Мы не хотим быть в его власти

Последние месяцы Андрей Матвеев-Леви нигде не чувствовал себя в безопасности. Раз за разом он обращался к Господу Богу и к сыну его Илие Холигодсону, дабы те уберели его тревожное сердце от всего, что творилось там, за мраморными стенами и изысканными витражами, и здесь, внутри Святого Ордена — в белокаменной церквушке, подпирающей Балашиху золотым шпилем. Андрей ненавидел тот шпиль. Может, он кому-то и напоминает о сложном жизненном пути Илии, а Андрею он напоминал об одном — о смерти, о беспощадном убийстве и кощунственном, замаскированном под добродетель, воспевании убийства. Отступник. Негодяй. Осквернитель. Вот кем мог представить Андрей Матвеев-Леви, высокий, смуглый, с бородкой, одинокий, но не принимавший обет безбрачия тридцатитрёхлетний мужчина, если бы кто-то из его друзей узнал малость о его позиции. — Нехорошо это. Совсем нехорошо, — бормотал про себя Андрей, склонившись над святыми книгами и почёсывая бороду. Он смотрел между строк, читал не только глазами, но и разумом и сердцем. Двенадцать лет Андрей служил в Святом Ордене, помогал людям и видел, что проблемы людей не исчезают, а только накапливаются; добро не замещает, не выбивает зло; правда не приходит на место лжи. Поначалу он упрекал себя в гордыне, дескать, Орден делает всё и даже больше, а ты, занятый взращиванием собственной неотразимости, не замечаешь его плодов. Но шло время, а Андрей всё больше видел, что Орден лжёт. Ложка дёгтя портит бочку мёда, а среди речей и поступков некоторых братьев было столько дёгтя, что впору было испортить многолетние старания пчёл со всего мира. Орден, расползшийся по землям, разлетевшийся дальше аэропортов, разве что не нырнувший на глубины океанов, говоря о любви, учил ненавидеть. Вместе со святыми книгами Андрей приобрёл литературу у современных философов, у белых магов и ведьм, с которыми у него завязалось общение — с подростком Сергеем Лаврентьевым, с проницательной Натальей Шубнициной, с экстравагантным Леонидом Карповым, — и не просто читал много книг, а думал, много думал сам, наблюдал и вновь размышлял. Он убедился в горьких подозрениях: прихожан учат НЕНАВИДЕТЬ, и делают это Сатана и его потусторонние приспешники через людей, среди которых, увы, есть и члены Ордена. Разве ненависти учил людей Илия Холигодсон? Нет. Он говорил: «Люби себя. Люби отца своего и мать свою. Люби друзей и врагов. Люби гостя и дальнего путника. Люби каждую на свете душу, как свою. Принимай не демонское от демона, но человеческое от человека и не гневайся понапрасну за то, что люди не имеют ни крыльев, ни нимбом, ибо так было задумано Отцом моим». Ненависть вела в пучину несчастий, в бесконечное число тупиков, сужающихся, сворачивающихся в клоаку пекла. Её острое жало, как скорпионовым тельсоном, протыкало и губило человеческие сердца. Её щупальца охватывали самые закоренелые души. Её невидимый взгляд становился частью заражённого человека, и вот уже на фоне лиц родных, на фоне своей квартиры, рабочего кабинета, даже на фоне лона природы человек видел то, что демонстрировали ему злые силы — вещи, за которые якобы нужно было грызть себя и осуждать других людей, в конечном итоге мечтая об их убийстве. «Убей. Убей. Убей…» — это банальная фраза, припасённая на конец, для тех, чьи души уже удалось переманить на тёмную сторону. Для тех, кому ничего не стоит занести нож, взвести курок, накинуть удавку. Дабы не спугнуть жертву, нечистая сила действует хитрее и поначалу нашёптывает человеку, взывая к его добродетели, тем самым маскируясь под силы добра: «Разве ты не видишь татуировку на плече N? Ты думаешь, это просто красивая бабочка? Илия предупреждал, что нельзя наносить на тело знаки» (нечисть старательно умалчивала, что Илия говорил о запрете на ритуальные изображения у разного рода убийц и каннибалов, не имеющих отношения к бабочкам, невинно сидящим на коже девушки); «Твой единственный сын гей. Педик. Пидор. Как тебе это нравится! Ох, тебе это совсем не нравится, потому что у тебя никогда не будет невестки и внуков. Ты умрёшь в одиночестве и нищете. Твой сын снаркоманится и заболеет СПИДом. Он тебе больше не сын, а спидозная шлюха» (если жертва была недостаточно гомофобной, нечисть сбывала обороты и выдавала брань дозированно, постепенно дёргая за мелкие ниточки, дабы подтянуть к себе всю театральную куклу и сделать из неё бибабо́); «Твоя дочь играет на скрипке, а не учит математику, как ты хотела? Твоя дочь физически слабее тебя. Что ты хочешь сделать с её дурной головой своей крепкой ладонью? Ты ведь хочешь наказать её?» Шёпот, которым нечисть говорила обо всех на свете «грехах», обвиняя одних и подстрекая других, сопровождалась показом вызывающих негативные эмоции картин. Так, человеку, которому навязывали расправу над сыном-геем, злые силы не показывали ни чистоту души сына, ни его любви и нежности, а включали, как по телевизору, кадры с сумасшедшими полуголыми дядями в цветных перьях, едва скрывающих члены и ягодицы, которые выбегали на площади европейских городов, кричали что-то непонятное, неприятное слуху, мелькали перед детьми. Были ли люди, сумевшие отмахнуться от речей нечисти? Да. А те, кто распознал чужую, злую речь, навязанные видения, отличив их от того, что думает родной разум, видят родные глаза, слышат родные уши? Да. Такие люди были, есть и они будут, иначе бы… на земле не осталось уже ни одного человека. Более того — на земле всегда оставались люди, уважающие и любящие себя. Без любви к самому себе любой мог стать тем самым сумасшедшим — а уж голым или полуголым, в перьях или деловом костюме, и вообще не дядей, а, может, тётей, дело десятое. Матвеев-Леви как мог помогал людям. Вначале — словом. Проповедью, наставлением, тонкой работой психолога. А потом — мирскими делами. Было, он спас от побоев девочку, убедив её мать уйти от мужа-тирана, а последнего вместо церкви, где могло произойти не исцеление, а взращивание раздражения или гордыни, отправил в суд; Леонид Карпов помог ему найти юриста. Андрей не раз ходил по больницам, общался с болеющими детьми и взрослыми, помогал лекарствами и пожертвованиями. Был в детдомах. А порой ноги сами тянули его в злачные места, откуда он, мужчина, сильный и духом, и телом, выдёргивал заблудившихся людей. Задолго до двадцать пятого декабря года, сводившего судьбы незнакомцев со всего мира с какой-то божественной целью, Андрей вышел из церквушки, окинув её взглядом с грустью и толикой надежды, и побрёл в парк. Была поздняя весна. Всё цвело, пахло и, казалось, так будет всегда. Природа, облагороженная человеком, напоминала райский сад. Андрей, поправив полы белого одеяния, сел на скамейку. Он, не отличаясь в том от тинейджеров, достал андроид и стал переписываться в «WhatsApp» с Натальей Шубнициной. Он беспокоился о людях, живущих в Балашихе, в Москве, в других столицах и в провинциях, рядом с ним и за Океаном, а Наталья, как могла, его успокаивала. Андрей улыбнулся и написал, следя за бегущей под его пальцем зелёной чёрточкой: «Наталья, вы удивительная женщина! Вы, приземляя, возвышаете меня. Вы даёте надежду и любовь, вы тянете к свету сильнее, чем кто-либо из Святого Ордена». Наталья ответила просто: «Стараемся))» Андрей поговорил с ней ещё немного. И вот тогда-то с ним произошла чудная история. К Андрею подошёл молодой человек. В джинсах, лёгких кроссовках, в светло-зелёной футболке, как водится парням, с чёрной сумкой вроде тех, с которыми ходят промоутеры. По лицу парня сразу было видно, что он — не славянин, а американец. Он был одновременно таким светлым и таким неприкаянным, будто бы ищущим своё предназначение, что священник, несмотря на хорошую длину скамьи, подвинулся к краю, приглашая парнишку сесть рядом с ним. — Здравствуйте, — сказал парень и присел рядом. Он был необъяснимо тёплым. Как будто кроме естественной температуры мужского тела плюс высокой температуры воздуха существовал третий источник тепла — рождённый внутри парня, пребывающий с ним, вокруг и возле него. Андрей удивился и прищурился — не в подозрениях, в раздумьях. — Здравствуйте. — Вы Андрей? Андрей Матвеев-Леви. Парень протянул руку. Андрей ответил на рукопожатие, вновь удивившись неведомо откуда исходившему теплу. Хотя у всех людей ладони обычно тёплые, в этом как раз удивительного было мало. Но всё-таки… — Да. Вы меня знаете? — Меня зовут Брайан Ламберт. Да, можно сказать, что я вас знаю. Ходят слухи о ваших добрых делах. Я читал о вас в «Телепять», видел, как вы заходили в детский дом на Маяковской. Знаю, что вы дружите с белыми магами и ведьмами. — Брайан должен был бессознательно обезоружено выставить руки, однако сидел смирно, владея спокойным голосом. — Уверяю вас, я не намерен навредить вам и не скажу о вашей дружбе Святому Ордену, который, как я вижу, в последнее время стал не таким уж святым. Андрей задумался и кивнул: — Вы говорите на чистейшем русском языке, мистер Ламберт. — У меня было много времени его изучить, — загадочно произнёс Ламберт. — Да. Да… Я дружу с белыми магами. Не с чёрными же колдунами. Меня не пугает, если Орден узнает об этом. Слова о чёрных колдунах изменили Брайана в лице. Ему будто сказали о чём-то гадком. Хотя почему «будто»? Светлый человек старается распознавать и не принимает зло. — Я не собираюсь ни о чём говорить Ордену, — повторился Брайан. — Я намерен говорить с вами. Андрей осмотрелся, словно майский парк мог ответить на вопросы, которые не роились, а только назревали в его голове. — Моё призвание — слушать людей. Говорите, Брайан. Осторожно обходя вопрос своего происхождения, выдавая себя за мигранта, Ламберт много говорил о Матвееве-Леви. Андрей, смиренно сложив руки, старался не выдавать удивления. Ламберт знал о нём слишком много: не только то, что можно было вычитать в газете и увидеть воочию, и не только то, что можно было узнать, установив в его, Андрея, балашихской квартире скрытые камеры, но и мысли, потайные желания. Ламберт откуда-то знал, что к Андрею вне церкви и вне его дома ходила — без пошлого значения слова — красивая и интеллигентная рыжеволосая женщина, вроде Натальи Шубнициной, только звали её не Наталья, а Ирма. В её жизни произошло горе: одно — по её глупости, другое — как она сама считала, ей в наказание. Ирма вышла замуж за очаровательного мужчину, который носил её на руках до свадьбы и обесценил после. Унижал морально. Бил. Всё по схеме. Накануне бесповоротного расставания, к которому вместо решения о сохранении «семьи» подтолкнул Ирму Андрей, муженёк не стесняясь водил в дом любовниц. Блондинка в стрингах, искусно удовлетворяющая его, нагого, развалившегося в кресле, и брюнетка, стоящая в догги-стайл, да ещё одна дама преклонного возраста, которой мужчина совал деньги в трусы, к сожалению, запомнились дочери «семейства». О похождениях того муженька Брайану было не очень приятно рассказывать, он обошёлся без подробностей, но подробности помнил Андрей. — Мне жаль ту девочку, — сказал Брайан. — Как бы я хотел, чтобы у неё и её мамы всё сложилось хорошо. — Но? — напрягся Андрей. — Но Ирма умерла от рака. Её дочь, Мария, ты помнишь, стала девушкой лёгкого поведения. — Как жаль, — Андрей склонил голову. — Да… Она такое видела… Это травма. Я должен был помочь как психолог. Как-то… не знаю… Он совсем растерялся, раскис, а Брайан успокаивающе тронул его за плечо. Андрей вновь ощутил тепло, которое не могло быть только теплом ладони. — Ты сделал достаточно. Мария ещё может спасти себя сама. Но… — тут Брайан воровито огляделся, приблизился к уху наклонившегося к нему Андрея и прошептал: — Как бы Трибли не перетянула её на свою сторону. — О боги! — воскликнул Андрей. В глазах его возник ужас, который он без помощи зеркала, мысленно видел со стороны. — Не упоминай этого имени, сын мой. Редкая дрянь. — Мне самому оно неприятно. Просто я волнуюсь за девушку… Андрей, я знаю, после случая с семьёй Ирмы ты много говорил с людьми, читал книги, думал — а мозги, я скажу, у тебя не серое вещество, а самые что ни на есть золотые — и понял, что многие пары, сами того не ведая, совершают чёрный обряд. — Да… — протянул Андрей, потирая указательный палец, будто дужку очков. Матвеев-Леви никому не говорил о своём открытии. Он понял, что по воле Ордена происходит с институтом семьи. Некоторые его коллеги не просто учили одних людей ненавидеть других, но и напрочь убивали в людях светлые чувства, рождали в них тьму и объединяли тёмное с тёмным. Проще говоря, брак, который Святой Орден и законы морали отождествляли с любовью, редко когда действительно был ею. В браке были счастливы лишь светлые души. Не столько благодаря обряду и празднику, сколько вопреки им. Был у этих пар внутренний стержень, были силы сохранить, приумножить и пронести сквозь годы свою любовь, не растерять и не распылить ни перед кем чистые чувства. Брак светлой души с тёмной зачастую убивал светлую. Редко когда тьма тянулась к свету. Редкий мужчина мог подвести падшую женщину к просвету в окне жизни. Редкая женщина могла сделать человека из борова, восседающего на троне-кресле перед телевизором, а из тирана и насильника — и подавно. Светлая душа, клянясь в верности перед тёмной душой, оказывалась закольцована в несчастную жизнь, в злую судьбу. Однажды она понимала, что так жить больше нельзя, но Орден отныне лишал её права на счастье. Связи с необходимыми как воздух, добрыми людьми, которым хотелось взять светлого человечка за руку, обнять и поцеловать его, после той клятвы считались порочными, грешными. Светлая душа теряла энергию так стремительно, что это замечал любой сторонний наблюдатель, не говоря уже о магах, а Орденом эта потеря энергии виделась добродетелью, стремлением к Богу. Что получалось, когда брак заключали тёмные души? Ругань. Побои. Домашнее насилие. Пьянки-гулянки. Законнорожденные, да несчастные дети. Падение на дно. Пробитие дна. Орден и бдительные миряне называли блудом искреннюю любовь, проходящую мимо их «бухгалтерии», даже если бы ту или иную любовь благословил сам Илия. Что мог сделать Андрей? Его сил не хватило бы, дабы раз и навсегда для всех отменить бракосочетание. Да и нельзя было этого делать, ведь тогда бы все впали в другую крайность. Оставалось не зачерстветь сердцем, не загнить душой, любить и показывать пример любви другим. Ещё Андрей мог бы найти девушку, обета-то он никакого не давал, его сан того не требовал (и, честно говоря, сан его бы уже не остановил), но он не хотел искать кого-то ради спасения, приносить другого человека в жертву во имя примера, как надо любить. Всё должно было прийти своим чередом. Андрей верил, что найдёт близкую подругу и полюбит её всем сердцем. — Насчёт Трибли… — Брайан сказал осторожно и тихо, тем не менее на этот раз обдал не теплом, а кипятком задумчивого Андрея. — Я знаю, как бороться с такими, как она. — Как? — Андрей бы послушал о способах, к которым заранее скептически отнёсся, несмотря на возникающее к Брайану доверие. Брайан порылся в сумке, точно как промоутер или курьер, хотя явно был птицей большого полёта, скрытой от посторонних глаз в лучах солнца, и потянул за край книгу внушительных размеров. Она походила, скорее, на музейный экспонат, чем на современную энциклопедию. Андрей удивился. Но не книге. Он слышал о ней в стенах церквей и от старожилов Подмосковья, но почему-то не придал ей значения. Его поразило другое: книга-легенда находилась в сумке простого парня! Или… не простого? Андрей вздохнул, сглотнул, внимательно присмотрелся к книге, полускрытой в сумке, точно какое-то запрещённое вещество, за которое дежурящие по парку полицейские в худшем случае вызвали бы наряд. Посмотрел в лицо Брайану, и оно показалось ему знакомым: будто бы о мистере Ламберте мелькали какие-то сводки. Ничего конкретного Андрей, силясь, не припомнил, а ещё ему показалось, что в этот момент нечто — не злое, доброе — мешает ему вспомнить то, что он знает о Ламберте. — Кто вы, Брайан? — спросил Андрей. Получив в ответ лишь загадочную улыбку, он, тем не менее, пригласил Брайана к себе домой. Квартира Матвеева-Леви не особо отличалась от квартир других людей: тридцать два квадратных метра, светло, уютно, яркий свет, прорываясь через гардины, падает на фотографию полнотелой, счастливой Бейлы Матвеевой-Леви. Брайан не догадался, а знал, что это мама Андрея, еврейка, одиноко живущая в Оседде после смерти мужа Владимира Матвеева. Андрей не удивился познаниям нового товарища. Он поправил фотографию, которая, как ему показалось, стояла неровно, любовно провёл по стеклу поверх собранных в пушистый пучок маминых волос и приготовился смотреть книгу. — Может, вы хотите чаю? — спросил Андрей. — Tea? — Нет, благодарю. — Тогда я взгляну на вашу книгу. Откуда она у вас? — От светлых сил. — Брайан не врал. Его лицо светилось неподкупной правдой. — «Свет и Тьма». «Те, кто живут на Свету, и те, кто живёт во Тьме». — Андрей повертел в руках книгу, открыл её. Почитал об ангелах и других добрых существах. Наткнулся на демонов и с отвращением захлопнул раздел. — Кто её писал? — Несколько авторов. Андрей понимающе кивнул: — Ведьмы? Экстрасенсы? Те, кто сам видел демонов? — Видел и сражался с ними. Андрей мысленно помолился, кинул взгляд на книгу и спросил: — Что мне делать со «Светом и Тьмой»? Я и в руках такие вещи боюсь держать! Брайан улыбнулся: — Полагаю, вы изучили и увидели предостаточно, чтобы не бояться «таких вещей». Появление «Света и Тьмы» в вашей жизни было лишь вопросом времени. Уверяю вас, она не принесёт вам несчастий. Вы, если хотите, де́ржите учебник духовной жизни. М-м… практичное пособие. — Что же мне делать со «Светом и Тьмой»? Я должен изучить эту книгу сам или разделить знание с экстрасенсом? — С ведьмой. К сожалению, я не могу сам передать ей эту книгу. — Почему? — спросил Андрей и тут же решил не спрашивать. — Я… постараюсь вначале прочитать её сам. Брайан кивнул. — Хорошо. — Тут он задёргался, будто у него заболела голова, а на лице появилось многострадальное выражение того, кто сильно хочет в туалет. Но вряд ли дело было в туалете. — Мне пора. Андрей вновь решил не спрашивать, куда. — Как сможете, летите в Нью-Йорк. — КУДА?! — Тут вопроса было не избежать. — Я не могу. Я никогда не был за границей. Моя работа… сан… И это стоит денег. Я привык тратить лишние деньги на благотворительность. Не могу держать у себя ни копейки, которая кажется мне чужой, даже если я её заработал. Андрей Матвеев-Леви говорил искренне, хотя на его слова бросало тень лицемерие «коллег по цеху», которых и вблизи-то не было. В воздухе витал стереотип о яхтах, машинах и золотых «Ролексах», который нельзя было выветрить и замаскировать освежителем. — Вот, возьмите. — Брайан протянул Андрею десять розовых купюр. Пятьдесят тысяч рублей. — На билеты в два конца. Вы полетите. — Брайан говорил очень уверенно. — Отдайте книгу ведьме по имени Мелинда Холл. Это мама двух дочерей, Шеннен Пру и Элис Пэл. Мелинда уже коснулась магии. Магией нужно заняться и дочерям. — Зачем? — У Андрея голова шла кругом. Он стоял с книгой, с деньгами и думал. Точнее, в его голове протекали самостоятельные, не подвластные ему процессы. Но и в полном ступоре Андрей не был. — Потому что настанут тёмные времена. Андрей нервно хохотнул: — Вы говорите, как персонаж фэнтезийной книги. «Настанут тёмные времена». А когда они были светлыми? Было больше добра, это да, но рядом с добром, сын мой, всегда идёт зло. Так уж устроен наш неидеальный мир. По логике вещей Ламберт должен был сказать что-то вроде «Мне ли не знать», но он сказал другое. — Голод, — произнёс Брайан с тревогой и побуждением. — ЧТО?! — понял его Андрей тогда, когда сторонний наблюдатель не понял бы ничего. За окном, ничего не подозревая, радостно светило солнце. — Неужели уже… Где?! — Андрей хотел бы знать точные координаты: градусы широты и долготы, секунды. — Мне самому не дано знать. Знаю неточно. Африка. Нигерия. — Африка… Нигерия… — повторил Андрей. Губы его посинели, как в предынсультном состоянии. — Ну а потом?.. Брайан в печали свесил голову: — Вы знаете, что будет потом. Андрей Владимирович Матвеев-Леви. Андрей, пребывая в худшем из своих состояний, не смея снимать с себя груз беды, по сравнению с которой лицемерие Святого Ордена было детским лепетом, отступил к дивану и сел на постель как есть, с деньгами и книгой. Ему почудилось, постель может впитать ужасы раздела о демонах, и ночью его будут мучить кошмары. Но, пожалуй, даже самый страшный демон (не хотелось гадать, который) сам по себе не пугал так сильно, как то, что должно было пробудиться по миру и первым своим пристанищем выбрало засушливую африканскую страну. Сердце зашалило. Андрей схватился за грудь, заменяя «Корвалол» собственной ладонью. Луч доброго солнца вернул его к жизни. И так странно… Словно солнце не светило через гардину, а, живое, разумное, проникло в грудь, навело лад в организме. Андрей поблагодарил небесное светило. — Брайан, может, мы с вами всё-таки выпьем чаю? Нам есть что обсудить. Брайан? Андрей осмотрелся, как сегодня в парке, в своей квартире. — Брайан. Андрей пожал плечами. Поднялся, обошёл комнаты, заглянул на кухню, даже проверил шкаф и посмотрел под стол, но мистера Ламберта и след простыл. За окном шли прохожие, играли дети, соседи заводили авто. Брайана не было. — Ушёл, — сказал Андрей с напряжением и спокойствием одновременно. Он хотел было пойти на кухню, поставить чай себе одному, как вдруг как ошпаренный подбежал к двери. Замки были закрыты! Если бы Брайан ушёл, Андрей бы услышал, как они открываются. Может, конечно, больное сердце и шок сыграли с его слухом злую шутку, а Брайан ушёл, открыв — с характерным звуком, но бесшумно для Андрея — оба замка, но почему тогда засов был закрыт изнутри? Встреча с мистером Ламбертом могла оказаться наваждением, иллюзией. Тогда Андрей мог бы объяснить, почему так резко пропал его воображаемый друг. Вот только воображаемые друзья не оставляют десять «памятников Муравьёву-Амурскому» и руководство по магии с описанием сил добра и зла, в то время как именно эти «вещественные доказательства» по-прежнему лежали на кровати священника. Осенью того же года Андрей, ведомый наставлением Брайана, который с тех пор так ни разу и не объявился, полетел в Нью-Йорк. Он взял номер в скромной гостинице, пробыл в городе несколько дней, погулял по Центральному парку, всматриваясь в лица людей, подмечая особенности частицы Восточного побережья, а спустя эти несколько дней нашёл адрес миссис Холл в телефонном справочнике, приехал к ней и отдал книгу. Андрей хотел поговорить с Мелиндой, пока её дочерей не было дома, о том, кто она такая, кто такой Брайан, знает ли она, что за книга — «Свет и Тьма», какая сила сокрыта в ней. Мелинда, как и Брайан, знала, пожалуй, много, но старательно выдавала себя за полусумасшедшую коллекционершу магических предметов. Андрей тщетно пытался добиться от неё каких-то признаний, но единственное откровение стоило всех остальных признаний. Мелинда потеряла мужа и третьего ребёнка. И — самое страшное — она даже не помнит, как ребёнок умер. Она считала, что кто-то стёр ей память в тот день. Андрей придумал, что можно сделать. Он настоял на регрессивном психологе, не пожалев из своего кармана шестисот долларов за три часа. В тот же день психолог был на Беверли роуд, 5105, но отработал только час. Мелинда не успела вспомнить обстоятельства смерти ребёнка, зато до мельчайших деталей вспомнила тельце и личико малышки и забилась в истерике. Потом в дом зашла красивая, с пронзительным взглядом брюнетка. Увидев Мелинду в ужасном состоянии, она раскричалась и на психолога, и на Андрея, не разобравшись ни в чём и выгнав обоих. На следующий день Андрей улетел из Нью-Йорка в Москву, а из Москвы вернулся в Балашиху. Двадцать пятого декабря злосчастного года, который в преддверии Нового года надел маску счастья и радости, Андрею бы готовиться к празднику, а не думать о Брайане Ламберте, о книге «Свет и Тьма», о магических способностях миссис Мелинды Холл, о негодных делах, творившихся в Святом Ордене. Но он думал. Снова и снова. Сначала до него дошли слухи, что в Крокожии какие-то полоумные граждане («Ах если бы полоумные! Хуже, если это умные, но одурманенные, обманутые люди») вызывают нечистую силу, чтобы та… помогла им. Да, конечно. Нечисть спит и видит, как бы безвозмездно да бескорыстно помочь человечеству. Россиян-священников/ учителей/ деятелей культуры и так далее, в отличии от крокожан, не заставили проводить беседы о зле, но общественность всколыхнулась . Потом — Орден. Будь неладен «чёрный обряд», возникающий сам собой, когда — с позволения и повеления Ордена — тёмная душа или две тёмных души вступают в брак, противореча воле Господа. Будь неладен сумасшедший контроль, возникший у Ордена над свободными для Бога людьми. А потом… Африка. Нигерия. Андрей не обзавёлся связями с нигерийцами и не мог видеть того, кого (что) видел Чима Ндукве, но он почувствовал, что именно двадцать пятого декабря где-то в Нигерии началось что-то страшное. Точнее, не «что-то». Андрей знал, ЧТО именно созрело посреди мира, дабы разрастись заразой на всю планету. — Кстати, о заразе… — произнёс мужчина, загнув большой палец правой руки и подрагивая указательным пальцем. — Я должен их остановить. Но я не знаю, как. — И тут же в размышлениях нашёл какой-то ответ. — Мы все должны их остановить. Каждый должен сделать выбор. Никто не останется безучастным. Он много причитал на тему «Что же делать? Что же делать?», пока — временно — не бросил всё и не выпил красного вина и настойку из валерианы, пиона и пустырника. Приятная усталость повела его в комнатку в Ордене. Проспав до утра двадцать шестого числа, Андрей как мог провёл службу, а к полудню отпросился домой. — Мама? — спросили его коллеги-священники. — Нет, с мамой всё в порядке. — Андрею не хотелось врать. Но он пока не подозревал, что вскоре у его мамы случится потрясение, что перед ним встанет выбор: быть с мамой или остаться в Святом Ордене. — Мне просто… надо уехать. Мужчины заголосили: — Тебе «просто надо уехать». Когда Орден так нуждается в проповедях и деньгах! — Возвращайся скорее. — Да не. Пускай человек проспится. Андрюха, приятель, ты какой-то бледный. — Не рискуй идти пешим. Возьми такси. Андрей прислушался к словам людей, которых, несмотря на свою критику Ордена, назвал бы друзьями, а не врагами. Он взял такси. Виды заснеженных парков и белых карнизов домов и серый снег, фонтаном вырывающийся из-под колёс встречного транспорта, как могли успокоили душу Андрея. А когда водитель, перещёлкивая с «Ретро — ФМ» на другие каналы, нашёл группу «Бой», Андрей счастливо заулыбался. Ему давно — ещё со времён хитов «Тамара», «К майору не стучатся в двери», «Смелая только лишь Вселенная» и сейчас, когда вышли столь разношёрстные «В аду», «Илиа», «Молитва» — нравился лидер группы «Бой» Лев Прутников. Этот будто всегда преклонных лет, хотя, если подумать, ещё лет десять назад молодой, мужчина красиво двигался, красиво щурился и красиво, как фокусник, водил ладонями и растопыренными пальцами по заколдованному им воздуху. Андрею Лев нравился исключительно как человек, но он прекрасно понимал, что творилось с девчонками, девушками и женщинами, влюблёнными в мужчину с именем царя зверей: то замирает, то бешено стучит сердце, тенор пробирает до мурашек, и не позволяет сойти мурашкам с кожи вселенский смысл, уступающий, впрочем, смыслу песен Высоцкого и Цоя. Одна коричневая чёлка — не по-модельному блестящего шатена, а сероватого, седеющего оттенка — творит с женщинами неописуемое! Визги, писки, поспешные покупки билетов на концерты. Андрей хотел бы встретиться со Львом прежде всего ради музыки и — в том не было надобности, но почему бы и нет? — автографа. Святой Орден, запрещая любить, давно добрался до отношений со знаменитостями, может, даже быстрее, чем до института брака. Орден запрещал брать автографы, снисходительно позволяя взять всего один всего у одной знаменитости за жизнь, дабы не кормить славой кого ни попадя. Запрещал те же писки, визги и даже скромные, на страницах девичьего дневника записи о влюбленности в знаменитость, отмечая, что первая, она же желательно последняя, любовь должна произойти с «реальным человеком». Один из коллег Андрея, скромно сложив ладони на коленях, рассказывал: «Я был на концертах разных музыкальных направлений. Рок, особенно тяжёлый металл — сатанизм, которого не выдержали мои уши. Я крайне не рекомендую прихожанам слушать такую музыку, она особенно отвлекает нас от музыки, уготовленной Господом Богом. Поп-музыка развращает. Слушая её, молодые люди и подростки хотят вступать в ранние половые связи, либо пользуясь презервативами, либо делая аборты, в любом случае не давая появиться на свет новой жизни. Джаз — то, что приближает нас не к Богу, а к насквозь порочной, лживой Америке. Классика? Слушать её кажется безопасным занятием. Но подумайте, какой ужас: каждый день предпочитать песнопению в Ордене творчество человека, рождённого от женщины, больной сифилисом». У Андрея закипела кровь, а, охладив пыл, он тогда понял, что к чему. В пору, когда его коллега записал видео на многие темы, в том числе с критикой музыки, более восьмидесяти процентов прихожан вдруг пошли не в церковь, а на концерты, потому что в том году была удивительная программа для слушателей любого возраста, с любым вкусом, с любым характером. Ордену не хотелось потерять деньги, но деньги, несмотря на видео, взывающее к стыду, к совести, всё равно были потеряны и отбились только через полгода. — … Оставить? — судя по интонации, спросил таксист уже не в первый раз. — М?.. Да. Я люблю «Бой». — Мысленно Андрей добавил: «Кроме творчества я бы обсудил со Львом нечистую силу. Как ему, тому, кого обвиняют в сатанизме, при выходе каждого нового клипа, на самом деле удаётся противостоять злу, излучая тепло глазами и радость, волю к жизни — улыбкой?» — Я тоже. Таксист увеличил громкость. Лев запел «Илию» (по-другому песня называлась «Солнце»), с каждой строкой вселяя в Андрея Матвеева-Леви растерянную в стенах Ордена уверенность и возвращая загубленные где-то частицы умиротворения: «Представь, что завтра исчезло Солнце, Земля разверзглась, вскипели реки. Обрядом чёрным связали кольца. Опустишь снова ль, поднимешь веки? Не любишь дождь, а полюбишь ливень? Жди сорок дней, чтоб ступить на сушу. Мы верим в Солнце, но так наивны, Что посылаем друг другу стужу. Всё-о-о уйдёт. Я с тобой. ВЕРЮ, Что я нужен. Верю В Солнце и в любо-овь, А не в стужу. И… В Илию-у! И… В Илию-у! Представь, в карманы полезли деньги В обмен на время, в обмен на душу. И зверь стоит, в Солнце зверь не верит. Он на Луну воет, он простужен. Монеты скинешь. Как от заразы, Сбежишь туда, где тепло моих крыльев. Я подхвачу тебя в небо сразу. Мы верим в Солнце, и это дивно. Всё-о-о уйдёт. Я с тобой. ВЕРЮ, Что я нужен. Верю В Солнце и в любо-овь, А не в стужу. И… В Илию-у! И… В Илию-у!»