Кровь моя

      Яйцо было серебристым. Почти полностью, только на макушке разбегались синие завитки. Когда на них попадали солнечные лучи, на стенах плясали синеватые отсветы.       Больше всего его хотелось взять и выкинуть в окно, а потом выпрыгнуть туда самому.       - Мне кажется, оно очень красивое, - осторожно сказала мать. - Хелейна и Дейрон выбрали его сами, из кладки Пламенной Мечты.       Или взять его и запустить в голову дорогого муженька, который каждое утро навещал его с решимостью смертника. Эймонд не против стать вдовцом, в их семье это не редкость.       К сожалению, предыдущие месяцы брака слишком хорошо научили супруга уклоняться от летящих предметов, а живот, в котором росло его отродье, сделал Эймонда очень уж неповоротливым. Столкнись он сейчас с тем отребьем, которое называет себя рыцарями межи, это был бы не самый славный из его боёв, но он бы точно окончился победой.       Но даже простой тренировочный бой с сиром Кристоном теперь стал для него слишком уж тяжким испытанием. Даже если руки и ноги его были всё так же сильны, перетекать из позиции в позицию так же легко, как раньше, уже не получалось, центр тяжести сменился так ощутимо, что те секунды промедления, которые он тратил на принятие правильного положения, в реальном бою с таким противником окончились бы для него смертью.       Сложно сказать, что было более невыносимо: осознание собственной немощности или сложная смесь жалости и отвращения в глазах Кристона Коля.       Пожалуй, единственными, кто обходился вовсе без второго, были только Хелейна и Дейрон. Сестра любила своих детей искренне, будто у них тоже было по шесть-восемь лапок или скользкие щупальца, а к появлению у себя настоящих племянников отнеслась с таким восторгом, что не знай Эймонд о её простодушии, точно бы решил, что она издевается.       Дейрон же смотрел на его живот с какой-то странной опаской в глазах, будто оттуда в любой момент мог вырваться дракон. Или что Эймонд родит прямо сейчас. Один раз Дейрон, спросив разрешения, даже осторожно потрогал живот, будто до сих пор не веря. А потом тихо спросил, будет ли у него так же.       Чтоб Эймонд сам знал. Вырасти, обрести дракона, самого свирепого и могучего из всех, стать воином – всё, чтобы в итоге та же кровь, что дала ему возможность оседлать Вхагар, ткнула его носом в самое мерзкое и отвратительное её свойство.       Как писал септон Барт, драконы переменчивы, как пламя, каждый из них то самец, то самка. Может быть, так оно и было, хотя Эймонд не видел лично, но самым неприятным открытием для него оказалось то, что эту проклятую переменчивость дракон мог так щедро подарить своему всаднику, пусть не полностью, но по сути. И раз уж его дракон был самкой...       …то теперь он, Эймонд Таргариен, драконий всадник свирепой Вхагар, уже шестую луну носит в своём животе ребёнка.       Чтобы провалиться всему в этом мире в седьмое пекло.

***

      Иногда мама становилась такой эмоциональной.       Наверное, ей слишком многое приходилось носить в себе, не давая волю. Обиду на отца, для которого она навсегда осталась второй, разочарование в Эйгоне, оказавшимся для неё обузой, а не поддержкой, непонимание Хелейны, такой доброй, но живущей в своём собственном мире. Наверное, Эймонд тоже в чём-то её расстраивал, но, по крайней мере, это она умела от него скрывать.       Порой она уходила и садилась в дальней беседке в саду и читала книги – романы, старые предания. И плакала, и смеялась, слишком уж сильно для сопереживания книжным героям. Но в глазах у неё тогда горело что-то такое открытое и настоящее, что хотелось посмотреть на это подольше, потому что, возвращаясь в замок, она такой была редко.       И вот сейчас она держала за руки Рейниру и говорила ей что-то о том, что им стоит остаться в Красном замке. И судя по тому, как ласково её ладони касались старого шрама на руке Рейниры, она была как раз искренней и настоящей.       Дед недовольно хмурился в стороне, и Эймонд мог его понять – мало того, что мать будто действительно позабыла обо всех прошлых обидах, так ещё и сейчас сама цеплялась за руки этой высокомерной суки, будто испрашивая её милости.       Она откажется, решил Эймонд, глядя, как криво улыбается сестрица. Улетит со своим выводком бастардов и оставит маму, как делала это всю свою жизнь. Не нужно было слышать это от кого-либо – Рейнира всегда выбирала между собой и кем угодно себя, и сейчас она явно хотела оказаться как можно дальше отсюда. Вот и катилась бы.       Ярость внутри, пусть даже выпущенная ненадолго, никак не желала усмиряться, огненной змеёй сворачиваясь в груди и животе. Жаль, что принц Деймон остановил своих пасынков так рано, они явно напрашивались далеко не на один слабый толчок. Руки чесались от того, как сильно сейчас хотелось взять меч и…       Нет.       Эймонд поставил бокал с вином на стол, прямо среди рассыпавшейся еды и поверх мелких кровавых крапинок — Эйгон всё же успел приложить Люцериса лицом об стол. Он опёрся о край боком, краем уха слушая беседу матери и Рейниры. Руки как будто знакомо подрагивали от предвкушения хорошей схватки, но, почувствовав холодную сталь столового ножа, Эймонду стало понятно, что хотелось им чего-то другого. Тёплого. Мягкого. Способного промнуться под прикосновением, стать под ним горячее и… влажнее?       От одной мысли об этом пришлось сглотнуть набежавшую слюну.       - …я оставлю детей и вернусь, думаю, так будет лучше…       Лучше бы сейчас стало, если бы он оказался на свежем воздухе. Эймонд начал дышать глубже, ещё когда Джекейрис попытался его ударить, но с тех пор дыхание никак не могло вернуться в норму, как будто он никак не мог надышаться. Открыть бы окно, прогнать этот застывший воздух, который стал таким густым, что, казалось, его можно резать на кубики желе.       От глупого сравнения почти захотелось засмеяться, но дышать на самом деле стало ещё труднее. Застёжка у горла выскальзывала из-под пальцев, но даже когда она поддалась и выскользнула из петельки, лучше не стало. Воздух, всё такой же густой, только начал наполняться ароматами, ощущавшимися всё острее, словно каждый из них стремился занять своё место. Треклятый жареный поросёнок, разлитое по столу вино, пряный запах приправ, лёгкие травяные благовония матери, почти приторные духи Рейниры – все запахи будто облеклись плотью. И среди них один разгорался всё ярче и ярче – запах дракона, его горячей чешуи и горьковатого дыма. Но откуда в обеденной зале взяться дракону?       - Эймонд?       Оклик матери застал его врасплох, и, вскинув голову, Эймонд осознал, что вцепился в край стола с такой силой, что заболели пальцы. Перед глазами всё слегка плыло, будто марево в жаркий день, а драконий запах, обретая новые, более чуждые нотки – речная вода, раскалённый камень, мокрая земля? – стал настолько сильнее и в то же время тоньше, что он почувствовал, что может пройти по нему, как пёс, и найти его источник. Дальше, за матерью, за Рейнирой и Деймоном…       - Эймонд, с тобой всё в порядке? – мама торопливо подбежала и прикоснулась к его лицу.       Ладони у неё оказались приятно холодными, и Эймонд невольно прикрыл глаза, с наслаждением остужая о них горящие щёки. Нахлынувший жар совсем не был похож на тот, который охватывал его при болезни, скорее уж он был ближе к тому, который испытывает разгорячённое тело в бою или в постели.       От последней мысли колени подогнулись сами, стоило только всплыть в голове смутным образам сбитой простыни, скользящим по телу рукам и влажным прикосновениям рта. Эймонд даже сам не смог понять, отчего застонал – от вспыхнувшей в боку боли при падении или от тяжёлым огнём осевшего в паху возбуждения.       Жарко, жарко, член упёрся в штаны так сильно, что стало почти неприятно, но вместо того, чтобы сконцентрироваться там, жар разгорался шире и глубже, проскользнул от головы по позвоночнику вниз, заставив содрогнуться и сжать ягодицы от тягучего чувства пустоты.       Запах – драконья чешуя, речные травы, горький дым – щекотал ноздри, Эймонд вдыхал его так судорожно, так глубоко, но его отчаянно не хватало.       Мама срывающимся голосом повторяла его имя, Эймонд чувствовал, как её руки схватили его и пытались поднять, но туманивший голову жар мешал ему помочь ей. Он с трудом встал на колени, одной рукой держась за её плечо, а второй пытаясь заткнуть себе рот, чтобы никто не услышал, как он почти скулит от охватившей его бури чувств.       - Отойди. – Травяные ароматы матери сменил горячий запах дракона, но другого, оплетённого металлом, обагрённого кровью, тоже будоражащий тело, пусть и меньше, – Деймон Таргариен отстранил мать и вцепился в его подбородок, заставив поднять голову и взглянуть себе в глаза.       Эймонду не хотелось бы знать, что именно он разглядел внутри него, но спустя полминуты губы Деймона скривились в такой на редкость весёлой и злой усмешке, что не стоило гадать – оно окажется очень неприятным для самого Эймонда, но крайне забавным для его дяди.       - Как быстро растут мои племянники. – Подбородок отпустили слишком резко, и если бы не подхватившая его мама, Эймонд бы точно упал на пол – силы в коленях не осталось вовсе. – Вот только вчера они становятся самыми юными всадниками старейших из ныне живущих драконов, а уже сегодня готовы познать счастье материнства.       — Что ты несёшь? — истерически прошептала мать. — Что ты сделал с моим сыном?       Нет, это был не Деймон. Это началось сразу после стычки, но ещё ни одна драка не заканчивалась для Эймонда с таким результатом, а с детьми Рейниры она была не первой. Так в чём же разница?       Эймонд, сжав зубы с такой силой, что заныли челюсти, схватился за край стола, подтянул непослушное тело вверх и с облегчением опустился на чудом не опрокинутый стул Хелейны. Его слегка потряхивало от настойчивого, неправильного возбуждения, мысли плавились в голове, неспособные собраться во внятное понимание происходящего.       — Что со мной происходит? — выдавил он через силу, старательно контролируя голос, чтобы тот не сорвался.       Пришлось развернуться в его сторону, потому что с ответом Деймон не торопился, только посмеивался, поправляя сбитый воротник Джекейриса, и соизволил заговорить только после того, как Рейнира коснулась его руки.       — Мальчик всё-таки от крови Валирии, — он поймал её за ладонь и огладил ласковым движением. — Даже если она в нём была разбавлена твоей кровью, Алисента, наполовину он всё ещё Таргариен. И раз уж он смог оседлать дракона великой Висеньи и нашего отца, — Деймон склонил голову в поклоне, воспринимать который всерьёз не получалось совершенно, — то наша кровь в нём сильна.       — Что ты говорил о материнстве? Что именно творится с ним? — мама перебила его, суетливыми движениями оглаживая плечи Эймонда, будто текущую в нём кровь можно было согнать с них, как ленивых мух.       — Он anogar, Ваша милость. Это не болезнь, не проклятие. Если так посмотреть, это, скорее, дар. Все женщины Валирии получили дар быть anogar, быть теми, кто может выносить в себе новую жизнь, и чем сильнее связь женщины со своим драконом, тем яростнее в ней бурлит кровь anogar, требуя своего. Но, как гласят предания, мужчины тоже могли получить этот дар от своих драконьих богов, если соблюдались некоторые условия.       Голос Деймона, исполненный как-то нового самодовольства, растекался по комнате, но не делал описываемые им картины реальнее. Кошмар, просто дурной сон, приснившийся грозовой ночью…       — Если пол дракона и его всадника различается, и если всадник ещё находится в той поре, когда тело его растёт и развивается, но к окончанию этого возраста так и не находит того, с кем он будет возлегать и дарить своё семя или взращивать его в себе, то дракон может — только может — дать ему возможность попробовать искать себе партнёра иначе. Если всадник возражает, превращение можно обратить до первого расцвета. Но с этим вы уже опоздали. Я так понимаю, твой сын никому даже бастарда не успел подарить?       — Какого бастарда? — мама сжала пальцы на его плечах так сильно, что стало больно, но лучше уж было это, чем медленное осознание того, во что он впутался, оседлав Вхагар. — Он… Ему всего семнадцать, мы только думали о возможной невесте…       — Можешь прекращать об этом думать. Ему уже нужна совсем не невеста, пусть ищет себе perzys, своего мужчину, который сможет дать ему шанс стать родителем. Я не подхожу, — Деймон поцеловал руку Рейниры, будто он сейчас не рушил своими безжалостными словами жизнь Эймонда, а стоял с ней на торжественном приёме, и опустил вторую руку на её округлившийся живот. — Я уже обрёл мать своих детей и разжёг своё пламя. Но ты всегда можешь подождать, пока подрастёт младший из твоих сыновей… Надеюсь, хотя бы его дракон не самка?       — Как же, — откуда-то из угла ответил Эйгон. — Тессарион тоже баба, как Вхагар и Мечта. Это что, значит, я всё же единственный сын? — он пьяно засмеялся, и в этот момент Эймонд его почти ненавидел.       Деймон пожал плечами.       — Тогда он может приглядеться к моим пасынкам. Наши с Рейнирой сыновья всё-таки ещё слишком малы, но Джейс, Люк и Джоффри… Что скажете насчёт такой невесты?       Лучше умереть, пойти к Вхагар и, как бывшая жена Деймона, велеть ей сжечь его, чтобы сгореть прежде, чем опозориться, вынашивая в себе бастардово отродье. Почему это происходит именно с ним? Почему никто ему не сказал, не предупредил, чем для него грозит оседлание Вхагар?       — Почему я чувствую так сильно? — губы и язык казались чужими и невыносимо пересохшими от частого дыхания и закусывания. — Ты сказал, что, гореть ему в пекле, это только дар выносить в себе жизнь…       — А ещё я сказал, что чем сильнее связь с драконом, тем сильнее он проявляется, — Деймон, совсем не скрываясь, рассмеялся. — Надо отдать тебе должное, племянник, Вхагар послушна тебе не меньше, чем была послушна Висенье. И, видимо, её огорчало, что ты так и не привёл никого покататься на ней. Видимо, даже драконы к старости становятся такими сентиментальными… Но раз уж кровь в тебе расцвела, тебя ждёт долгая волшебная ночь, даже если ты её ни с кем не разделишь. Я бы посоветовал тебе уединиться и взять что-нибудь, понимаешь, из того, чем развлекают себя жёны, пока их мужья в походах и в чужих койках.       — Заткнись! — пусть крови в нём оказалось под силу затуманить голову похотливыми образами, но заглушить в нём ярость и заставить беспрекословно выслушивать оскорбления она никогда не сможет.       Эймонд поднялся на ноги, игнорируя пробегающую по телу дрожь и попытки матери удержать его. Прямо сейчас он вырежет своему дяде его грязный язык, преподаст урок своим племянникам, возможно, даже взыщет кровавый долг с Люцериса, а потом просто покажет, что россказни Деймона не имеют над ним силы…       — Он поэтому так пахнет?       — Как? — Деймон отвёл от него полный предвкушения взгляд и посмотрел на вылезшего вперёд пасынка. — Ты чуешь его запах, Люцерис?       — Да, — он кивнул, так и глядя на Эймонда широко раскрытыми, немного испуганными глазами. — Он точно пахнет драконом и чем-то ещё, я пока не могу разобрать. Чем-то морским.       Деймон отпустил руки Рейниры и шагнул к Эймонду так внезапно, что он не успел его оттолкнуть. Дядино лицо мелькнуло совсем близко, но он только склонился к его шее и глубоко вдохнул, так, что по коже побежали мурашки. Может, он пах не так ярко, как тот, второй, с речными травами, но от такой близости к источнику запаха голова у Эймонда закружилась, и он, закусив губы от унижения, был вынужден опереться на Деймона.       — Ну, ну, я и правда был бы не против, будь я свободен, — прошептал он ему на ухо, подхватывая под предплечья. — Не стоит расстраиваться, я уверяю, мои пасынки тоже могут тебя порадовать, даже втроём, если тебе не хватит одного…       Руки почти заболели от того, с какой силой Эймонд оттолкнул его от себя, но Деймон только отшатнулся, не потеряв равновесия и продолжая паскудно ухмыляться.       — Ты прав, Люк, — сообщил он как ни в чём не бывало. — Мой племянник и правда благоухает чем-то морским, видимо, надо благодарить за это его матушку, выросшую почти у самых у берегов Закатного моря. Не хочешь принюхаться поближе? Тебе понравится, да и ему тоже, хотя он ни за что в этом не признается.       — Только попробуй! — Эймонд, несмотря на подрагивающие руки, схватил со стола один из ножей. — Только попробуй, и я обещаю, что ты лишишься не только глаза в обмен на мой, но и носа.       Кожа на шее, на которой осел выдох Деймона, будто плавилась, и он невольно коснулся её, будто ожидал почувствовать там ожог… или след от поцелуя.       Его движение не укрылось от глаз Деймона, и тот громко рассмеялся.       — Смелее, Люк, ты же видишь, его только тронь — и он на всё согласится.       — Прекрати! — мама бросилась между ним и семьёй Рейниры, разволновавшейся и придерживающей руками живот. — Оставь его в покое. Рейнира, я прошу тебя.       Дражайшая сестра тяжело вздохнула и осела на стул. Деймон, будто почуяв её слабость, развернулся, склонился к ней, что-то негромко спрашивая.       — Да, прости, Алисента. — Рейнира подняла глаза на мать. — Мы можем оставить этот разговор на завтра? Всё действительно не так просто, но сейчас этот ребёнок в моём животе не позволит мне тебе всё объяснить.       Несмотря на обычную неприязнь к ней, сейчас Эймонд был ей благодарен. Что угодно, лишь бы уйти отсюда, не слушать, не вдыхать горячий дымный воздух. Он даже почти смог взять под контроль собственное тело, и если никто из его племянников или дядь не рискнёт к нему приблизиться, то он был уверен, что смог бы дойти до своих комнат без чужой помощи.       О том, что он будет делать, оставшись в одиночестве, Эймонд старался не думать.       — Дядя, помоги мне. — Рейнира, не глядя, подала руку, и Деймон с той же готовностью принял её и помог ей подняться. — Спокойной ночи, Алисента. Завтра мы с тобой обязательно поговорим, нам всё же действительно придётся остаться здесь на ночь, я не готова лететь. Как бы то ни было, — она прервалась и посмотрела на мать, тяжело дышащую и такую уязвимую в свете свечей, и взгляд Рейниры смягчился, — как бы то ни было, прости принца Деймона за тон его речей, но прислушайся к его словам. Я не желаю зла ни тебе, ни твоим детям.       Возможно, принц Деймон имел по этому поводу иное мнение, но он ограничился только красноречивым взглядом — глубоко беременная супруга волновала его куда больше. Придерживая её под локоть, он помог ей покинуть залу, а за ними, трусливо оглядываясь, вышли и Рейнирины бастарды со своими невестами.       Последним комнату покинул Люцерис, ещё несколько ударов сердца смотревший прямо на него и вдыхавший воздух так жадно, будто каждый вдох мог озолотить его до конца жизни.       — Идём, Эймонд, — мама обернулась к нему и поддержала его за локоть.       Перед глазами вновь встал образ Деймона, придерживающего беременную Рейниру, и Эймонд, наверное, слишком резко отнял руку. Судя по тому, как виновато взглянула мать на него, она тоже поняла, в чём дело.       Хоть одно было хорошо: будоражащие запахи ослабели с уходом части семьи, и пусть даже тело молило о ласке, игнорировать эти позывы стало немного легче.       — Спокойной ночи, мама. И тебе, Хелейна. — Сестра, привычно витая в своём мире, помахала ему рукой.       — Я обо всём распоряжусь, — тихо проговорила мама, провожая его взглядом.       Как унизительно.       Эймонд шёл по знакомым с детства коридорам, отмечая каждое знамя с драконом по пути. Те в ответ скалились на него с полотен, и он почти слышал их ехидные шепотки.       “Течная сука”.       “Племенная кобыла”.       “Кровь anogar цветёт в тебе, мальчик”.       И каждое слово бросало его в холодную ярость и в не менее жаркое возбуждение.       Ночь и правда оказалась долгой.