Мы не хотим быть в его власти

На двадцать девятом этаже «Нью-Йоркской галереи», расположенной в самом центре заледеневшего Манхэттена, рядом с Линкольн Сентер Плаза, проходил аукцион. Каждую неделю десятки людей, забывших, как выглядят центы, имеющих куда больше электронных, чем бумажных долларов, пополняли домашние коллекции картин новыми экземплярами. Леди в изысканных чёрных, бордовых, красных платьях и джентльмены в чёрных костюмах, а вместе с ними хотя бы раз в месяц — экстраординарные личности в клетчатых, зелёных, канареечных нарядах с неуместно пёстрыми, но притягательными шарфами, с не нужными, но тоже впечатляющими аксессуарами, уносящими наблюдателя куда-то на двадцать или тридцать лет назад, приезжали сюда вначале на автомобилях, кто с пренебрежением, кто — с сочувствием, кто — равнодушно глядя на соседствующие с ними жёлтые такси, а затем — на лифте в сопровождении швейцара. После швейцара гостей подхватывала Энджела. Дело Энджелы, кудрявой блондинки в треугольных очках, было несложным. Улыбаясь, нужно было встретить гостя у лифта на двадцать девятом этаже, сопроводить его в зал и устроить с комфортом, предложив напитки, скромное меню и «Что-нибудь ещё, мистер/миссис ***?» Энджела справлялась, ощущая себя частью богатого мира, а потом вдруг поджимала губы, напрягала глаза, и взгляд её становился таким мутным, что, казалось, в них, как в цирке, распыляли дымок, последовательно подкрашенный серым, чёрным и синим прожекторами. Бак Смит на людях безуспешно ухаживал за Энджелой. Он улыбался — она сверлила его холодным взглядом. Он пытался класть руку ей на зад — она кивком на золотую табличку «Аукцион» напоминала ему, где они находятся, и он сам убирал руку. Он говорил ей что-то, тратя на пустые слова рабочее время — она показательно вздыхала, показательно цокала, показательно взмахивала кудряшками, но едва заметными жестами выказывала взаимность. Если бы кто-то задержался в этот момент рядом с Баком и Энджелой, он бы отметил некую странность их отношений, но не смог бы сразу объяснить, что же такого странного видит. А что, правда, странного? Быть мелкой сотрудницей, которую непонятно когда взяли на работу и которую никто, несмотря на ежедневную работу с людьми, никто не запоминает? Не странность, а, скорее, горе, но горе обыденное, разделённое с тысячами других таких «Энджел», живущих в Америке, равно как и «Анжел», живущих за Океаном. Или странно быть Баком Смитом, который, несмотря на хороший заработок, клеит Энджелу-как-там-её-второе-имя-и-фамилия? Да просто чешет чувство собственной важности, пока она играет в благородство, чтобы потом не так больно было проигрывать. Всё это было понятно и так, а вот странность оставалась «за кадром», но от этого никуда не исчезала. Шеннен Пру Холл чаще остальных сотрудников замечала, что Бак и Энджела чуть ли не каждый день по окончании рабочего дня запираются в кабинете Бака и уж там явно занимаются не отчётами. В теории Шеннен они были любовниками, но вывод об этих двоих не имел никакого значения, поскольку для Шеннен сейчас не были важны ни чужие, ни свои романы. «Сейчас? — насмешливо спросил Шеннен внутренний голос. — Ты сказала «сейчас»?» Мисс Холл («Вот-вот, ты не миссис!») культурно послала глюки из своей головы. Она была настоящей ведьмой. По крайней мере, так утверждал Бадди Роган, последний из её ухажёров. Тот, который еле-еле поступил в колледж, пытался заработать на криво сделанных фото, выбирая в модели и Шеннен, и других своих девушек, и сокурсников, и сокурсниц, а ещё верил рекламе, утверждающей, что дезодорант не меняет запаха в течение сорока восьми часов. Бадди называл Шеннен ведьмой за её серо-зелёные глаза, короткие чёрные волосы с двумя чуть спадающими на скулы прядями, деловой чёрный костюм и волшебное умение быстро делать необходимые вещи. Готовить индейку. Ему. Отправлять и забирать одежду из химчистки. Его. Убирать в доме. Его. Когда она была чуть ли не начальницей «Нью-йоркской галереи» (Приодеть его, как богача, и привести на аукцион? Вот уж точно нет!), он продолжал протирать штаны, только мечтая о карьере фотографа. Шеннен схватилась за Бадди, как она открыто считала, потому что он, как и она, любил фотографию, а ещё от одиночества, в чём себе так и не призналась, зато она признала, что Бадди Роган — ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ ДЕРЬМО. Он оставил после себя гадкое послевкусие и желание вымыть руки с антибактериальным мылом, что Шеннен и сделала… полгода назад. Нельзя сказать, что полгода у неё не было парней. Тициан — неплохой парень, подаривший народу «Венеру Урбинскую». Ван Гог — несмотря на любовь Шеннен к парням с двумя здоровыми ушами, интересный человек, уважающий трудящихся, а не трутней. Шеннен очень любила рассказ Севера Гансовского «Ван Гог» не столько о путешествии во времени, сколько о личности не признанного при жизни художника, и многим рекомендовала его прочитать. Леонардо да Винчи — гений во всех областях! Нет, их картины Шеннен не продавала. Она представляла: копию «Венеры Урбинской», созданную в середине XIX века нью-йоркскими художниками Бронсоном и Бобби Майерсами; «Успение Богородицы» Дастина Кэльмана, написанной в Сиэтле в 1990 году по мотивам произведения Тициана; серию картин с башмаками, с каждой новой картиной теряющих, однако, желание современных художников показать нелёгкий домашний и полевой труд и затем — даже желание заработать на Ван Гоге, а не нашлёпать промо к ботинкам и туфлям для тусовок; выполненные сепией, под стилизацию Леонардо да Винчи, портреты обнажённых натур. Покупатели были готовы платить честные деньги — то есть немаленькие, но и не поднебесные суммы. Люди понимали, что покупают. Поэтому когда у Бака, заговорщически отозвавшего сложившую на груди руки Шеннен в сторонку, возникло желание продать одну из картин сепией по цене, не уступающей оригинальным работам да Винчи, к тому же, сказать людям, что это и есть да Винчи, а конкретно его некогда утерянная работа, Шеннен вспылила и сказала, что не хочет иметь дела с обманом. — Можешь меня уволить, Бак!!! — сказала Шеннен, встряхивая руками так, что, казалось, от её эмоций упадут все стулья, а вслед за стульями — обрамлённые позолотой Барак Обама, Дональд Трамп и Джо Байден, причём Обама, косо расположившись на полу, продолжит улыбаться, будто ему в кайф женская гневность. — Но я не должна и не хочу обманывать людей ради личной выгоды. — Браво! — Бак льстиво хлопнул в ладоши. — Вы хорошая сотрудница, мисс Холл. Вы лучший искусствовед. Вы лучший аукционер. Вы лучшая. — Благодарю. — Женщине пришлось «переобуться» вслед за коллегой-негодяем. Этот диалог был за неделю до двадцать пятого декабря. Шеннен, не испытывая удовольствия от общения с «полуначальником», отошла от него. А потом, если подходила, соблюдала не физическую, так духовную дистанцию. Бак Смит, между делом приставая к Энджеле, скорее, сбывал продукцию, чем продавал картины. Шеннен боялась, что он либо возьмётся сбывать «Венеру…», не Тициана, но добротную картину с интересной историей, проходящей сквозь три века, кому-то, кто не повесит её в своей гостиной, а перепродаст такому же фальшивому ценителю, либо попробует продать втридорога подделку. Опасения оказались напрасными. Бак занялся сбытом всяких «Жёлтых квадратов» в стиле Малевича, зелёных полосочек, синих кружочков, красных волнистых линий. Даже молчаливый интеллигентный швейцар позволил себе фыркнуть на одну из таких «картин» и вспомнил эпизод с покупкой подобного творчества Филиппом в присутствии Дрисса в фильме «Неприкасаемые». — Бак, это кошмарно! — решилась сказать Шеннен, глядя на очередной «шедевр», висящий на стенде, готовый попасть в псевдоценителю. — Человек делает деньги для компании, — вставила Энджела, пройдя мимо Шеннен, задев её плечом и даже не извинившись. — Энджела, аккуратнее! — на миг скривившись от боли, Шеннен чуть согнулась и, поправив слетевший рукав малиновой блузки и бретельку чёрного лифчика (пиджак висел на кресле), выровнялась. — Надо же. Ты помнишь, как меня зовут, — прошипела женщина, скрывшись за углом. — Бак… — разочарованно, многозначительно произнесла Шеннен. — Людям нужно разнообразие. — Это безобразие, а не разнообразие! — в рифму сказала Шеннен, «It`s a deformity, but not a diversity», глядя на ужас с широко раскрытыми глазами. — Я бы сто раз подумала, делать ли исключение раскрученному «Чёрному квадрату». Ради имени Казимира и только. Но это… — Значит, вы бы не смогли продавать любые картины ради денег? — спросил Бак. Шеннен нахмурилась, косым взглядом и мозгом улавливая нехорошие идеи Смита. Он мог выдать что-то ещё гаже продажи такого вот… материала. — Не смогла бы. — А что вы МОГЛИ БЫ сделать ради денег? Шеннен перекинула взгляд с картины, на которой грубое красное дерево уходило красными корнями в жёлтую землю, а вместо неба были куски белого и синего масла, на Бака. Сверлила его серо-зелёными глазищами, а потом сказала: — Ничего. — Как?! — воскликнул Бак. Шеннен заметила, что его реакция важна показавшейся в проёме и прошедшей далее по коридору Энджеле. — Ради денег я не пойду ни на что. Вам это понятно, мистер Смит? — Шеннен склонила голову набок. — Я не работаю ради получения денег, а получаю деньги ради своих целей. Бак взглянул на кресло: — Ради покупки пиджаков? Шеннен поджала губы. Как жаль, что она не может силой воли отбросить Бака куда-нибудь в Австралию или, как в русской классике, в Ялту. Хотя бы на неделю! Он её откровенно бесил. — Это вас не касается. Она устала метать искры глазами. Вновь скрылась от Бака. Поговорила с настоящим начальником, обитающим на тридцатом этаже, по поводу художеств неизвестных художников, ликуя, что Бак, вызванный боссом, «прикрыл лавочку». А двадцать пятого числа провела аукцион. Шеннен была идеальна. Красивая в чёрном костюме и в серебряной, вышитой тонкими чёрными нитями, блузке, на новых чёрных туфлях на невысоком каблуке. Приятно накрашенная. С милым, серьёзным и умным лицом. Она одновременно сдержанно и свободно улыбалась. Она забыла о Баке и об Энджеле, не замечала их завидующих взглядов и говорила, говорила о художникам так, как если бы они были здесь и могли слышать её речь. Гости аплодировали. А потом начались торги за копию «Венеры Урбинской»: — … десять тысяч долларов. Кто больше?.. Тридцать предлагает мужчина в чёрном фраке и фиолетовом галстуке. Кто больше?.. Копию знаменитой квартиры продали семейной паре, прилетевшей из Лос-Анджелеса и живущей в номере люкс отеля «Плаза», за триста пятьдесят тысяч долларов. Пожилой муж, Ричард МакГрир, поцеловал руку мисс Холл и оставил ей свою визитку. Бальзаковского возраста жена, Меган МакГрир, кланяясь, как на королевском приёме, благодарила Шеннен за картину. Шеннен сказала, что благодарить нужно художников, но ей приятно, что именно с её помощью копия хорошего произведения оказалась у хороших людей. — А-ха-ха. Спасибо, — расплылась в улыбке миссис МакГрир. Энджела подоспела к гостям по окончании аукциона. Поспешно улыбаясь, говоря одни и те же слова, «Спасибо за посещение нашего аукциона», «Добро пожаловать снова», «Надеюсь, вам понравились напитки», она взглядом бросала искры на успешную и вновь выигравшую Шеннен. Проведя всех, она пошла в свой кабинет. Бак двинулся за ней. Шеннен поймала себя на мысли, что что-то сделала не так. Но что? Работу свою выполнила. Ах, да… Это и была её вечная ошибка. Вечная тяга, страсть — работать не покладая рук и не расслабляя мозгов. А всякая страсть, даже если это труд, а не употребление запретных веществ и хождение по злачным местам, пагубна. Ценой за страсть стала личная жизнь. По законам природы, по законам любви Шеннен должен был встречать если не прямо здесь, то перед зданием парень, мужчина, он должен был позвонить ей сразу после работы, но звонить было некому. Один… только один хороший, если не идеальный человек был в её жизни, ну и ещё был более-менее нормальный байкер, Томас Миллер, все остальные — прилипшие к её успеху и паразитирующие на одиночестве «Бадди Роганы». Хороший человек стал полицейским и, последовав примеру Шеннен, зарылся в работу. Свидания прекратились. Интересно, где он сейчас?.. Наверняка, женился и завёл ребёнка. Эдди. Его зовут Эдвард Фьюлис. Но это совершенно не важно, если он женат! Шеннен вновь склонила голову. Раздумывая, сжала/ разжала губы. Да. Эдди, то есть Эдвард — это её прошлое. Счастливое, но прошлое. А настоящее было пасмурным, как недавний ноябрь. Ледяным, как замёрзшие на Манхэттене и вокруг него водоёмы. Именно на этот холод, в вечную мерзлоту, скрашенную хорошей архитектурой и витринами с новогодними лампочками, Шеннен предстояло вылезти, чтобы добраться к своей машине, а затем — к матери и сестре. — Что я вообще могу сделать ради денег?.. Что я могу сделать ради денег?.. Кретин с красным деревом… Я надеюсь, ты слышишь меня через стену!!! Шеннен вдруг скривилась, прислонила три пальца к носогубной складке, недовольно поморщилась, отвела руку и принюхалась, огляделась. Ей показалось, что завоняло тухлыми яйцами. Или, скорее, серой. В престижном заведении так пахнуть не могло, и мисс Холл решила, что ей почудилось. «Так пахнет одиночество» — уже не смеялось, а сочувствовало подсознание. Ладно… Надо было уходить. Одеваясь в куртку, шапку и сапоги, забирая домой кое-какие документы и дамскую сумочку, Шеннен хлопнула себя по лбу. Как она могла забыть! Она же дала машину Элис, своей младшей сестре, а у той ветер в голове и жажда приключений в другом месте. — Ах…гр-р-р! — досадно зарычала Шеннен, стукнув каблуком сапога и потянув на себя его застёжку. Потом она выскочила из кабинета, закрыв его на ключ, и спустилась на улицу. Элис, конечно, не раздражала Шеннен так, как Бак. Шеннен вообще находила общий язык с людьми и вроде бы со всеми была миролюбивой, но загруженность на работе, нелюбовь к ней Бака и Энджелы, расхлябанность Элис и болезнь матери Мелинды выжимали все соки, делали из прекрасной брюнетки злую тётку. Ведьму. Пусть так. «Ты прав, Бадди. Только прочь из моей головы, окей? Мне некогда идти к психологу закрывать гештальт. Я должна идти домой». Дома была Элис, которая должна была взять «Джип» под честное слово, что берёт его не на свидание, а чтобы поехать в колледж и/или по вакансиям, в общем, по делам, а как там конкретно получится — на усмотрение судьбы. Ещё Элис должна была поухаживать за домашними растениями, пропылесосить, чего Шеннен от неё не ждала, представляя грязный двухэтажный дом, и — обязательно! — не приготовить, так хотя бы разогреть для матери суп, который Шеннен готовила вчера в полусонном состоянии, повторяя при этом мантру: «Суп. Аукцион. Суп. Аукцион. Суп. Аукцион». На улице при первом выдохе белого пара Шеннен услышала мобильный и ловким деловым движением приложила его к уху, подсунув под шапку: — «Нью-Йоркская галерея». Аукцион. Мисс Холл слушает. — «Мисс Холл слушает»! — лёгким, беспечным, позитивным голосом передразнила её Элис. — Ох… — Шеннен не хватило сил добавить к «Ох» «Я не посмотрела, что это ты звонишь». — Скажи, что у тебя хорошие новости. Хотя бы скажи, что у тебя нет плохих новостей. — Плохих новостей нет! — бодро ответила Элис. — Я полила цветы, пропылесосила. Пыль… я заканчиваю убирать, честное слово. Будет как в пятизвёздочном отеле, Шеннен. Я была в колледже и была на работе. — Как мама? — Маму я покормила. Она в порядке. Шеннен счастливо выдохнула. Она улыбалась и совсем не злилась, когда Элис пролепетала: — В колледж я пока поступить не могу. Ведь сейчас декабрь… На работу меня ПОКА ЧТО не взяли, но там… в паре мест может получиться. Мне позвонят. В «Джипе» осталось совсем мало бензина. — Шеннен представила стрелку почти на букве «F». — Я ещё не заправилась, но я завтра заеду на заправку. — Каким образом? — спросила Шеннен. — На машине, конечно! — Как ты доедешь на заправку, если в машине нет бензина? — Ой… Ты права. — Жди меня, Элис, — устало сказала старшая сестра. — До связи. Шеннен взяла такси и отправилась домой. — Пожалуйста, Беверли роуд, 5105, — сказала она таксисту, погрузившись в свои мысли. Сначала из головы не шло творчество. Не работа, а именно творчество. Посматривая на предновогоднее нью-йоркское веселье, Шеннен вспоминала зимние картины со всего мира, особенно с другого конца земного шара. Её взор, её память притянул «Зимний лес» Карла Розена, зеленовато-голубые оттенки самого леса и рассеянный цвет бледного жёлтого солнца. Ей нравился «Лес зимой» Крыжицкого. Впечатлял его же «Норвежский фьорд». Нравилась «Зима» Шишкина — куда уж без него! Для своей коллекции, если бы она была в доме Холл, Шеннен непременно бы приобрела произведения Саврасова, Шишкина и Крылова. А что? Почему бы не принести частичку творческой России в тот уголок США, где обосновались китайские магазины и рестораны? Конечно, многие произведения великих художников навеки висели в музеях, не продаваясь даже за большие деньги, чему Шеннен была только рада, но мечтать не вредно. Перед прошлым Новым годом мисс Холл занималась представлением и продажей зимних картин современных художников. В этом году до праздника осталась мелкая организационная работа, с которой справился бы и Бак. Надо было дёргать Элис… Дёргать, потому что ну невозможно в двадцать два года не иметь ни профессии, ни работы, особенно когда у тебя больная мать! Сколько можно сидеть на шее?! Мелинда была прекрасной женщиной, наградившей своим коричневым цветом волос двух дочерей — Шеннен, которая в студенчестве заплетала длинные косы, повязывая их банданами (в период увлечения байкером) и ленточками, как у хиппи, а потом подстриглась и затемнила всё, что могло выдать в ней, бизнес-леди, романтичную девочку; и Элис, которая росла с короткими кудрявыми волосами, а в колледжные годы (если так можно назвать её попытку учиться) как могла их выровняла и отрастила и, напротив, осветлила, чтобы все видели, какая она юная, общительная, влюблённая во весь мир, и пусть сестра зовёт её «девушкой из долины» за легкомыслие, пусть. Кроме цвета волос Мелинда подарила Шеннен серьёзность, выносливость и серо-зелёный цвет глаз, а Элис — широкую, восхитительную улыбку. Мать с дочерьми так гармонично смотрелись на фото, что нельзя было и подумать, что в их семье возможны склоки между детьми с разными характерами. И уж точно никто не знал, что в семью придёт горе. И хорошо. Если бы люди знали о бедах заранее, они бы с ума сошли, никто бы не хотел ни жить, ни рождаться. Мелинда была замужем за Дерилом Уиллом Холлом. Вместе они подарили дочерям и бесплатную, идущую от сердца любовь, и то, что бесплатным, особенно в Нью-Йорке, быть не могло: оплачивали собственное жильё, обустроили оба этажа и чердак, девочки не нуждались ни в еде и питье, ни в одежде, ни в игрушках, ни в развлечениях в торговых центрах и парках. Правда, это Элис любила развлекаться, а Шеннен слишком рано начала считать и понимать, сколько денег тратят на них родители, поэтому развлекалась только по большим праздникам, и то не всегда охотно. Шеннен было четырнадцать, а Элис — семь, когда отец умер. Мелинда говорила, что у него остановилось сердце, но Шеннен однажды услышала, как мама говорила про себя, что Дерил умер от ужаса. Взрослая Шеннен хохотнула. Это был нервный смех. Её вымученный мозг подкинул чёрного юмора: папа умер от картины Бака. Нет. Разумеется, не от картины… Неизвестно, что же страшного он увидел в день своей смерти. В любом случае отца больше не было… Мелинда смогла бы пережить смерть только мужа. Выплакалась бы, настрадалась, не знала, зачем жить кроме дочерей, не искала любви от любви, но, вымученная, пережила бы всё. Вот только горе было сильней оттого, что Мелинда была беременна. Ей бы родить, сохранить ребёнка как память о муже, но ребёнок умер сразу после рождения. «Девочка, — рассказала она позже дочерям. — У меня родилась девочка, ваша младшая сестра». Мелинда успела дать ей имя, но Шеннен и Элис не спрашивали, какое. Они из тактичности никогда не говорили с матерью о сестре. Только Шеннен, сужая глаза, молчаливо задавалась вопросом: а с ребёнком-то что произошло? Дело в мамином стрессе? Или, если ребёнок родился полностью здоровым, что с ним произошло спустя несколько минут жизни? На эти вопросы ей позже ответила мама. Однако отвечать было нечего. Потрясение было настолько большим, что мать попросту не помнила, как и от чего умерло её дитя. Миссис Холл изменилась. Душа её, навеки и безвозмездно отданная четырём людям — Шеннен, Элис, Дерилу и… неизвестной никому кроме неё малышки, — стала наполовину пустой. Мелинда «спаслась» одним из самых паршивых способов — накупила мистической дряни и стала практиковать магию. Белую, а не чёрную, успокаивала она дочерей. Мелинда отвела для своих дел маленький чердак. Попросила Шеннен провести ей электричество, потому что с момента смерти отца чердак пришёл в упадок. Поставила одну белую, одну красную лампу, купленные в ближайшем магазине вдобавок к люстре, с которой возилась старшая дочь. Запаслась толстыми и тяжёлыми белыми свечами, зажигалками, спичками. Перетащила наверх мистическую мишуру: книги, в особенности одну большую, коричнево-чёрную, под названием «Свет и Тьма» (под ним курсивом вывели второе название — «Те, кто живут на Свету, и те, кто живёт во Тьме»), которую, Шеннен знала, зачем-то привёз ей какой-то русский мужик, спиритическую доску, физические и политические карты Нью-Йорка, США и Земли, кулоны, бусы, всякие приспособления наподобие кадило. Сёстры думали, что уж с последним мама будет шуметь на весь дом, кричать что-то вроде «Абракадабра! Изыди! А-БУУУ-ДА-БУ-ДААААА…», но мать сходила с ума тихо. Иногда что-то бубнила под нос, иногда читала, всегда внимательно и порой с тревогой. Тогда Шеннен и Элис впервые поссорились крупно. ОЧЕНЬ крупно. Предыдущие ссоры нельзя было назвать расколом, а тут между сёстрами словно земля разверзглась. Прагматичная старшая сестра хотела направить маму в Ленокс-Хилл. Либо в Кингсборо Психиатрик Сентер. И направила, но не туда и не туда, а в третье заведение психиатрического типа. После лечения мама не особо расцвела, не сильно радовалась жизни, но обняла косо смотрящих друг на друга дочерей и объяснила, что не они должны за неё волноваться, а она за них. Заверила, что всё будет хорошо. Элис в это не верила. Она назвала Шеннен непечатным словом и чуть не прокляла! Но, испугавшись, устыдившись, попросила прощения. «Только за мой грубый язык. Но я не прощаю тебе мамы!!!» «Ты с ума сошла?» Элис больше никого никогда не проклинала, однако всё равно вспылила: «Ах, значит, и я сумасшедшая? Прекрасно! Одна ты здоровая, а мы все сумасшедшие! Я, мечтающая стать актрисой, а не просиживать, как ты, в офисе, без любви и ласки. Мама, нашедшая отдушину в мистических книгах. Ты никогда, НИКОГДА не узнаешь, ЧТО пережила мама. Потому что, — тут у Элис выступили слёзы, — у тебя никогда не будет детей. Ты завидуешь тому, что я встречаюсь». «Встречаешься? Ты одеваешься — между прочим, на мои деньги, — как ш… ш…» «Как «дабл ю, дабл ю» кто?!» «Как неразумная девушка. Слишком откровенно. Какая ты актриса? Де-вуш-ка из до-ли-ны. Ты снялась в детстве в одном фильме с известным бодибилдером в роли его дочери. Потому что приглянулась кастинг-директору». «Приглянулась! Потому что была активной в Центральном парке, пока ты попой подпирала дерево, боясь копейку лишнюю потратить. Ты удавишься за деньги! А потом я, между прочим, была моделью!» «Ты переживаешь за маму? — съехидничала Шеннен, стараясь не отвечать на всё остальное. Внутри у неё всё бурлило, но не всё тут же находило выход. — Или за свою неудавшуюся карьеру?» Словом, поссорились они знатно и на все темы помимо состояния матери. Каждая считала не правой больше другую, хотя немножко и себя. Элис перегнула палку, давя на вопросы любви и детей Шеннен. Шеннен понимала, что, возможно, радикально поступила, сдав маму в больницу, как какой-то овощ, но она выбирала заведение, в котором действительно лечат, а не калечат. В конце концов, маме… не стало хуже. К сожалению (вариант «к счастью» проскользнул в подсознании, и только), мистика не покинула маму. Что было, то прошло. Сейчас Шеннен вдруг сильно-сильно захотела обнять Элис. Элис тем временем мечтала обнять Шеннен. — … сколько? — Шеннен прослушала цену за такси и расплатилась, как только водитель повторил её. Зачем-то Шеннен вновь коснулась пальцами носогубной складки. Никакого запаха серы. Значит… Значит, она всё-таки не одинока. Сера померещилась ей от усталости. Шеннен прислонила электронный ключ к высокой, красиво выполненной чёрной калитке, захлопнула дверь и прошла вдоль застывшего в преддверии праздника зимнего сада. Прошлой зимой, когда мама запиралась на чердаке, сад казался мёртвым, а теперь к редкой, но живой маминой улыбке, к её еле-еле существующему — но существующему же! — веселью добавились ярко-белые, розовые (упаковка гласила, что должны были быть красные), жёлтые и волшебно голубые лампочки, намотанные на спящие вишню и яблоню. Шеннен улыбнулась, взглянув на них: лампочки включали Элис и мама, вместе. Белый, с неброской оранжевой отделкой, дом в тюдорском стиле, показался старшей сестре лучшим домом на свете. Несмотря на то, что в двух метрах от него стоял серый гараж с машиной с почти пустым баком. — Э-элис! Едва Шеннен подошла к белой двери со вставленным стеклом, затянутым белой шторой с розовыми цветочками, дверь отворилась. Ей навстречу выскочила-выпрыгнула сестра с сияющей, будто бронзовой кожей («Маска»), золотистыми волосами, по-домашнему собранными в хвост, и голливудской улыбкой. Элис излучала тепло, заставляя Шеннен о многом задуматься — как ни странно, в последнюю очередь о легкомыслии младшей сестры. — Привет, Шен. — Привет. — Шеннен зашла. — Как дела? — Неплохо. — Бадди достаёт тебя? — Бак. — Да, я помню. — Элис сложила замком руки и похрустела косточками. — Я имела в виду именно Бадди, а не Бака Смита. — Нет. С чего бы? — Шеннен насторожилась, переодеваясь, хватаясь за дела, с благодарностью подмечая, что Элис ей помогает. — А что, кто-то звонил? — У засранца был её номер, но она была уверена, что Бадди с момента расставания из её номера набирал разве что «212». Оно и к лучшему. — М-м… Нет, особо никто. — «Особо»? Шеннен прислушалась: со второго этажа — не с чердака! — спускалась мама. Когда та, в фиолетовом платье с крупными серебристыми звёздами, накрученная, напудренная, с лёгкой улыбкой, но тревогой во взгляде, подошла к дочерям, Элис нарочито неуместно произнесла: — Эдвард Фьюлис! — Что?! — Шеннен округлила глаза. — Тебе звонил Эдди, если тебе, конечно, интересно. Шеннен зашипела на Элис, закатила глаза, а, избавившись от шока, обняла маму. — Мамочка… — её «Mommy» прозвучало так нежно и искренне, что у всех троих на глазах выступили слёзы. Впервые за месяц семейство Холл собралось вместе за одним столом, задержавшись на пути в гостиную у фотографий в серебряных рамку. Шеннен больше всего ценила фотографии со свадьбы родителей и фотографию с ними со всеми, с ней, мамой, папой и сестрой, в Центральном парке в день Четвёртого июля. Элис боялась признаться, что тоже больше всего любила совместную фотографию и гордилась снимками, где: Альберт Шарп, бодибилдер (и будущий политик, мигрировавший в Вашингтон), за кадром «Бронежилета» усадил Элис на плечо, а та боялась упасть, в то же время знала, что мистер Шарп её не упустит; она со смешным выражением лица стреляет в тире — первый раз попала в цель и удивилась; к ней в Парке Бриян подошёл аниматор в роли Микки Мауса; она пошла на свой первый, провальный, но в целом радостный и запоминающийся кастинг. Про таких, как она, за рубежом говорят, кажется, «aktrisa pogorelogo teatra», или не совсем так?.. Вроде бы «актриса погорелого театра» — это притворщица, а Элис никем не притворялась. Да, да, она была никем кроме себя! Это так бесило Шеннен, которая не могла себе позволить снять маску. Элис не стала высказывать претензий в такой-то день! Шеннен никого не посвящала в горе семьи. Такие, как Бак Смит, бросали ей колкие фразы, заставляли перерабатывать, не давали продыху, морально душили чаще всего тогда, когда с мамой было сложнее всего. После беседы с Баком Шеннен боялась, что Новый год и Рождество она встретит только с Элис, а мама навсегда лишится сознания. Но сегодня мама была как никогда здравой. Мелинда щебетала, что любит своих взрослых девочек, что должна пойти на работу, чтобы они ни в чём не нуждались. Раньше она работала в цветочном магазине. Почему бы не поработать с цветами вновь? — Хорошая идея! — улыбнулась Элис. — Мы ещё весной поработаем в саду! — подхватила Шеннен. — Посадим цветы. Будет красиво, как в сказке. — Эдди Фьюлис наверняка добавит букет красных роз к нашим цветам! — воскликнула Элис. Шеннен хотела зашипеть, но не зашипела. В глубине души ей понравилась наглая мысль сестры. Только она собралась смахнуть её, как мама начала расспрашивать об Эдварде. Нет, не так. Вспоминать Эдварда. Называть его Эдди. Сравнивать с Бадди и Баками в пользу Эдди, чертыхаясь на «недоухажёров». Она помнила дату рождения Эдди, его пиджак, его галстук и ещё пару вещей, которые вылетели из сознания Шеннен. — Мамочка… — снова сказала старшая дочь. В тот вечер она расплакалась. А Элис и мама её обнимали. — Не бойся, — сказала Мелинда старшей дочери, а потом обоим дочерям: — Не бойтесь. Я не тронулась умом. Не лишилась рассудка. Но пусть лучше все в мире будут считать меня сумасшедшей, чем вы узнаете то, что знаю я. — А что ты знаешь такого, чего не знаем мы? — спросила Элис. — Это как-то связано с… магией? — Это связано с людьми. Со всеми на земле людьми, — уклончиво ответила мама. — А-а-а… Философия! — протянула Элис. И легла на левое мамино плечо, Шеннен — на правое. Преломляющийся через стеклянные предметы в доме свет ложился на кремовые обои позади них и бликами падал на волосы и лица всех троих. Шеннен решила позвонить Эдварду потом. Завтра. На череду вопросов на тему «Может, вам снова начать встречаться?» Шеннен отмахивалась и вежливо говорила Элис, что это её и только её дело. Им она не планирует заниматься после аукциона, натянутых отношений с Баком и Энджелой и в вечер, когда им удалось хорошо посидеть с мамой. — Я не хочу говорить с Эдди СЕГОДНЯ, даже если наступает конец света и мы с ним — единственные, кто может спасти человечество. — «Эдди»! Ты назвала его Эдди! — подпрыгнула Элис с такой радостью, будто мистер Фьюлис был её возлюбленным и обещал ей по меньшей мере женитьбу. Среди ночи, когда старшая сестра и мама спали, Элис ворочалась, смотрела на метель за окном и думала, чем бы растопить сердце Нью-Йорка, будут ли вновь вместе Шеннен и Эдди, что ждёт их с мамой, выздоровеет ли мама совсем. Думала, думала, а потом резко села на кровати, свесила ноги и прошла в мамину комнату. Элис не могла налюбоваться маминой улыбкой, расслабленной и будто расколдованной, а потом на цыпочках подошла к комоду, осторожно, поморщившись от звука, показавшимся ей раскатом грома, выдвинула верхний ящик, нашла ключ от чердака и решительно пошла наверх. С чердаком у Элис не было связано никаких детских страхов. Во взрослые годы страхи также не проявились. В общем, младшая сестра Холл сэкономила время, которое другой человек потратил бы на ожидание «БУ!» из-за угла, привидения в центре пламенного круга или какого-нибудь гремлина. Темнота мешала лишь тем, что было плохо видно, как идти. Но всё же Элис знала все коридоры и ступени родного дома, и показавшийся месяц, и звёзды, и снежная туча, и тусклый свет, виднеющийся из-под двери, ведущей на чердак, — всё это помогало видеть. Щёлк! Замок открылся с первого раза. Элис знала, что хотела посмотреть. Её интересовало, чем маму так привлекла книга «Свет и Тьма». Вроде бы Шен видела, как эту книжку привёз иностранный торгаш… Книга лежала на самом видном месте на столике посреди чердака. — «Те, кто живут на Свету, и те, кто живёт во Тьме», — убедившись, что дверь закрыта, Элис прочитала название курсивом, которое прекрасно помнила. Она провела гранью ладони, а потом пальцами по книге. Её посетило странное чувство, которое ей было лень описывать, кроме как «скорее, приятное, чем неприятное». — И кто же у нас живёт во Тьме? Не-е. Сначала посмотрю, кто живёт на Свету. Элис полистала книгу, наслаждаясь шуршанием тяжёлых жёлтых страниц. Она вдруг вспомнила «Гарри Поттера»: как Хагрид купил яйцо дракона у подозрительного незнакомца. Хм… Подобная история была у покупки «Света и Тьмы». Эта книга отличалась от других весом, выделкой обложки, стариной и, пожалуй, энергетикой. Элис закрыла книгу, подержала над ней руку и, ощущая тепло, вернулась к страницам. — Итак… Книга была этаким пособием по мистическим существам, понадёрганным из легенд народов мира. На Свету жили приятные существа. В первую очередь — ангелы и ангелы-хранители. Рядом с изображением блондина в белом одеянии и с бело-голубыми крыльями было написано: «Ангелы — существа, наиболее близкие к Богу. Они дарят добро, солнце и свет небесам и земле. Ангелы — бессмертные бесполые существа. Только один ангел пошёл против Бога, природы и человечества, тем самым став злом, и имя ему — Сатана. Никто кроме него среди ангелов отныне не станет на путь зла. Ангелы-хранители, как и прочие ангелы, живут на небесах, но чаще остальных спускаются на землю, дабы оберегать подопечных людей с магическими способностями или без них. Ангелы-хранители могут быть бессмертными бесполыми существами или переродившимися душами светлых людей, при жизни совершивших не один подвиг. Переродившимся душам даровано ангельское бессмертие, которое ангелы-хранители могут потерять, если не уберегут подопечных». — Интересно… Элис, как ребёнок, тот, который стрелял в тире, тот, который ощущал бицепсы Альберта Шарпа под своим маленьким телом, тот, который до сих пор видел мир светлым и мечтал согревать его собой, с интересом перечитала текст. А потом листала, смотрела картинки и читала всё подряд. Элис узнала о феях, о кентаврах, единорогах и пегасах, о домовых, о птице Фениксе, о гномах, о русалках, об ирландских лепреконах, о русских домовых, леших, водяных… В книге описывались существа, больше похожие на животных и больше — на людей. Каждое существо — со своим характером, со своими целями, «Да уж, они точно не девушки из долины. Знают, как добиться того, чего хочется». Некоторые из них, добрые, со стороны Света, начали пугать Элис. Наверное, потому что каждого Бог наградил выбором, и при желании практически любой добряк мог стать злым. Младшая сестра поёжилась от холода. Потёрла плечи и решила посмотреть, кто же прячется во Тьме. Вот тут-то она здорово испугалась. Поначалу ей попадались невинные картинки, отличающиеся от иллюстраций с персонажами Света цветовой гаммой: вместо бело-золотых тонов художник (художники?) чаще использовал тёмно-зелёные, болотных оттенков или фельдграу, серые, грифельного оттенка, чёрные, сизые, воинственные красные. Те, которые подчёркивали мощь и нелюдимость зла. На картинках были собраны твари со всего мира — те же вампиры, ирландские, английские, французские (орлеанские, вроде Луи и Лестата из книги Энн Райс, но внешне не Бред Питт и не Том Круз) и какие-то совсем незнакомые Элис существа. А дальше пошли демоны. Один страшнее другого. — Жуть какая! — сказала Элис, чтобы подбодрить себя, перестать бояться картинок. Но чем дольше она листала иллюстрации с демонами, тем сильнее становился страх. Он был липкий. Он обволакивал её и заставлял читать и читать, смотреть и смотреть в своё лицо. — Зачем я это смотрю? — Пауза. — Мне не нравится. Один демон был зеленолицый, как гоблин. Другой, серокожий, со спутанными чёрными волосами, покрылся струпьями. У третьего были щупальца осьминога. Четвёртый был чернее ночи; только глаза, яркие, белые — зырк-зырк со страницы книги. Пятый — Господи Боже! — выглядел как самый худший кошмар в жизни Элис. Худощавый, только с крепкими плечами, с длинным лицом и длинным подбородком с козлиной бородой, с толстыми чёрными, по-бараньи закрученными рогами. Элис вскочила, ударившись о стол, и вскрикнула от страха и боли. Она зажала рот ладонями, робко взглянула на книгу, отдышалась и под резкий скачок сердца захлопнула книгу. Хлоп! — Не смотри на меня, гадина. Никогда на меня не смотри. Не трогай меня! Теперь собственный голос придал Элис уверенности. Тварь с картинки всё равно смотрела на неё, но уже через листы с изображениями добрых персонажей. Они будто оберегали Элис, как те ангелы-хранители. Она уже хотела уходить и этой ночью, выпив настойку валерианы, завалиться спать, а завтра решать дальше с колледжем и работой, как тут её заинтересовал раздел с непонятными стишками, находившийся в самом конце и мельком замеченный ею ранее. Если б Элис была знакома с Липой Цвитковской, она бы сказала девочке из-за Океана: «О! Как я тебя понимаю, милая! Мне тоже плохо даются стихи. Но я тоже их очень люблю». Элис больше не садилась за стол. Она склонилась над ним, одной рукой облокотившись о него, а другой рукой сосредоточенно заведя за ухо прядь. Она прочитала вслух первое, что ей попалось на глаза: — «Пусть пламя холод долго греет, А холод пламя остудит. Вода жива на самом деле. Притянет воду, как магнит. Прошу открыть добру три силы — Две первых, третью — в новый час. Со злом сразитесь, три стихии, Отныне, в этот день, сейчас». В оригинале было написано: «Let the flame warm the cold for a long time. The cold cools the flame that is mine. Water is really alive. Let water be drawn into our life. Prithee! Open three forces to good. Two plus one is their mood. Fight evil, three elements, From now on, today, now, yes». Как только Элис дочитала стихотворение, с ней случилось невероятное. Она не подумала, что ей всё это кажется от усталости или страха. Нет. Дрёму смахнуло как рукой. Взамен страху пришло удивление. — А-ах! Элис взмыла к потолку, как гелиевый шарик. Просто вдруг взяла и оторвалась от пола. Она пребывала в здравом уме и могла поклясться здоровьем матери, что ей ничего не показалось. Дверь вытянулась, как великан, а книга и все магические предметы, наоборот, показались Элис маленькими, как дома с борта самолёта. Люстра оказалась напротив глаз. Её жёлтоватый цвет был реален, как всё остальное. Не дыша от волнения, Элис вытянула руки-крылья и повела ими наверх, точно делала зарядку. «Скорее, проходила тренировку для космонавтов», как подумала она позже, придя в себя. Элис плавно опустилась на пол. Потолок, дверь, предметы, мебель — всё обрело прежний вид. — Господи, что это было? — шёпотом спросила Элис себя и вдруг улыбнулась. В одно мгновение ей стали понятны вещи, которые она всегда считала сказками или шарлатанством. — Я полетела. Я. Научилась. Летать. — И спросила себя быстро-быстро: — А это хорошо или плохо? Святой Орден учил: люди — не птицы, люди не летают. Ежели человек летит, то уже не человек он, а злой колдун, или он вовсе не был человеком, а родился демоном. Люди не могут летать после грехопадения. Как каждый человек на земле, скованная догмами Святого Ордена, Элис, сопротивляясь, всё равно чему-то «орденомскому» да верила и, обдумывая полёт, могла додуматься до того, что она теперь — зло. Кинув взгляд на «Свет и Тьму», мысленно посмотрев со стороны на своё тело и на свою душу, Элис приняла другую мысль. Она — не зло. И никогда не будет злом. Суждено ей летать или ходить, не важно. Главное — у неё был, есть и будет выбор, кем быть и чью сторону принять. Выходя из комнаты и направляясь всё-таки за валерианой, прежде чем сладко уснуть, Элис кинула взгляд на мамину книгу, прочитав только первое слово в названии — «Свет».