Сок одуванчиков

      Даммартен с проклятиями уворачивался от цепких рук Аллекса, невпопад пытавшегося вытереть с графского кремового одеяния пролитый красный чай каркаде. Сущее чудовище! Арман вдруг вспомнил его детские выходки, за которые любой родитель был бы вправе утопить дитя в пруду, среди россыпи кувшинок и темно-зеленых листьев – или, как минимум, в круглом фонтане на садовой площадке особняка. Подлец делал все намеренно и никогда не раскаивался, потешаясь над теми, кто находился поблизости – и гувернерами, и учителями, и отцовскими гостями, и самим Джослефом Серреттом.       Граф с трудом сохранял самообладание, переступая через осколки фарфорового сервиза, полетевшего на пол вместе с подносом в момент столкновения двух тел – его и аллексового, стремительно летевшего навстречу, выскочившего словно из ниоткуда, из-за коридорного поворота.       – Простите, граф! – вздыхал он, протягивая руки к Даммартену. – Я правда не нарочно!       Какой стыд! Теперь ему придется переодеваться – а все из-за этого непутевого отпрыска Серреттов! Даммартен нисколько не верил извинениям Аллекса, и лишь пытался понять, какого дьявола тот весь день вертится вокруг него и попадается на глаза.       Арман направился прочь, злобно сопя, оставив юношу глядеть ему в спину, ощущая взгляд темных глаз, пронзающий насквозь. Впервые граф увидел его так близко, рассмотрел детали: рыжеватую щетину на бледном молодом лице, крапинки веснушек на заостренном носу… Задорный румянец на скулах, белозубая улыбка.       Впервые Даммартен допустил мысль, что Серретт уже далеко не гадкий утенок, но тут же отмел ее, ужаснувшись безнадежно испорченному костюму, разглядывая себя в зеркало, когда добрался до комнаты.       На террасе тем временем Уильям, закутанный в плед, читал книгу, а его приятель стоял, опершись плечом на вертикальную колонну, скрестив руки на груди, глядя вдаль.       Даммартен упомянул, что они с Уильямом уедут через пару дней, сразу после окончания охоты. Джослеф Серретт, в свою очередь, не был намерен возвращаться в столицу – по крайней мере до наступления осени, а Аллексу следовало оставаться с отцом.       Подстрелив дюжину уток, компания вернулась с охоты после обеда, продрогнув от нетипичных для летнего сезона холодов и приняв единогласное решение продолжить завтра. Уильям ушел в себя, объясняя задумчивость переменой погоды, однако его заботили вовсе не промоченные ноги, а скорый отъезд.       Аллекс простоял в одной позе несколько минут, а затем присел на подлокотник плетеного кресла, в котором в умиротворенной позе – позе старого деда с газетой – сидел Уильям. Аллекс терпеливо дожидался, когда тот поднимет на него взгляд.       Златовласый юноша не сразу оторвался от книги.       Аллекс знал, что тот не перевернул ни одной страницы за все время, пока он находился рядом, но не стал выдавать своей проницательности.       – Если я захочу уехать – куда-нибудь на юг Франции или Италии, – молвил Аллекс, – ты поедешь со мной?       Серо-голубые очи округлились, моргнув длинными ресницами.       – Тебя возьмут в любой оперный театр – ты учился у великих итальянских преподавателей, теноры нынче очень востребованы…       – Твой отец тебя отсылает?       – Нет, – робко улыбнулся Аллекс. – Я сам хочу уехать.       – Он тебя не отпустит. Тебе еще восемнадцать.       – Но мне не нужно его разрешение!       – Аллекс, – вздохнул Уильям, закрывая томик стихов, кладя книгу на колени, обернутые пледом, – так не работает. Не будь наивен, без средств и покровительства твоего отца максимум, на что ты можешь рассчитывать – подрабатывать в порту грузчиком или, в лучшем случае, разносить напитки в кафе-концерте, и то – просто потому что у тебя смазливое лицо.       Юный Серретт открыл рот, подавившись ответной репликой. Уильям был прагматичным – но не циничным. Аллекс не ожидал прямолинейного заявления о собственной беспомощности, пусть и вполне предполагал услышать отказ…       Уильям был не готов, Уильям тонул в сомнениях, прятался от них, утыкаясь в книги, в проплывающие над крышей охотничьего домика перистые облака, в паутину серого паука, живущего под козырьком крыльца.       – Прости, но я не могу поехать с тобой – даже если ты сбежишь, даже если вдруг захочешь меня… выкрасть, – на последнем слове фраза Уильяма стала на несколько тонов тише, будто их могут услышать любопытные уши.       Аллекс бы его выкрал – без раздумий, без церемоний, – если бы знал, что тот будет рад… Аллекс искал ненависть во взглядах друга, бросаемых на властную фигуру Армана де Даммартена, но не находил ни злости, ни даже страха – лишь покорное смирение и тихую боль.       Он не сбежит от графа. Сам. Неужели он его… любит?       Аллекс не мог представить, как можно любить высокомерного, самовлюбленного франта, запускающего свои мерзкие лапы к юному воспитаннику в штаны?!       Ему хотелось встать и уйти, спрятать лицо в начинающих дрожать ладонях – чтобы не зареветь, как когда-то ревел Анри Паддис, схваченный жестокими садистами, близнецами Талли.       На террасу, ступая плавной походкой, явился Даммартен – в новом костюме, с белоснежным галстуком, идеально уложенным хитрым бантом.       – Я так понимаю, второй чайник чая лорд Серретт-младший принести уже не рискнул, – протянул он, оценивающе оглядывая юношей.       Уильям недоуменно вскинул брови. Арман счел это поводом продолжить свой монолог.       – Аллекс не рассказал тебе, как четверть часа назад опрокинул на меня фарфоровый сервиз?       – Я был слишком смущен своей неуклюжестью, граф, – странным голосом отозвался наследник Серреттов. – Мне правда очень жаль. Если вы желаете, я принесу еще – чтобы загладить свою оплошность.       – Во имя всего святого, не надо! – покачал головой Арман. – Я не переживу еще одного литра кипятка на своих… кхм.       «Гениталиях», – мысленно закончил за него Аллекс, поднимаясь с подлокотника, улыбаясь так сладко, как только мог.       Уильям непонимающе на него покосился – но тут же устремил взгляд в сторону опекуна, пытаясь понять, что последует дальше.       У Даммартена вспотели ладони от пристального взгляда темных глаз мальчишки, проплывающего мимо, с хитрой ухмылкой на фактурном красивом лице. Пропади они пропадом, эти Серретты – все сумасшедшие!