство из которых распознало бы представительницу древнейшей профессии, даже если б она выставила фото в белом монашеском одеянии, или в платье в пол с кокошником, или в парандже. На улицах — «Вашей зяте мам не нужен?», тупые пикаперы и те же извращенцы. В чужих семьях не стоит и искать. Вряд ли какое-то чудо чудное, диво дивное способно жить в осуждаемых обществом, по-своему прекрасных полигамных отношениях, построенных на честности, любви, заботе о детях, искреннем желании быть всегда рядом и с женой, и с любовницей. Чаще всего среди полигамных самцов — те, кто и с одним-то человеком не может построить доверительных, уютных отношений. Марта, Марта Гальянова, не была, как предположил клиент, партнёршей Марии. Она была студенткой-выпускницей колледжа Холновской гуманитарно-педагогической академии. Училась в 41-Ш. Она не только успевала получать высокие отметки и замечательно преподавать, но и активно участвовала в жизни академии. То изобразила Степана и Соломию из произведения «Дорогая цена» для кабинета любимой Марины Ильинишны. То сольно спела «Эх, дороги» ко Дню Победы. То участвовала в росписи мебели в народном стиле, и получила второе место. То была фотографом для фотосессий «Наши студенты» и «Будущие педагоги». Многое она делала безвозмездно, получая удовольствие от своего труда, но в то же время Марта чувствовала себя обязанной участвовать везде, потому что от этого зависела её судьба. В семье этого нежного, нетронутого существа с песочного цвета волосами, аккуратно подколотыми серебристыми заколками, одетом в одно из двух платьев в околовикторианском стиле или в белый верх, чёрный низ, процветала бедность. Мама — швея в Жигарях, папа уже полтора года как — раньше называли «полярник», «лётчик», «космонавт», а теперь говорят «вышел за хлебом». Марта Гальянова поставила себе цель не съехать с бюджета, выйти на красный диплом и продолжить обучение на заочной форме, параллельно работая учительницей. Иначе с деньгами было бы напряжно ещё долгое время. Поскольку ездить из Жигарей в Холны было далековато — пятнадцать километров, а по ж/д девятнадцать, — плюс надо было тратиться на проезд, Гальяновы ещё перед первым курсом решили, что Марте лучше жить в общежитии, в двух минутах от колледжа. Удобств это добавляло, от платы за проезд, конечно, избавляло, а вот плата за общежитие каждый месяц добавлялась. Марта поселилась в общежитии. Однажды соседки по Мартиной комнате забыли выключить утюг. В комнате случился пожар. Слава Богу, никто не пострадал, девочек и немногих мальчиков эвакуировали, пожар потушили своими силами, до приезда пожарных. Виновных девочек пожурили, пожурили, да, заставив заплатить часть ущерба, по сто крокожий с каждой, пожалели и поселили в другую комнату. На Марту же — то ли звёзды не сошлись, то ли у декана и ректора было скверное настроение по какой-то другой причине — напали: «А ты где была?! Почему ты не следила, выключили они утюг или нет?! Отличница! На красный диплом идёшь!», «Мы тебя красного диплома лишим», «Ты триста крокожий заплатишь». Марта расплакалась и даже не захотела спрашивать, дадут ли ЕЙ новую комнату или нет. Эстрогены подсказали ей вообще взять и всё перечеркнуть, «на зло кондуктору пойти пешком», написав заявление об уходе из колледжа… Но тут она резко перестала плакать, подняла глаза на декана, потом на ректора и, прежде чем они успели что-то сказать, развернулась и ушла прочь. Марта не перестала учиться. Наоборот, она за всё взялась с новыми силами. Только жить в общежитии было некомфортно. Неделю она таки пожила в общежитии, а однажды в пятницу, вечером, выкроив пару часиков на прогулку, пошла в центр. Там, на Холновской улице, она, остановившись посреди пешеходной дороги, рядом с елями, чуть скрывающими вход в Детский мир, ни с того ни с сего начала плакать. Тогда-то её и увидела Мария. Вечер у неё проходил не очень удачно. Три клиента подряд выбирали не её, хотя она покрасила волосы дорогой рыжей краской, перевела косметику на шикарный мэйк-ап, много улыбалась, кокетничала, пританцовывала ножкой, выпячивала грудь и дёргала то пушистым воротником, то змейкой пурпурной куртки, как надо, виляла бёдрами и выпячивала грудь. Да и слушок пошёл среди девочек: «Слушайте, там, в конце Холновской, менты стоят», «А я видела ментов возле церкви. Вон они дежурят». Почуяв неладное, Мария резко бросилась к дороге без светофора, но с зеброй. — Э, ты куда, подруга? — окликнула её Кошечка. — Какая разница? — спросила Лиля Блондинка. — Её всё равно никто не хочет. Мы сегодня больше заработаем. Мария чуть не столкнулась лбом с Мартой, когда серо-голубая полицейская машина подъехала к девушкам. Марта отошла плакать к елям. Мария — за ней. Она с ужасом наблюдала, как её коллегам задают, судя по телодвижениям и выражениям лиц, ироничные и унижающие вопросы — мол, что же вы тут делаете, милые девочки, неужели добываете на хлеб или, может быть, не хлеб, а чёрную икру, проедем-ка с нами. Проституток схватили, выламывая руки, не обращая внимания, что девушки скользят каблуками по брусчатке, что теряют вещи, что не успевают сообразить, что к чему (пусть даже они теоретически, а некоторые уже практически были научены, что такое может случиться), всех рассадили по машинам. Пытать не будут, знала Мария, но если мент окажется не нормальным полицейским, а сволочью, может изнасиловать или кинуть к насильникам, а это не намного лучше. И потом: сегодня никому не удастся заработать, а что заработали, отдадут как штраф. — Вы спасли меня, девушка, — благодарно сказала Мария Марте, которая от удивления перестала плакать. Поужинав вместе в кофе неподалёку, где Мария шёпотом и немногословно рассказала, чем занимается, девушки решили: через неделю Марта переезжает к Марие. — От аэропорта до колледжа тоже долго ехать, — подумала Марта. — Но ближе, чем от Жигарей. Там больше маршруток, много троллейбусов. Меньше платить за проезд. К тому же я больше не могу жить в общежитии. А… нужно же платить за квартиру. — Решено! Ты живёшь у меня! — Мария легко стукнула ладонью по лакированому столику. — Платить мне нихрена не надо. У меня нахуй всё есть. — И призналась быстро, пока не успела спрятать откровение вглубь души: — Подруг нет. Сказано — сделано. Спустя три дня Мария пригласила новую подругу к себе, перед этим обслуживая клиентов на дому. Самым последним был Уинстон. Марте понадобилось совсем немного времени, чтобы привыкнуть к новой обстановке. Она жила такими чистотой и невинностью, которые не могло очернить ежедневное присутствие женщины лёгкого поведения рядом. Она была благодарна, что её пустили пожить в дом, при этом не взяв ни копейки. В её обязанности входило поддерживать чистоту и хотя бы иногда ходить в магазин за деньги, которые давала хозяйка квартиры, готовить на двоих, дабы привыкшая к «лакшери» Мария питалась супами, борщами и простой жареной картошкой. Мария поражалась Марте. Мисс Невинность, обложившись методичками, папками с самодельными и распечатанными рисунками и другим пособием для уроков в младших классах, тетрадями в косую линию, бросала кроткие, лишённые или почти лишённые интереса взгляды на фаллоимитаторы телесных и шоколадных цветов («The second chocolate dick», как говорил Уинстон), просто напоминающие цилиндр, с выпирающими венами или с пупырышками, на плётки и наручники, чёрные, серебряные, блестящие и блядские шмотки. Ей бы загореться, нельзя было не загореться совершенно иной жизнью, протекающей у тебя под боком… У Марии существовали табу, одно из которых — стать сутенёршей, подтолкнуть кого-то на «кривую дорожку»; боже упаси так поступать! Она не хотела, чтобы Марта вдруг разделила с ней её судьбу, но она не думала, что светлый душой человек настолько свят, что может без единой дурной мысли, без толики интереса, отрешённо глазеть на падший, тёмный мир. — Как ты можешь рисовать яблочки для счётного материала, когда я стою перед тобой в серебряном бюстгалтере? — поражалась Мария. Марта смотрела на неё, на её одежду, на «инвентарь» родом из секс-шопов всё теми же ясными глазами. Пару раз она выказала кое-какие эмоции: смущённо улыбнулась и пожала плечами. — Ты бы хоть раз осудила меня что ли, — удивилась раз Мария. — Учительница! — Зачем? — Ну для приличия… У вас там это… выгоняют нахуй, да? — Мария маячила, маячила у Марты перед глазами после очередной «охоты» и вдавила быльце дивана накачанными ягодицами в чёрных кожаных брюках. На голенях поверх кожи был голубой мех. — Ну если девчонка не хочет корячиться за две-три тыщи. Если учёбу оплачивает заработанными ночью деньгами. Выгоняют нахуй? — Выгоняют. Мария рассмеялась: — У тебя голосок такой милый. Фак… И почему я не би? Марта вновь пожала плечами и, на миг уткнувшись в рисунки стадии развития рыбы для урока природоведения, резко подняла голову. — Потому что Бог создал тебя гетеросексуальной, как и большинство людей, — тихо и ясно произнесла Марта. — Понятно. — Лицо Марии стало кислым. — Я его ненавижу. — Кого? — Бога. Мария ожидала, что Марта испугается, начнёт проклинать её. Но Марта даже не вздохнула. Она только спросила: — За что? — За то, что он запрещает нам любить. Мария думала, Марта скажет что-то типа: «Он не одобряет, когда мы спим с кем попало. Но никому не запрещает любить. Любовь есть высшее и лучшее чувство во Вселенной». И снова ожидания разошлись с реальностью. Марта легко кивнула и продолжила готовиться к уроку. Однажды Мария прикольнулась над Мартой. Похвасталась наручниками с автоматическим замком: — Смотри, Марта, что я купила. Вот тут защёлкиваешь — и целый час твой любимый обездвижен, делай чё хочешь! — Оне не к месту пошутила, вообще не сообразив, откуда у её шутки ноги росли: — Хоть душу его спасай! Я возьму, может, подарю одному челу. Он в Нигерию едет. Кто б сказал, нахера, лучше б на Мальдивы накопил, но лан, это его дело. Блеск наручников не тронул блики в глазах Марты. Марта только кивнула и всё. Опять кивки. Опять невинный взгляд. Да что ж такое! — Ладно. Учись и учи, учительница. Мария отстала от Марты, в ближайшем будущем то и дело сдерживая желание прикольнуться над ней. Она не уставала поражаться, а потом — гордиться столь чистой, тактичной девушкой, ставшей для неё не просто соседкой по квартире, а подругой. Единственной подругой. Марта жила без богатого лоска и осознанно загоняла себя в рамки зарплаты до трёх, ну, может, четырёх тысяч в месяц. Мария надеялась, что, проработав на голом энтузиазме, Марта либо бросит школу и так же ответственно подойдёт к новому делу, за которое станет получать тысяч двадцать, либо продолжит вкалывать за гроши, но не станет одной из злобных училок, срывающихся из-за безденежья и никакой личной жизни на детях. Да уж, богачкой Марта не была. Она не могла сей же час позволить себе дорогую одежду, дальнюю дорогу, отдых в спа-салоне, бильярд, боулинг, коллекцию редких книг, бутерброды с чёрной икрой. С другой стороны — могла ли позволить себе всё это Мария? Для мужчин — да. Для себя — нет. Бездуховная жизнь тянула её в болото пороков. Однажды в декабре Мария призналась: — Ау, Март, оторвись от учебников. — Не замечая, что сегодня Марта только делает вид, что читает, а на самом деле внимательно смотрит на неё. — Мужики — они как наркотик. Сначала ты видишь помощь в них и в их деньгах. Их тысячи крокожий помогают тебе жить достойно. А потом ты не знаешь, куда нахуй сбежать от этой достойности. Я… Я ничего не умею, я не знаю, чего я хочу, я знаю, какие мерзкие мужики, но понимаю, что в мире мужиков есть, ещё не вымерли Настоящие Мужчины. Только они пойдут не ко мне. Они ищут ТЕБЯ. Им нужны скромные, человечные Марты Гальяновы, а не «шлюпки» Марии Магдеевы. Что такое? Марта улыбнулась, подавляя смешок: — Ты что, с «Титаника»? Шлюпки на корабле. — Обхохочешься. На тонущем корабле. — Мария сложила руки на груди. Обычно она сидела в блядских или вальяжных позах, а тут, видимо, переняла Мартину привычку. — Офигеть! Я тебе душу изливаю — ты улыбаешься, как от анекдота. Улыбка Марты стала извиняющейся. — Ты живёшь в сотни раз лучше меня. Без зарплаты. С будущей зарплатой в три копейки. Ты разве что на репетиторстве поднимешься примерно до моих денег. Примерно… А ты намного счастливей меня. — Мария освободила руки-крылья, водя ладонями по спёртому комнатному воздуху. Она подошла к окну и открыла форточку. — У меня есть деньги на всё, от чего я не получаю удовольствия. Есть вещи, на которые в кайф зарабатывать долгим и честным трудом. Присматривать, ходить по магазинам с пустыми руками среди людей, у которых тоже нет денег, планировать бюджет, откладывать, а потом взять и купить маме, мужу, ребёнку, спрятать в шкаф, заложив старыми пакетами, а потом подарить в Новый год, или на день рождения, или на годовщину. Разве не в этом кайф? Ну! — побудительно сказала Мария. Марта то улыбалась, то, улыбаясь, поджимала губы, то слегка поправляла волосы. От неё шла энергетика добра, позитива и счастья. Гальянова выглядела ангелом, спустившимся с небес, дабы помочь, направить, но не укорить девушку лёгкого поведения. — Учительница, — подвела итог Мария. — Ты настоящая учительница. У неё защемило на сердце. Настоящие Учителя жили в том же самом мире, что и Настоящие Мужчины. Только в отличии от мифических Настоящих Мужчин, не вошедших в судьбу Марии, Настоящие Учителя в её жизни были: Алевтина Александровна, учительница начальных классов, Маргарита Вячеславовна, учительница музыки, Юлия Григорьевна, учительница русского языка и литературы. И ещё некоторые. Они любили труд больше, чем отдых, хотя, как всякие живые люди, не могли не отдыхать и — к улыбкам ребят — встречались ученикам в городе на выходных и праздниках, а доверенных им детей любили, как своих. Вот бы встретить их сейчас, сегодня, как в детстве! Интересная, однако, пора. Кто-то страшится детства и ни за что не хочет вновь быть ребёнком, потому что кто-то — теперь Человек с большой буквы, с семьёй, работой, спокойствием, счастьем, а не тот, кого родители били ремнём, оставляя синяки и шрамы, над кем издевались «дноклассники», кому не давали продыху хулиганы-старшеклассники. Кто-то мечтает снова стать маленьким так же сильно, как когда-то — стать большим. Потому что, напротив, во взрослой жизни у него всё пошло под откос, он стал хуже или ему повстречались плохие люди, а детство осталось в его памяти безоблачной порой. В детство ещё не пришли плохие люди, а сам ребёнок не прошёл через круги ада, не очернил, не обеднил душу. — А у тебя хорошее было детство? — поинтересовалась Мария у Марты. — Хорошее. Счастливое. Отец был с нами. — Марта опустила рассуждения на тему «Ушёл — и ладно». — Главное — мама у меня есть и осталась. — Д-да… — Мария хотела отвернуться и вместе с тем смотреть на подругу. Её голова никак не могла принять одного положения. — У меня мама была. Я же не фея, не из воздуха родилась. У мамы… — Мария быстро захлопала глазами, шмыгнула носом. — …последняя стадия была. — Она сжала/ разжала губы и сказала себе и своей судьбе: — Эти чёртовы, эти блядские деньги не помогли, понимаешь?! Они нихера не помогают. Они помогли мне накупить шмоток и хуёв, вот и всё нахер… Я иногда думаю: покончить мне со своей работой или с собой? Мне покончить с собой? — Пройдись по Холнам, — велела Марта. Её голос прорезал щель невидимого барьера, который разделял мир «ночных бабочек» и дневных людей. Её голос спасал Марию от страшного решения. Мария резко опёрлась руками о диван, как спортсменка, бежавшая стометровку, а теперь вдруг надумавшая отжиматься. Первые слёзы брызнули из глаз, но Мария не расплакалась, а резко улыбнулась. — Пройтись по Холнам? Чё, на троллейбус сесть? — спросила она. — Да. — Как всегда, кивнула будущая учительница. — Скоро Новый год. Мария «подвисла» и хохотнула: — А ведь правда. Новый год! — Она поспешила одеваться. Достала зашитые в двух местах рейтузы, лоснящиеся джинсы, телесного цвета лифчик с желтеющей лямкой, белую футболку, белый свитер, не блестящие, зато тёплые чёрные сапожки с белым рисунков оленей и ромбиков в норвежском стиле. — Март! А ты со мной не хочешь? Марта опустила взгляд и показала на учебники. — Да ладно! Не говори, что тебя, отличницу, заставляют в канун Нового года пахать. Алё, у вас каникулы! У тебя ни двоек, ни тройбанов. Тебе не надо доносить скотч и пачку бумаги, умоляя поставить тебе зачёт. — У меня ведомости… — И чё, ты их тридцать первого под ёлку в фойе нести, когда деканша с ректоршей выпьют на брудершафт? — Вроде того, — не шутила Марта. — В первый день после каникул. А на каникулах надо заполнить. Это в крайнем случае. Желательно принести их сразу после Нового года, оставив вахтёрше. — А не пошли бы они в жопу, а? — Если б я так сказала, меня бы исключили. — Не исключили бы, — уверено сказала Мария. — Их академия держится на таких студентках, как ты. Поэтому они и охеревают. Мария со слабым интересном посмотрела, что за ведомости должна заполнить Марта. Ей нужно было напротив каждой фамилии одногруппников написать их полугодовые оценки по каждому предмету. А ещё написать домашние адреса и информацию о родителях напротив каждой фамилии. Всё это распечатать в двух экземплярах. За свои деньги. — Ты староста? — Нет. Раньше была старостой. — Марта как будто сказала: «Но отказалась от этих обязанностей. Единственный раз в жизни сняла с себя груз». Некоторые её мысли мог прочитать даже не телепат. — Мне просто поручили. — Не, ну вообще охренеть! Сорри. Ладно, мы это закончим с тобой, да? В другой раз. После того, как ВМЕСТЕ погуляем, да? — Да. Мария вздохнула. Она заметила, что Марта не собирается идти в гости ни по одному из адресов из второй ведомости. А ещё, что Марта почти никогда никому не звонила, а когда звонила, то только по делу. Они были не только подругами, но и подругами по несчастью. — А-ха! А-кха-кха! — закашлялась Марта. — Ну вот ещё — кашлять надумала! — заботливо произнесла Мария. — Погоди, закрою форточку, уже проветрилось. Извини, это я тебя чуть не простудила. Бери свою курточку, сапожки. Если ты, конечно, не против со мной пойти. — Не против. Марта, сама от себя того не ожидая, обняла Марию. Мария приняла объятие Марты как благословение на их лучшую жизнь.