Кровь моя

      Погребальный костёр сложили лишь ближе к вечеру. Ни его огня, ни дыма Эймонд, так и не поднявшийся с постели, не увидел, сколько бы ни всматривался в сумеречную мглу за окном. Только позже, когда сменился вечерний караул у дверей, Люк вернулся к нему с маленькой, ещё теплой серебряной урной о семи гранях в руках. И Эймонд грел об её края замёрзшие ладони, в очередной раз за этот слишком долгий день предаваясь отупляющей дремоте.       В ту ночь ему ничего не снилось.       Наутро Люк, поднявшись с постели, в ногах которой проспал со вчерашнего вечера, попросил у него, ещё сонного и мало что понимающего, прощения.       — Я бы остался с тобой, чтобы… помочь. Но меня ждут на Светлом острове. Деймон велел мне возвращаться, когда ты придёшь в себя. — Он потёр припухшие веки, не отрывая пустого взгляда от играющего на гранях урны пламени свечей. — Ты меня отпустишь?       Будто был смысл держать его здесь.       Эймонд уронил голову на плечо, разглядывая его из-под спутанных волос — горюющего, уставшего, какого-то до болезненной ломоты в зубах хрупкого, словно тронь его сейчас — и он осядет на пол седой пылью и пеплом.       Останься он рядом с ним таким, чем бы помог? Случившегося уже не исправить, и не Люку было исцелять раны Эймонда, когда он едва справлялся со своими. Что хорошего бы вышло, коснись они друг друга своей болью? Эймонду хватало и собственной.       — Иди.       Люк обнял его напоследок: неуверенно ткнулся лицом куда-то в шею и длинно, судорожно втянул в себя воздух, словно опять готовился разрыдаться. Но всё же сдержался, только притёрся совсем тесно, и тепло его тела на какой-то миг всё-таки прогнало вымерзшую пустоту, поселившуюся внизу живота. Однако, стоило ему отстраниться, она вернулась вновь и качнулась внутри, царапая ледяными краями сломанные рёбра. Эймонд бездумно прижал к ним ладони, но эту боль их холодному прикосновению оказалось не под силу успокоить.       Люк, уже отошедший к дверям, тяжело вздохнул. Сам он, в этот ранний час, казался одной из утренних теней, такой же серой и безжизненной, и в его вздохе слышались отголоски той же пустоты, что леденела под руками.       — Я вернусь к ночи, — пообещал он прерывистым голосом. — Если ты не против.       Эймонд пожал плечами, не меняясь в лице. Говорить не хотелось, да и вообще ничего не хотелось — только вновь уснуть, чтобы голова прекратила болеть и опустела от навязчивых, уже вновь подкрадывающихся к нему мыслей, перекрыть надрывный шёпот которых смог лишь собственный голос, всё ещё хриплый и свистящий.       — Тебе решать. Мне всё равно.       Люк, прижавшийся боком к дверному косяку, невесело усмехнулся, и от этого звука в висках кольнуло.       — Раньше ты бы меня прогнал. Сказал бы, что не желаешь видеть меня тут, шатающимся без дела.       — Можно подумать, ты бы меня послушался.       — Как знать, — Люк прикрыл глаза и сцепил пальцы под грудью тем ломаным, нервным жестом, который Эймонд не раз замечал у Рейниры, когда ей случалось тревожиться, но впервые видел у него. — Я уже не знаю, кого мне стоит слушать. Тебя, Деймона, маму? В книгах и вовсе пишут, что слушать надо лишь своё сердце.       — И что оно тебе говорит?       Люк усмехнулся себе под нос, горько и коротко.       — Ничего, — его истрескавшиеся губы застыли всё в той же уродливой и кривой усмешке. — Вообще ничего.       Ничего.       Под ладонями, обнимающими низ живота, тоже ничего не было, и лишь тлела ледяным огнём пустота, а скатившаяся набок урна молча взирала на Эймонда выгравированными меж граней очами Старицы.       Небо за витражами набухало штормовой синью, такое тёмное, словно сразу после ночи, минуя день, наступили сумерки. Ветер тонко выл меж башен замка, но окон пока что не тревожил, так что Эймонд слышал, как голодно рокочут волны у подножия утёса, как переливчато звенят колокола септы, возвещая об утренней молитве. О чём будут молиться сегодня её прихожане? О милости богов, о недолгой зиме, о попутных ветрах родным кораблям? Встанет ли кто-то перед образом Неведомого, разожжёт ли свечу, чтобы в её пламени разглядеть сокрытое под капюшоном лицо и…       И что? Потребовать смерти ещё живых недругов — или попросить о покое для тех, кто уже покинул этот мир?       Во рту пересохло, и язык лип к нёбу. Смочить бы горло, тем более, что и звать никого бы не пришлось — чашу с водой ещё прошлым вечером оставили подле Эймонда, на низком прикроватном столике. И в руках уже хватало силы, чтобы донести её до рта, не расплескав.       Но вместо этого Эймонд вновь улёгся на мятую постель, левым боком, чтобы не ныли сломанные рёбра, и потянул одеяло выше, прячась под ним от вездесущего холода, тянувшегося отовсюду — от цветных оконных стёкол и каменных стен, от закрытых дверей и тёмных углов, от оплывших огарков свечей и нераскрытых писем.       Угли в жаровнях тускло мерцали, грозя вот-вот утухнуть окончательно, а значит, вскоре должны были подоспеть слуги — разжечь огонь заново, сменить влажную от пота постель, принести завтрак и помочь с умыванием. Не стоило им видеть Эймонда таким — драконы не плачут и не комкают в скрюченных пальцах одеяло, не раздирают пряди косы, путая и обрывая их, не заходятся в сдавленных рыданиях. Даже раненый дракон всё ещё опасен и внушает страх своим грозным видом.       Да, страх, ужас, благоговение. Не жалость.       Годы назад, когда с наспех зашитой глазницы по возвращению в Королевскую Гавань впервые снимали швы, лишь эта мысль помогала совладать с болью. Эймонд искусал губы в кровь, обломал ногти о дубовые подлокотники мейстерского кресла, но не проронил ни крика, ни стона. Боль со временем утихнет, но люди запомнят, каким был человек, находясь в её власти. И Эймонд уж точно не хотел, чтобы его запомнили жалким, дрожащим, беспомощным — не драконом, а лишь червяком под ногами.       Но пальцы крючьями впивались в податливый живот, и глаза разъедало солью. Одеяло давило сверху могильной плитой, и Эймонд отбросил его в сторону — всё равно оно не спасало от исколовшего тело ледяными иглами холода, только лишало и без того скудного дыхания. И голова шла кругом, но здесь Эймонд не взялся бы судить, от чего именно — от злых ли слёз, застилавших глаза, или слишком частых, сорванных вдохов, неспособных наполнить грудь воздухом.       Из-за них-то он, наверное, и не услышал шагов в коридоре и вздрогнул, когда двери, тихо скрипнув петлями, распахнулись.       Из всех людей, знакомых Эймонду, лишь один человек обладал наглостью, достаточной для того, чтобы из раза в раз пренебрегать таким простым жестом вежливости, как стук в дверь. И именно он сейчас, без привычной полуулыбки на губах, тяжёлым шагом пересекал комнату, даже не удосужившись снять с плеч мокрый плащ и роняя на бесценные мирийские ковры ручной работы капли осеннего дождя.       — Хорошо, что ты уже не спишь, — тихо, но ничуть не мягко произнёс Деймон, едва шевеля побелевшими губами — должно быть, всю дорогу до замка их целовали лишь холодные ветра. — Я дал мейстеру Герардису слово, что не стану тебя будить, если ты ещё не проснулся.       Эймонду было не впервой видеть его таким — задумчиво-бесстрастным, в равной мере далёким как от своих жестоких забав, так и от холодной ярости, — но в это сумрачное, по-зимнему лишённое света утро Деймон показался ему не просто серьёзным.       Глядя на паутину морщинок, опутавшую его лицо, и белые — не серебряные, нет, — белые, выцветшие прядки у висков, Эймонд впервые вспомнил, что дядя скоро разменяет пятый десяток лет.       — Не хочешь ничего спросить? — Деймон опустился в одно из кресел, нимало не заботясь о том, что намочит и испортит дорогой бархат.       Он стянул перчатки с рук — покрасневших от холода, с ещё не сошедшими после долгого полёта следами врезавшихся в кожу поводьев, — и бросил их на стол, к туго свёрнутым письмам, оставляя на дорогой бумаге влажные пятна. Оставь так на пару дней — и поверх них расползётся пушистая серая плесень. Жаль, что до ежеутреннего визита расторопных слуг она не успеет скрыть под собой буквы, пустые слова соболезнований и бессмысленную лесть, которым и так самое место в жаровне средь углей.       — Эймонд?       Деймон вопросительно вскинул бесцветную бровь, отчего морщины на его лбу пошли глубокими складками.       — Что я… должен у тебя спросить?       Скрип деревянных ножек под чужим весом, приглушённое тканью лязганье доспеха: Деймон откинулся на спинку и резко выдохнул, не отводя от Эймонда усталого взгляда.       — Почему я здесь, — он ударил пальцами по подлокотнику, но мягкая обивка поглотила звук без следа. — Почему я бросил Светлый остров на твоего маленького мужа и его такого же маленького дракона, а сам прилетел сюда.       — Значит, у тебя были причины. — Руки всё ещё дрожали, но силы в них хватило, чтобы опереться и сесть, подобрав под себя ноги и оперевшись на сдвинутые в изголовье подушки. Сорочка сбилась и задралась выше колен, но поправлять её Эймонд не стал. — Мне до них дела нет. А если тебе от меня что-то нужно, то так и скажи.       Деймон покачал головой, не изменившись в лице, но его пальцы побелели, сминая переливчатый синий бархат. Всё его напускное равнодушие всколыхнулось, точно рябь на воде, и обнажило придонную муть — сомнения, гнев, бессилие?       Не разобрать. Сколько не вглядывайся сквозь спутанные пряди, упавшие на глаза — оба равно слепые в этот миг.       — Твоя мать пишет мне каждый день с тех пор, как узнала о твоём ранении и… — Деймон всё-таки помедлил, подбирая слова, и Эймонду почти стало смешно. Но даже от призрака усмешки на губах во рту стало солоно и горько, а низ живота точно полоснуло ножом. — …гибели вашего дитя. Сперва в её письмах я находил только оскорбления, да ещё и такие гнусные, что не в каждом порту услышишь. Затем она требовала приволочь к ней Грейджоя за его скудное мужское достояние. Вчера, — его рука нырнула под плащ, к груди, вынув под тусклый утренний свет измятую бумагу, — она написала, что сама отправится в Западные Земли, если ты не придёшь в себя, хоть на лошади, хоть на телеге, и её не удержат ни королева, ни дочь, ни внуки. А я должен стоять над твоей кроватью и следить за каждым вдохом — и не приведи боги какой-то из них окажется последним.       При мысли о матери почему-то стало теплее — ни вымерзшему нутру, но плечам, словно поверх них легли маленькие, крепкие ладони и стиснули в порывистом объятии. Хотелось качнуться вперёд, как в детстве, уткнуться лицом в расшитое камнями платье и хотя бы на несколько ударов сердца забыть о том, что где-то за пределами тёмного, укромного уголка маминых рук есть прочий, в разы более жестокий мир.       Но мамы здесь не было, и призрак её прикосновения исчез раньше, чем Эймонд успел задержать его в памяти. Ни платья, ни травяных септонских благовоний: всё здесь пахло одной лишь смертью — душная влага воздуха, умирающее пламя в жаровнях, застарелая кровь и кислый привкус стали от сидящего в кресле Деймона.       — Благо, — продолжал он, скрестив ноги в щиколотках, — вчера ты наконец проснулся. Не то с твоей матери и правда сталось бы бросить столицу и помчаться сюда хоть бы и пешим ходом. Пришлось бы Рейнире ловить её и сажать под замок…       — Ты за этим сюда пришёл? — перебил его Эймонд. Не нарочно — просто не смог дождаться, когда среди его издёвок прозвучит хоть что-то, имеющее смысл. — Говорить о моей матери?       Деймон всё же усмехнулся. Вряд ли его и впрямь что-то развеселило, скорее уж из пустой привычки, потому что следом он поднялся и в несколько шагов подошёл к Эймонду вплотную, вглядываясь в него с усталым бессилием.       — Нет. Всего лишь хотел увидеть, когда ты вновь сможешь сесть на Вхагар. Мейстеры уверяли меня, что ты не встанешь с постели ещё луну, а о драконах и мечах тебе лучше забыть до самой зимы. Но я верю лишь своим глазам, — он отвёл в сторону пряди, упавшие на лицо Эймонду, и это прикосновение даже могло бы показаться нежным, не подрагивай его пальцы от рвущегося изнутри раздражения. — И потому я прилетел сюда. Чтобы взглянуть на тебя самому.       Своей повязки вчера Эймонд так и не нашёл. Вернее даже сказать, не искал, но ни Люк, ни оба мейстера не озаботились тем, чтобы вернуть её ему, и теперь Деймон ногтем тревожил края разорванной глазницы и лежащий внутри сапфир. Ещё не больно, но Эймонд чувствовал зарождающуюся под кожей судорогу и отстранился от настойчивого прикосновения, напоследок мазнувшего по щеке.       — Увидел всё, чего хотел? — сипло спросил он и поднял голову выше.       Сбившиеся в колтуны пряди упали за спину. Без их завесы лицо казалось обнажённым, и стянутую высохшими слезами кожу пощипывало — будто Эймонд всю ночь раздирал её ногтями в кровь, лишь усугубляя собственное уродство.       Стоило ли удивляться тому, что его собственное порождение оказалось таким же, если не хуже?..       — Да, — Деймон выпрямился и поглядел на него сверху вниз, задрав подбородок и презрительно поджав тонкие губы. — И не вижу ни единой причины тому, что ты до сих пор лежишь в постели, как немощная старуха, а не ползёшь к Вхагар, чтобы лететь к Железным островам.       — Что ты понимаешь…       — Смею верить, что больше твоего.       Деймон сверкнул глазами и склонился к нему опять, обдав запахом дождя, гнилой сырости, дыма, пламени и крови. К горлу подкатила тошнота, и Эймонд отвернулся — лучше уж кислые привкусы мейстерских зелий, — но Деймон поймал его за подбородок, впиваясь ногтями в воспалённую кожу.       — Да, боги миловали меня и избавили от бремени вынашивания, — выплюнул он, скаля зубы. Эймонд зарычал и толкнул его в грудь, оцарапавшись о зазубренный узор доспехов, но силы в ослабшем от ранений теле хватило лишь на то, чтобы тот резко выдохнул, в отместку вжав его затылком в подушки. — Но всё же подарили мне пятерых детей — забрав шестого вместе с моей женой! И винить в их смерти мне, в отличие от тебя, было некого!       — Мне с того что?! — Эймонд ударил его ещё раз, уже кулаком, стесав костяшки о распахнутую пасть дракона, украшавшую нагрудник. Деймон наконец отшатнулся, и его запах, выжегший глотку расплавленной сталью, — запах взбешенного и разгорячённого перзис — наконец схлынул прочь. — Это были твои жена и ребёнок — не мои!       — Именно, щенок, — огрызнулся Деймон. От гнева он побледнел, выцвел, как страница в старой книге — как чернила не выносят солнечного света, так и его тело словно не могло вынести его же собственной ярости. — Моя жена. Мой сын. Я потерял их обоих — по прихоти богов, до которых моему мечу не дотянуться. А у тебя, — отведённый было взгляд опять упал на Эймонда, и в этот раз от чужой бессильной злобы его и самого по горло захлестнуло едкой желчью раздражения, — есть муж, чтобы разделить с ним тяжесть вашего общего горя. И есть враг, в крови которого ты сможешь утопить своё желание мести. А ты сидишь тут и жалеешь себя, вместо того, чтобы седлать дракона и мчаться к нему!       Враг! Эймонд почти рассмеялся Деймону в лицо, но из горла вырвалось только задушенное рычание.       Ему не нужна была Вхагар, чтобы добраться до человека, виновного в том, что на его коленях теперь лежала лишь серебряная урна с прахом. Да, от одной мысли о Дальтоне Грейджое всё ещё сводило скулы и сердце билось чаще, раскалённое, как кузнечные меха. От его пульсирующего жара тлели лёгкие, и Эймонд задыхался забившим глотку дымом, не в силах вместить в себя собственное пламя — ведь оно горело не только для него одного. Его хватило бы, чтобы отправить в пекло все Железные острова, чтобы обратить воды западных морей в пар и туман…       Но и ему оказалось не под силу согреть ледяную бездну в опавшем чреве. Сердце билось, жарко и яростно, но Эймонду всё равно было так холодно, что тело било ломкой дрожью.       Огня всего мира не хватило бы, чтобы согреть его сейчас, — ведь увидеть истинного виновника случившегося, Эймонд смог, всего лишь подняв голову выше и взглянув в тёмно-лиловые глаза Деймона, чтобы найти в них своё отражение — бесконечно уставшее, жалкое и убогое.       — Его смерть, — Эймонд обхватил урну пальцами, прижимая к животу. Резные очертания богов на её гранях впивались в кожу, но даже эта боль казалась лаской в сравнении с той, что ледяными клыками глодала его опустевшее чрево изнутри, — не вернёт мне её.       — И это повод позволить ему жить?       — Нет. Грейджой должен умереть, — Эймонд стиснул зубы и отвернулся от Деймона к витражным окнам, утро за которыми дышало влажным туманом, липнущим к стеклу. — Но за смерть одного дракона не расплатиться жизнями и тысячи кракенов.       Сталь звонко ударила о сталь — окантовка на ножнах Тёмной Сестры от порывистого шага Деймона хлопнула его о спрятанное под доспехом бедро.       — А сколько жизней ты сочтёшь достойной платой? Что станет для тебя настоящей местью?       В голосе Деймона тлело пламя — низкое, стелющееся по у́глям, но жадное и голодное. Хватит и малости, чтобы оно взвилось выше, коснулось небес и опалило их, заставив пролиться на землю огненным дождём. И тогда от Железных островов не останется даже имени, а их бог сгинет в морской пучине, из которой некогда был рождён.       Но всё это не вернуло бы Эймонду дочь.       Вчера она лежала здесь, на его коленях, холодная, безжизненная, и под ней кровавым пятном растекался алый плащ её отца. Маленькое, уродливое чудовище — под стать греху, о котором Эймонд посмел молить богов, узнав о её зачатии.       — Пусть Грейджой умрёт, — повторил он, прикрыв глаз. Пустая глазница теснее обняла сапфир, ранясь о его углы, но Эймонд и не подумал расслабить веки. — Он, его сыновья, те, кто сражался с его именем, поднимая оружие. Мы пустим ко дну все корабли Железных островов, и следующие поколения их мужчин забудут о дороге на материк. Это станет их наказанием за то, что они посмели ослушаться дракона.       — Но не местью?       — А что, она вернёт мне дочь?       Звенели колокола, знаменуя конец утренней службы, и набирал силу ровный рокот волн за стенами. Деймон молчал — они оба молчали, и Эймонд не знал, сколько времени они провели в этом давящем безмолвии, но к тому мигу, когда он всё-таки раскрыл глаза, угли в жаровне потухли: бледные искры растворились в золе и саже, а дымок напоследок лизнул потолок узким, вытянутым языком и исчез.       — Так Герардис сказал правду? Это была девочка?       Отродье, это было отродье. Маленькое уродливое отродье, которому уже не носить ни платьев, ни штанов, ни даже нищенских лохмотьев. Лишь плащ её отца, ставший ей первым и последним одеянием.       — Есть ли теперь разница?       — Её никогда не было. — Деймон сжал эфес крепче, упираясь тыльной стороной ладони в стальные крылья. — Не ты ли повторял так часто, что тебя не волнует его судьба? Что всучишь своё отродье Люку и пусть он сам гадает, что с ним делать, не тревожа тебя?       Зачем он это говорил? Хотел разозлить, расшевелить, схватить за шиворот и бросить в бой, едва помнящим себя от ярости?       — Если разницы нет, зачем ты меня спрашиваешь?       Эймонд подгрёб ближе откатившуюся в сторону урну и тут же прижал её к бедру, пряча от цепкого взгляда Деймона.       Его, она была только его, и ничья больше. Никто не смел отбирать её, пока она была жива, — и отдавать её мёртвую Эймонд не собирался тоже.       — Потому что я имею право знать? — Лицо Деймона разрезала бледная ухмылка — тень себя прежней. — Это была моя… внучка? Внучатая племянница? В нашей семье весьма непросто следить за родственными связями, но… — Он покачал головой и переступил через сброшенный на пол плащ, скрываясь от взгляда Эймонда. В это пасмурное утро света от витражных окон было едва ли больше, чем от истлевших углей в жаровне, и силуэт Деймона казался лишь ещё одним узором зеленовато-синих стёкол — но в отличие от них грубым и лишённым плавности. — …это не означает, что мне всё равно. Это была и моя кровь тоже.       — В меньшей степени, чем моя.       — И всё же. Кровь дракона есть кровь дракона. — Деймон, не шевелясь, смотрел в расцвеченное витражами утреннее небо и, обхватив рукоять Тёмной Сестры, гладил позолоченное навершие её рукояти. Вкрадчиво, медленно, словно ничего в мире не волновало его сильнее собственного меча и пасмурных осенних небес. — И не так уж важно, в ком именно она течёт. Драконы переменчивы, как само пламя, тебе ли не знать? Женщины, мужчины… Терять их одинаково больно. И я хочу знать имя той, кого потерял и я тоже.       Дейнис.       Эймонд не произносил его с прошлого дня — ни вслух, ни даже мысленно. Гнал ли от себя мысли, знал ли, какие чувства потянет за собой это мягкий перебор звуков?       Сонный шёпот далёких волн и вздохи нездешнего ветра.       — И так должен знать. Мейстер Герардис…       — Кто он ей, чтобы я спрашивал у него?       — Никто, — огрызнулся Эймонд, горбясь над урной и ломая ногти о её серебряные узоры. — Все вы ей никто. Но её хоронили вчера прилюдно, на глазах у всего двора. Арракс разжёг для неё костёр у стен замка, наверное, даже городские бродяги пришли поглазеть, как она в нём горела. Все вчера слышали её имя. Зачем тебе слышать его именно от меня?       Деймон ответил не сразу. Сам его силуэт — чёрное на растерявших цвет серых витражах — расплылся, теряя очертания, и таял, пока Эймонд не сморгнул слёзы, тут же утирая их насквозь промокшим рукавом.       — Люк говорил, что имя должен был выбрать ты, — только и сказал Деймон блёкло, будто не слыша сдавленных, злых рыданий за спиной. — Поэтому и узнать его я хочу именно от тебя.       — Дейнис!.. — будь под рукой хоть что-то, кроме бесценной урны, чьи узоры Эймонд бы уже мог описать по памяти, непременно бы прилетело Деймону в голову. — Я назвал её Дейнис. Доволен?       — Более чем. — Деймон бесцветно усмехнулся. — Дейнис Веларион, стало быть? Со времён Сновидицы никто из девиц наших семей не носил этого имени, и твоя дочь стала бы первой. Готов поспорить, Морскому Змею бы это пришлось по вкусу. Как узнает, будет злиться хуже прежнего — а он и так в ярости, что за один день потерял немалую часть флота, свой лучший дромон, кузена и правнучку.       Ногти впустую царапнули серебро.       — Он жив?       — Да. Его кузен, Эйтан, сгорел на “Принцессе Лейне”, но сам старик уцелел, как и его корабль. Уже рвётся в бой, и в этом я с ним согласен — лучшего времени нам не найти. После битвы у Светлого острова у Грейджоя осталось не больше восьми десятков кораблей, у нас — полусотней больше. И два дракона, конечно.       Значит, даже лорд Корлис выжил. Все, в ком текла хотя бы капля драконьей крови, выжили в солёной воде и зелёном пламени, и лишь Эймонду не удалось сберечь жизнь той единственной, что так сильно зависела от него, — той, что была сотворена от его плоти и крови и томилась в чреве, ожидая часа своего рождения. И даже в такой малости он её подвёл.       — Даже без тебя и Вхагар битва состоится, и я жду в ней победы. В королеве ныне осталось мало милосердия, и даже если Железные острова переживут сражение, дому Грейджоев суждено угаснуть, — продолжал Деймон, повернувшись к Эймонду лицом, но всё так же глядя куда-то мимо него, сквозь него потемневшими от заоконного сумрака глазами. — Исход уже предрешён, вопрос лишь в том, сколько крови будет пролито, прежде чем с мятежниками будет покончено. После нам предстоит избрать нового лорда или леди…       Пальцы заученно скользили по гладкому металлу, от Отца к Матери, от Девы к Старице, от Кузнеца к Воину, чтобы напоследок обвести кончиками выгравированные в серебре складки капюшона, скрывающего лик безразличной ко всему смерти. Какая ей разница, за кем приходить — невинным дитя, не сделавшим ещё и первого вдоха, или мужчиной, уже изведавшим вкус битвы? А если ей было всё равно… Почему так? Почему она — почему не он? Почему не очередная рана на и без того искалеченном теле, а то, чего не восполнить больше ни драконьим пламенем, ни драгоценными камнями?       Какое же он ничтожество. Мерзкое отродье, порождающее лишь злобу, отчаяние и смерть.       Эймонд склонил голову ниже, пряча за завесой спутанных волос последнее пристанище дочери — такое маленькое, меньше даже её холодного тельца, уместившееся в коконе его ладоней. Ночью её прах грел Эймонду руки, что же, теперь пришла его очередь — от серебряных граней тянуло мертвенным холодом, и не пристало ему жадничать и скупиться на своё тепло.       — Эймонд.       Он накрыл урну пальцами, обломанными ногтями царапая сухую кожу до белёсых полос. Поверх сцепленных рук легла длинная, густая тень, в которой угасли и робкие искры отражённого серебряного света, — спрятаться бы в ней и смежить тяжёлые веки в беспробудном зимнем сне. Но это была не Долгая ночь из сказок — всего лишь Деймон, вставший у кровати стражем его горю.       — Уходи, — прошептал Эймонд, еле размыкая дрожащие губы. Неловко подобранные под себя ноги тянуло, и он отвернулся, опускаясь на левый бок сворачиваясь вокруг едва тёплой урны. Теперь бы до неё точно никто не дотянулся, и под ладонями Эймонда, прижатой к его животу, ей было самое место — надёжное, укромное и тихое. — От меня в твоей войне толку всё равно не будет.       Ему снова хотелось спать. Темнота под веками расплывалась кругами по воде, убаюкивала и обещала блаженное, лишённое мыслей забвение — хотя бы на несколько часов.       Приглушённо лязгнула сталь, под тяжестью размеренных шагов вкрадчиво зашуршал высокий ворс ковров, застилавших пол.       — Хорошо, — Деймон вздохнул, и самый пытливый мейстер Цитадели не отыскал бы в этом вздохе и крупицу тепла — лишь набившее оскомину раздражение. — Доноси по дочери траур. Семи дней для этого хватит, раз уж ты так любишь своего андальского бога. Но после ты встанешь, прибудешь на Светлый и будешь сидеть там вместе с Вхагар, пока я не решу иного.       Ответа от него Деймон не ждал.       Да Эймонд бы и не ответил.       Он засыпал, спрятав лицо в белом (шёлке невесомого платья) лебяжьем пухе подушек, и молчал, пока (тонкая девичья кость) загрубевшая от поводьев и клинка рука неспешно перебирала волосы на его макушке. Захлебнувшись в последний момент задавленной бранью, Эймонд всё же слепо ткнулся в неё лбом, и она, чуть помедлив, накрыла его глаза, утерев влажные ресницы.       

***

      — …даже рыбацких лодок. Он ставит на кон всё.       — Я всё же считаю, что необходима вылазка. На драконе, если Его милость принц Люцерис сможет оказать для нас такую услугу, или на одной из ладей, захваченных лордом Тиреком. К примеру, на “Волнопряде”. Корабль уже подлатали и команда на него отобрана, верно?       — При всём уважении, милорд Хамфри, я приму распоряжения только лично из уст Его милости короля. В крайнем случае — из уст лорда Велариона или леди Ланнистер, но никак не из ваших.       — Лорд Хамфри всего лишь предлагает, господа, не стоит горячиться…       — Я не вижу причин не доверять письмам и донесениям лорда Старка. Он заинтересован в усмирении Красного Кракена и мире на западном побережье не меньше нас всех. Что нам даст вылазка? Если он окажется прав, рыбацкие лодки и десяток гнилых судов, снятых с патрулей северных вод, не переломят ход битвы, а если ошибся, то всё и так сложится как нельзя лучше для нас.       — Соглашусь! И добавлю: с учётом уже понесённых потерь, я считаю неразумным рисковать ещё одним кораблём или, тем более, драко!..       — Милорд Роллам!       От запоздалого окрика сын лорда Эстрена, уже привставший было в кресле, побагровел до самых бровей и рухнул обратно, протащив по полу скрипнувшие ножки.       — Прошу прощения… за опрометчивость моих речей, — пробормотал он, съёжившись и не поднимая на Эймонда стыдливо опущенных глаз. — Не до́лжно было мне рассуждать о вещах, в которых я мало смыслю.       Что же, в драконах он, пятнадцатилетний мальчишка, допущенный в военный совет лишь из-за отсутствия своего отца, и по сей день мучившегося с раздробленной в сражении рукой, и принявший на себя командование тринадцатью кораблями дома Эстренов, и правда ничего не смыслил.       Впрочем, никто из сидевших здесь сиров и лордов в этом ему не уступал. Юному Ролламу просто хватило глупости сказать вслух то, о чём они и так думали, пока третий день кряду отводили от Эймонда взгляды и обходили стороной — в нарочитой почтительности, от которой куда больше смердело снисходительной жалостью и укором. Им бы вернее пришлось по сердцу, просиживай он призраком в своих покоях, укрыв голову траурной вуалью и оплакивая свою потерю с утра до ночи. Эймонд бы и сам предпочёл уединение и тишину бесцельному просиживанию здесь, в кресле, выслушивая одни и те же доводы, разговоры и обсуждения.       Однако Деймон ему выбора не дал: в первый же день приволок за локоть и усадил подле себя, будто всерьёз рассчитывал услышать от него советы. Всем прочим пришлось с его решением смириться, из раза в раз склоняя голову в почтительном приветствии и следя за языком, чтобы не навлечь на себя королевского неудовольствия. Вот как сейчас: провинившегося милорда Роллама Деймон уколол пронзительным взглядом, острым и холодным, как осколок зимнего льда, вынырнув из мрачного молчания, в котором раз за разом перечитывал исписанный чернилами клочок бумаги.       — Я услышал ваше мнение, милорды, — процедил он, отводя наконец глаза от побелевшего, что снег, Роллама. — И мне нужно поразмыслить обо всём сказанном вами сегодня. Не смею вас более задерживать… Эймонд, ты останься. И найдите принца Люцериса, сообщите, чтобы он тоже сюда явился.       К тому моменту, когда зал совета — комната, размерами не больше господской спальни, — обезлюдел, Деймон перечитал письмо лорда Старка ещё раз и отбросил его на стол с таким отвращением на лице, будто вдруг понял, что оно испачкано в нечистотах.       — Сколь проще было бы нам держать Железные острова в узде, прекрати северяне так упорно держаться за слова своего ополоумевшего от горя предка. Даже полусотни кораблей, находящихся в тылу, хватило бы, чтобы Грейджои помнили о вассальных клятвах и оставили уже грёзы о царствовании Хоаров… — Верхняя губа у него презрительно вздёрнулась, точно у хищного зверя, обнаружившего, что сладко блеющая добыча запрятана за стеной из толстых, накрепко подогнанных друг к другу брёвен. — Слышал, лорд Старк недавно овдовел и теперь вновь ищет жену. Может быть, посватать за него Рейну? Корлис не отдаст ему внучку, не всучив заодно хотя бы пяток новеньких коггов.       Лежавшая перед ним карта бугрилась на частых изломах, краска на её сгибах давным-давно осыпалась, и они серыми полосами расчертили Закатное море на зеленовато-синие квадраты. Со своего места Эймонд даже разглядел в одном из них россыпь островков, открытых Элиссой Фарман в её отчаянном путешествии. Дерзновенная и своевольная, она не побоялась выкрасть драконьи яйца у своей дорогой подруги, но ради чего всё это было? Только чтобы найти свою смерть в далёких морях, оставив после себя лишь несколько слов в углу карты?       Отсюда, из окон самой высокой из уцелевших башен Светлого замка, вздыбленные гребни перекатывающихся волн казались шкурой исполинского зверя, ворочавшегося во сне. Огромнее дракона, огромнее Нагги, костям которой поклонялись на Железных островах, — подлинно зверь, не питавший к людям ни любви, ни жалости. Лишь полный дурак поверит в то, что ему под силам обуздать его, — даже самый грозный дромон королевского флота будет не больше блохи, запутавшейся в его шерсти. Стоит только этому зверю шевельнуться, встряхнуть косматой шкурой из бурунов…       От резко распахнувшейся двери огонёк ближайшей к Эймонду свечи встрепенулся, норовя стечь от испуга вниз по оплывшему воску, но всё же воспрял вновь. В его дрожащем свете пятна на рукавах стеганки Люка, бурые, с тёмной, жирной сердцевиной, словно переползали с одного места на другое, и Эймонд, перебарывая очередной приступ тошноты, перевёл взгляд выше.       В последний раз они разговаривали три дня назад, в Утёсе Кастерли, перед отплытием на Светлый остров, и с тех пор, хоть и делили здесь одни покои, толком не виделись. Ранним утром Люк облетал граничащие с Железными островами воды, потом наспех перекусывал в солдатских казармах, отчитывался перед Деймоном и его советом, отсыпался до вечерних сумерек, ужинал и вновь допоздна просиживал в этой комнатушке, пререкаясь и споря с незнакомой прежде Эймонду озлобленностью. Вот и сейчас в его запавших глазах полыхало недовольство, а сгорбленные плечи подрагивали от напряжения.       — Я только вернулся с облёта. В чём причина такой спешки? — он отрывистым движением подтянул к себе стул и сел напротив Эймонда, с грохотом уронив локоть на стол и подперев голову. — Через полчаса я бы пришёл сам.       — Через полчаса, — начал Деймон, с нарочной неторопливостью отпив вина, прежде чем ответить, — ты, плотно пообедав, примешь ванну и уйдёшь спать. Потому что завтра тебе предстоит ранний вылет и долгий путь. Я хочу, чтобы ты как следует отдохнул перед дорогой.       — А со мной сперва ты не хочешь этого обсудить?!       Разгневанный, Люк привстал и упёрся ладонями в столешницу, немилосердно сминая истерзанные края карты — равнина Простора под его руками обратилась холмами и извилистыми лощинами. Прижимавший левый угол карты подсвечник накренился, но устоял — только на синем поле появился новый островок из желтоватого воска.       — Обсудить что? — в отличие от прочих лордов, с которыми за те пару дней, что Эймонд был здесь, Люк уже успел не раз ввязаться в спор, вгоняя в робость и не позволяя себе перечить, Деймон лишь начал закипать сам. — Я всё ещё твой король, мальчишка, и мне решать, когда ты будешь есть, сколько ты будешь спать и куда ты будешь лететь. Помнится, ты обещал мне и своей матери беспрекословно слушаться моих приказов, а что теперь?       — Ты, — огрызнулся Люк, нависнув над столом, — тоже обещал мне, что ни моему супругу, ни ребёнку ничего не грозит.       — Прекратите оба.       Вчера вечером они уже припоминали друг другу те же обиды, не стесняясь присутствовавших на совете лордов и умолкнув, лишь когда Эймонд встал и молча двинулся к дверям, пряча за сцепленными замком руками сведённое в затухающей судороге чрево. Письмо, принесённое вороном из Винтерфелла ночью, дало им долгожданный повод сцепиться вновь, но слушать их едкие перебранки третий день подряд, мучаясь от вернувшейся утром головной боли и никак не отступающей даже после схождения на берег тошноты, Эймонду уже порядком надоело.       Благо, пока что они к нему прислушивались. Не столь важно, из уважения ли к его ранам, из чувства вины или попросту понимая, что иначе разговор придётся отложить.       Люк засопел, набрав в грудь воздуха, и опустился в кресло. На несколько мгновений он прикрыл глаза, раздражённо играя желваками, но заговорил уже без прежней колкости:       — Мы уже обсуждали это ночью. Арракс быстр, но даже для него полёт до Пайка займёт не меньше шести часов, особенно в такую погоду, — он кивнул на окно, за которым всё так же бесновалось море, до сих пор выплёвывая на берег обглоданные корабельные обломки. — Итого никак не меньше двенадцати часов только на то, чтобы добраться до приграничных с Севером вод и узнать, ошибся лорд Старк или нет. При этом нам даже негде будет остановиться, чтобы передохнуть и набраться сил. Я отказываюсь не потому, что боюсь, — он нахмурился, закусил губу и всё же бросил на Эймонда короткий встревоженный взгляд, от которого под накрывшей живот ладонью кольнуло холодом. — Но мне непонятно твоё упрямство, дядя. Проще уж допросить тех рыбаков, которые сами видели, что Блэктайды увели корабли с северных патрулей к Пайку.       Эймонд без интереса проследил за его пальцами, прочертившими по карте путь от Светлого острова до Мыса Кракена вдоль изогнутого подковой побережья залива.       — Виндхолл и Скала разграблены, но всё ещё верны короне, Вранодрев и Сигард люди Грейджоя, — уголок губ у Люка сполз вниз, перекошенный в гримасе, — не тронули. Я могу вылететь сегодня и остановиться на ночь в любом из этих замков, а завтра отправиться за Мыс Кракена. Если тебя и правда так сильно волнует то, что написано в донесениях лорда Старка.       — Его волнует не это.       Деймон покачал кубок в ладони и вдохнул тяжёлый винный запах — даже со своего места Эймонд чуял его терпкое благоухание, от которого между висков вновь заломило. Мейстер Герардис не уставал повторять, как ему повезло после такого удара по темени отделаться лишь редкими головными болями, но полное избавление от них предвещал ещё нескоро. “Может быть, несколько недель или даже луна. Если вы продолжите прислушиваться к моим советам и воздержитесь от новых подвигов, я непременно поставлю вас на ноги, не беспокойтесь, и к зиме от ваших ранений не останется ни следа”.       Эймонд на его мягкое бормотание кивал и безропотно сносил ежеутренние осмотры. Повязки с его рёбер сняли ещё в Утёсе, ссадина, спрятанная под волосами, затянулась и не кровила, даже когда Эймонд, задумавшись, цеплял зудящее местечко гребнем или ногтями. Ниже… всё зажило и того лучше, лишь внизу живота изредка тянуло и сжималось в остаточной судороге, и близко не стоящей рядом с тем вынимающим душу ощущением, когда внутри него беспокойно ворочалась Д… дочь.       Дочь.       — И что же меня, по-твоему, волнует, племянник?       Деймон взглянул на него без улыбки, но развернулся всем телом в благодушном ожидании ответа, от которого теперь, наконец заговорив, Эймонд бы не смог отделаться.       На Люка… он смотреть не стал.       — Лорд Престер прав, — он через силу придвинулся ближе к столу и очертил на расстеленной карте силуэт Чёрной Волны — сплющенный с концов, со зрачком горы посередине. — Даже если Грейджой стянет к себе все корабли, торговые баркасы и лодки рыбаков, это его не спасёт. Последний бой он вынужден будет дать у себя дома, и отступать ему некуда. Если бы… Если бы я был здоров, мы с Вхагар, возможно, смогли бы сами добить его со всем его флотом. Думаю, вместе бы Караксес с Арраксом тоже справились. — Его палец сполз ниже, к прячущемуся меж Харлоу и Большим Виком Пайку. — Но Пайк защищён не в пример лучше Светлого острова, и они знают, что им придётся сражаться с драконами. Отсиживаться в замке и ждать поражения Грейджой не станет, при этом он знает, что мы приведём с собой флот.       По карте промчалась тень стремительно обогнувшего стол Люка. Эймонда окатило запахом шторма и осенней непогоды, которым он, казалось, пропитался насквозь всем своим существом, от тёмных, непослушно взъерошенных лохм до исцарапанных о драконью чешую сапог. Тяжёлый запах, отчётливо морской и густой, но чем-то успокоивший неотступную тошноту, и Эймонд поневоле прикрыл глаза и вдохнул глубже.       — Пайк стоит на высоких скалах, — выпалил Люк, склонившись над картой так низко, что чуть не сбил бестолковой головой подсвечник. — С моря к замку не подобраться, но для дракона не составит труда поджечь его, а ветер быстро разнесёт огонь. Скорее всего, Грейджой заберёт из замка всё ценное и оставит его… — он поскрёб ногтями осыпавшийся сгиб, как нарочно разделявший остров посередине. — А сам переберётся на корабль со всем своим войском. Нет толку брать город и замок, скорее всего, там останется только челядь и рабы, женщины и дети.       — И трусы, — невзначай добавил Деймон, но Люк, не отводя загоревшегося взгляда от карты, лишь отмахнулся от него.       — Он примет бой у берегов Пайка. С острова его прикроют от драконов скорпионы и катапульты, те же лучники на маяке и сторожевых башнях, что отчасти сравняет наши шансы. С другой стороны, оставшись у берега, он рискует оказаться зажатым между островом и нашим флотом. Зачем бы ему идти на такой рискованный шаг?       — Он не станет оставлять у главного порта Пайка весь свой флот, — Эймонд отодвинул его руку, ткнув пальцем в крохотные завитушки, которыми были отмечены на карте рыболовецкие гавани. — Спрячет часть у других побережий острова, дождётся, пока наши корабли приблизятся, и ударит в спину. А если лорд Корлис придержит флот, вашим драконам придётся сражаться в одиночку, без его поддержки.       Люк слушал его, не перебивая, — упёрся бедром о столешницу и скрестил руки у пояса, кивая на каждое утверждение, а после молчал ещё какое-то время в размышлениях. Подсказывать ему Деймон не торопился, а Эймонд…       Эймонд смотрел, как он перебирает сухими пальцами обмётанный край стеганки, как в подспудной тревоге мнёт плотную ткань и теребит кожаную тесьму в запа́хе. Лицом мальчишка лишь едва хмурился, но руки выдавали его сомнения без утайки.       — Ты не знаешь… Никто из нас не знает всех портов Пайка, — наконец предположил он, оборачиваясь к Деймону через плечо. От его порывистого движения стол качнулся, задрожав расставленными подсвечниками, и фигурки кораблей, которыми лорд Корлис ещё вчера обозначил нахождение обеих флотилий, упали, мягко ударившись о вспученную карту. — И теперь ты хочешь, чтобы я разведал, где он может спрятать корабли, так? Арракс не только самый быстрый из наших драконов, но и самый маленький и незаметный.       Эймонд поднял резные кораблики один за другим — сперва чёрный, с выцарапанным на боку драконом, потом красный, со львом, и последней — выкрашенную в пыльно-серый деревянную ладью, размером не больше дубового жёлудя. Её он поставил у отростка Пайка, на окончании которого чья-то рука вывела тонкими линиями угловатые башни замка.       — Зная, откуда нам ждать засады, мы сможем заранее разделить флот и не дать Грейджою ударить в тыл, застав нас врасплох. — Деймон дёрганно пожал плечами и отвернулся к окну. — Увы, среди людей леди Джоханны нет, да и вряд ли были те, кто знал обо всех гаванях Пайка. Нам известны только два заброшенных порта, но там не пришвартовать ничего крупнее шестивёсельного ялика. Выходит, Красный Кракен припрятал что-то ещё. Именно это ты и должен будешь узнать.       — Допустим, — Люк отрывисто кивнул опять и всё же сел в соседнее с Эймондом кресло, неловко задев его колено своим и тут же отдёрнулся, закусив с досады нижнюю губу. — Это… Это я могу понять. Я вылечу завтра утром, до рассвета, иначе мне не успеть осмотреть остров: солнца и так почти не видать, а в сумерках я не разгляжу и берега — не то что кораблей.       — Ты не успеешь вернуться.       Люк вскинул голову, обжёг взглядом, до того изголодавшимся, будто стремился вобрать глазами весь запечатлённый на дне потемневшей радужки образ Эймонда, и вжался в спинку кресла. Всё ещё не высохшие кудри упали на его лоб, лицо накрыло сумрачной тенью, и всё же сердце ударило о сломанные рёбра тяжелее, немея от сковавшего его холода.       — Я могу отправиться с Пайка сразу в Виндхолл или Скалу, — просипел он и откашлялся. — Это ближайшие из верных нам владений…       — …и лететь туда всего часом меньше, чем до Светлого. Неизвестно, сколько времени у тебя уйдёт на то, чтобы осмотреть все берега Пайка. — Эймонд потёр ноющий висок, сдвигая выше ремешок повязки, и та едва не соскользнула с головы. — Даже Вхагар устанет, проведя столько времени в небе, не то что твой… Арракс.       Разразиться возмущением Люку не дал Деймон, хотя мальчишка уже насупился и свёл брови, даже рот успел открыть, но поперхнулся своим же ответом, услышав его слова.       — Всё верно. Виндхолл, Скала, Светлый остров, Тарбекхолл или Кастамере слишком далеки от Пайка. А я всё же умею учиться на своих ошибках, — Деймон лениво размял плечи и рывком встал из кресла, придержав взметнувшийся за ним плащ. — Поэтому к завтрашнему вечеру мы выбьем железнорождённых из Погибельной крепости, возведём над ней знамя твоей матери и встретим тебя там.       На дядином лице читалось нетерпеливое самодовольство, до того яркое, что хотелось зажмуриться. И всё же Эймонд удивился — то ли его граничащей с безумием отчаянности, то ли тому, что вообще оказался ещё способен удивляться.       Люк своё изумление сдержать и не пытался.       — Ты сошёл с ума, — бросил он резко, и губы у него дрогнули в кривой, неверящей улыбке. — Дедушкин отряд доберётся до мыса только к утру, так откуда тебе знать, что им хватит всего одного дня, чтобы отвоевать крепость?       — Ещё не нашлось в мире замка, стены которого остановили бы драконье пламя. Лорда Бейнфорта не назвать храбрецом, раз он предпочёл оставить Гибельную крепость врагу, но и дураком тоже. — Деймон развернулся на каблуке, и по рукояти Тёмной сестры, обнажившейся из-под плаща, взбежали вверх отражённые огоньки свечей. — Сбежав, он забрал с собой все ценности и припасы, которые только успел, а оставшееся растащила челядь перед тем, как покинула замок следом за ним. У железнорождённых даже не вышло взять знатных заложников, так что с горя они притопили в море кое-кого из несговорчивых горожан… что меня вовсе не радует, — развёл он руки в притворном сожалении, — но после этого выжившие побежали из города вдвое быстрее, побросав и дома, и деньги. Не думаю, что там осталось больше хотя бы тысячи человек.       — Но это всё ещё тысяча наших подданных, которых ты хочешь подвести под драконий огонь.       Эймонд вновь потянулся поднять упавшие кораблики и поправил качнувшийся подсвечник. На кожу капнул расплавленный воск и сполз к запястью, застыв лишь у торчащего из-под дублета рукава сорочки.       Горячо.       — И которые живут у стен крепости — не в самом замке, — процедил Деймон, недобро щурясь. — Рано или поздно нам всё равно предстоит отбить его у железнорождённых, так какая разница — завтра или луной позже?       — Если мы приведем войско или доставим его на кораблях…       — …захватчики сами вытолкнут их под наши мечи и копья. Мне всё-таки кажется, что мы с Караксесом обойдёмся меньшими жертвами, — он стукнул о столешницу костяшками пальцев, звучно и гулко. — У тебя ещё остались глупые вопросы? Или Ваша маленькая милость позволит королю заняться сборами?       От ярости Люк побагровел до самых ушей, но отвечать на подначку такой же колкостью или, хуже того, бранью, по милости богов, не стал.       — Кому ты передашь командование замком и войском на время своего отсутствия? — спросил он вместо этого, скрестив руки на груди, поверх вышитого на стеганке морского конька, уже вылинявшего и еле различимого на сером. — Ни меня, ни дедушки здесь не будет, а леди Джоханна не покинет Утёс и не оставит сына.       — И славно. Незачем такой благородной леди прозябать в окружении солдатни и матросов. Особенно, когда младший брат королевы сидит тут без дела.       Последний кораблик никак не желал стоять ровно, то и дело заваливался набок из-за вздыбленного сгиба. Пришлось поставить его правее, почти у самой Гибельной крепости, и лишь когда он замер на выкрашенном в синий поле, Эймонд поднял взгляд.       Люк смотрел на него молча, хотя приоткрыл рот в нервном выдохе. Что-то в его глазах Эймонду не нравилось, но скособоченный подсвечник уронил на кожу ещё несколько жгучих капель, прежде чем до него дошло, что именно.       — Вас не будет всего день или два. — Эймонд поспешно отвернулся от него — от сожаления в его взгляде, горького и бездонного, заставившего чрево вновь скрутиться в мучительной судороге, — и сцепил пальцы над животом. — Так ли необходимо ставить кого-то иного командующим на столь недолгий срок?       — Если считаешь такое моё решение излишне предусмотрительным, тебе точно не составит труда его исполнить, — отрезал Деймон, остановившись в углу стола и проводя ладонью над заволновавшейся свечой. — Можешь запереться в своих покоях хоть прямо сейчас, если и правда думаешь, что до нашего возвращения в замке так и будет царить порядок. Но если я по прилёту узнаю, что кухарята снова растащили репу, а люди леди Джоханны сцепились с рыцарями Рейнов, то я не посмотрю, что ты уже взрослый мужчина, — высеку тебя так, что будешь рыдать на пару с мужем.       Слушать летевшие ему в спину возражения он и не подумал — скрылся за дверью, не переменившись в лице, будто мыслями уже мчался над штормовым морем. Напоследок Деймон лишь коротко взглянул на них обоих, и от цепкой прохлады его глаз по загривку пробежала дрожь.       Вновь Люк заговорил, лишь когда эхо дядиной поступи, нервной и стремительной, стихло, уступив место глухому рокоту волн и далёким перекрикиваниям войска, разбившего лагерь у подножия полуразрушенного замка.       — Ты не обязан его слушаться. Все знают, что тебе всё ещё нездоровится, и никто тебя не осудит, если ты передашь командование кому-то ещё. — Глаза Люка тускло мерцали под спутавшейся чёлкой двумя осколками ночного неба. — Сир Виллем, сир… Кристон — любой из них сочтёт за честь помочь тебе в таком деле, и опыта у них достаточно.       Застывший воск, остывая, стягивал кожу и неохотно поддавался ногтям, но Эймонд упрямо поддевал его самыми кончиками и медленно тянул вверх, оставляя за ним красноватые следы.       — В чём смысл? — вздохнул он, смирившись с тем, что без ответа Люк не уйдёт — так и будет сидеть здесь, прижавшись лбом к спинке его кресла, покуда не услышит от него хоть что-то. — Замок и правда не развалится, даже если я не стану ничего делать. Сообщу кастеляну, что Деймон оставил Светлый на меня, — и хватит этого. Не думаю, что у него возникнет нужда тревожить меня и искать моих указаний.       — А если он всё же их попросит?       — Когда попросит, тогда и буду думать.       Одна из дальних свеч погасла, пустив над картой узкий дымный росчерк — будто след от пронёсшегося над нарисованным морем дракона, стремительного и невидимого в сумраке комнаты.       Опёршись на столешницу и пустив в пляс огоньки оставшихся свечей, Эймонд встал, придерживая ладонью опустевшее, но пока что так и не привыкшее к этому чрево. Люк поднялся следом и молча, не поднимая взгляда, шёл за ним — за двери, по винтовой лестнице вниз, минуя узкие прорези башенных окон и нижние залы.       При лорде Фармане в них располагались гостевые покои, пиршественный зал, кухни и ныне сгубленная библиотека. Полы из белого, немыслимо дорогого мрамора Лунных гор когда-то застилали ковры ручной работы, а теперь спешно набранная челядь не успевала отмывать полированные камни от грязных разводов и сметать вездесущий, липнущий к любой обуви светло-серый песок местных побережий. Эймонд и сам устал сбивать его с сапог, морщась от скрипа песчинок на каждом шагу, но кормить собравшееся на острове войско кроме как в бывшей пиршественный зале было попросту негде. Вот и на их с Люком глазах из её створчатых дверей к выходу направилось больше пяти дюжин людей — воинов, молодых и убелённых сединой, высоких и низких, смеющихся шуткам и угрюмых.       Выживших там, где оставили свои жизни их менее удачливые товарищи. Милостью богов их не поглотило море, не коснулся огонь, не пробила навылет вражеская стрела. Неведомый не увёл их за собой, сочтя их достойными жить дальше.       За что? За проявленную отвагу? За то, что они смотрели в лицо своей смерти, сразились с ней и победили, не потеряв головы и не обезумев от дарованной им силы?       Обожжённые воском руки пекло, и глаз пощипывало, как от брошенного в лицо пепла.       — Я пойду с тобой, — Люк коснулся его рукава, так и не осмелившись дотронуться до сжатых в кулак пальцев. — Кажется, кастелян, сир Лидден, говорил, что уйдёт к псарням — во время битвы они сгорели, а теперь там должны выстроить логово для Арракса…       Так и продолжая бормотать, сбивчиво и пусто, он всё же взял Эймонда за запястье и уволок за собой во двор, накрытый полупрозрачным пологом осеннего тумана. В груди отяжелело от вязкой сырости — Люк и тот закашлялся, прикрыв рот ладонью, но упрямо вёл его за собой, пока они не добрались до вороньей башни, чудом уцелевшей во время недавнего сражения. Белый гранит обожгло копотью, а в дубовые двери понизу намертво въелись бурые пятна крови. И всё же стены её остались незыблемы, а из раскрытого окна доносился голодный вороний галдёж — видимо, пришла пора их обеда.       — Это не псарни.       Люк вздрогнул, осёкшись, на полуслове, поник плечами и наконец отпустил его запястье. Налетевший ветер взлохматил его кудри, обнажив бледное лицо — исхудавшее, почти лишённое прежней мягкости, будто за прошедшие с битвы дни Люк повзрослел сразу на несколько тяжёлых лет. Он не сразу решился поднять на него глаза, а когда всё же нашёл в себе силы, Эймонд отвернулся первым.       — Это не псарни, — тихо согласился Люк. — Если честно, я понятия не имею, куда кастелян ушёл. Может, он и правда сейчас в вороньей башне, а может, уехал в порт встречать галеры с провизией.       — Тогда зачем ты привёл меня сюда?       Оказалось, хватило провести в браке несколько месяцев, чтобы научиться различать оттенки чужого молчания. И теперь Эймонд знал, что отвечать ему Люк не то что не спешил — не собирался вовсе, будто и так знал, что ответ ему известен.       С окна башни сорвался в полёт ворон. Суетливо хлопая чёрными крыльями, сперва он чуть не рухнул вниз, но выровнялся и взмыл под набрякшие от влаги облака. Солнце над ними уже давно перевалило за середину, и Эймонда охватило сожаление, что он не мог сейчас взлететь следом за вороном, направить Вхагар выше, чтобы наконец увидеть сияющий в ослепительной голубизне диск. За все те дни, что прошли с его пробуждения, оно так ни разу и на показалось, прячась за густым пологом туч, казавшимся нависшей над морем скалистой грядой, и видят боги — ещё немного, и он начнёт верить в то, что мир всегда был таким: безлико-серым и безжизненным.       Мелко задребезжала черепица на башне, порывом поднявшегося ветра разметало палую листву — над замковой стеной взметнулось алое крыло Караксеса, а после и всё его гибкое тела цвета высохшей крови. Всадник на его спине не тянул поводья, доверившись дракону, и неотрывно глядел куда-то на север. Поднявшись наконец в небо и качнув увенчанной рогами головой, Караксес пронзительно застрекотал, и Вхагар с Арраксом разразились в ответном рёве: клекочущем и глухом, низком, от которого по спине невольно пробежала восторженная дрожь.       Если бы он только мог оседлать её сейчас и умчаться прочь — хоть на восток, к дому и матери, хоть на запад, чтобы сгинуть в чужих морях, не имеющих имени. Туда, где никто не стал бы его жалеть, не стал бы напоминать о том, что он имел и что потерял.       Морской бриз лениво шевельнул волоски, торчавшие из переброшенной через плечо косы, и влажно лизнул в щеку. Эймонд даже коснулся её — и правда мокро, словно он плакал совсем недавно.       Однако глаз оставался сухим, и тот, мёртвый, который он потерял из-за своей самонадеянности и чужой жестокости, тоже много лет уже не проливал слёз.       Да и к чему вообще было их лить? За прошедшую неделю Эймонд выплакал их столько, сколько не случалось за всю жизнь, а легче всё равно не стало.       — Тебе нужно готовиться к завтрашнему полёту.       Люк не поднял головы, только стрельнул из-под ресниц настороженным взглядом.       — На обед и сон мне много времени не нужно. Успею и помочь тебе, и выспаться.       — Не помню, чтобы искал твоей помощи. — Эймонд подошёл к нему ближе, шурша усыпавшей землю щепой, перемешанной с рыхлой каменной крошкой. — Но завтра тебе предстоит встать уже в часу волка, чтобы вылететь затемно, а после провести весь день в седле. Если ты не отдохнёшь сегодня, завтра от тебя будет мало толку.       — Я справлюсь…       — Я тоже думал, что справлюсь.       Умолкший было вороний грай под крышей башни вновь наполнил стылый осенний воздух, и сразу несколько чёрных силуэтов вспорхнули в небо — не с письмами, всего лишь схватившись в драке за кусочек мяса.       — Иди и готовься к вылету, — процедил Эймонд, натягивая рукава дублета пониже, на озябшие пальцы — стоило захватить перчатки. — Я разберусь здесь сам.       Скрипнула каменная крошка под сапогами, и в спину дохну́ло теплом — да куда ему было согреть Эймонда сейчас, когда само оно стало лишь отголоском былого жара, тлеющими углями в костре?       — Прости меня.       Больше Люк ничего не сказал и сбежал по вымощенной камнями тропке вниз, к дверям замка, гонимый виной — несправедливой и надуманной. Но эхо его ломкого шёпота словно так и осталось бродить призраком между поникших ветвей облетевших клёнов.       “Прости меня”.       …ветер трепал косу, кончиком бьющую о груди, разметал полы длинного дублета и, в конце концов, пощёчиной швырнул в лицо сухую листву. Эймонд брезгливо отёрся и поёжился, лишь сейчас осознав, как сильно продрог, стоя тут, на возвышении. Скользкие от тумана и ночного дождя камни скользили под сапогами, потому он не спешил сбегать по ним вниз, всё ещё не доверяя ослабшему телу, но за время спуска оглядел сверху весь двор, наполненный людьми. Искать среди них человека, которого Эймонд и в глаза не видел прежде, представлялось задачей нелёгкой.       Сперва он всё же сунулся к псарням, но нашёл там только плотников, до того занятых делом, что они посбрасывали с себя верхние рубахи, пропитавшиеся потом. Ремонтом их работу было не назвать — от псарен остался только фундамент, а стены, прогнившие донизу из-за дождей, от которых провалившаяся крыша не могла их спасти, пришлось сносить до самого каменного основания. Теперь на нём возводили новые, из крепких сосновых досок, и в воздухе терпко пахло смолой и далёким лесом.       После Эймонд навестил стражу у ворот — южных, ведущих к порту, и восточных, от которых брала начало мощёная дорога в город у стен Светлого замка. И там, и там стражники заверили Его милость, что сир Лидден замка не покидал, поэтому он отправился на поиски дальше: от ристалища, на котором рыцари сходились друг с другом в схватке на затупленных мечах, а вчерашние жнецы и конюшие, неумело, но задерживая дыхание от воодушевления, махали настоящими клинками — пусть и ржавеющими от морской воды, до полпустых конюшен, от хозяйского двора, наводнённого свиньями и блеющими овцами, до арсенала, в дверях которого остановился, не зная, чего хочет больше — уйти или задержаться.       Кастеляна не было и тут. Но…       В полумраке длинного зала, стены которого хищно сверкали под факелами заточенной сталью, белый плащ сиял подобно луне, отражённой в тёмной глади пруда. Пока Эймонд стоял на пороге, не в силах решить, дверные петли натужно заскрипели, выдав его присутствие, и человек в белом плаще обернулся.       — Ваша милость.       Он поклонился, вернув меч на стойку, и не поднимал головы, пока Эймонд не приблизился к нему настолько, чтобы разглядеть первую проседь в его волосах.       В прошлую их встречу, с луну назад, в столице, мало что выдавало в сире Кристоне возраст — не преклонный, но и давно уже не юный. Эймонд слышал, что шептали о нём злые языки городских сплетников, но сам находил в этом лишь подтверждение тому, что боги благоволили честнейшему из рыцарей Королевской гвардии. Его лица и сейчас едва коснулась зима его жизни — и всё же её дыхание высеребрило ему виски. Тяготы ли долгой дороги стали тому причиной или нечто иное?       — Сир Кристон.       Во всём прочем он остался неизменен, и, хвала богам, во взгляде его Эймонд сейчас не нашёл опостылевшей уже жалости — только ласковую радость встречи. Долгожданной, вспомнил Эймонд с запоздалым, тусклым стыдом, ведь он на острове уже третий день, а ему и в голову не пришло разыскать его среди рыцарей.       — Рад видеть вас… в здравии, — сир Кристон, жестом пригласив его следовать за собой, вернулся к стойке с мечом и вновь обмакнул ветошь в плошку с лимонным соком. От кислого запаха защипало в носу и рот отголоском тошноты наполнила едкая слюна. — Я навестил вас, когда мы только прибыли в Утёс, и… Я опасался оставить вас, однако мейстер Герардис убедил меня, что угрозы вашей жизни нет, а мои умения сгодятся короне и общему делу в другом месте.       — Он в этом не солгал.       — Увы, не могу с этим согласиться, — он невесело хмыкнул, бережно скользя ветошью по острой кромке. — Мне доводилось сражаться в городах, в долинах у рек и озёр, даже в горах… однако я впервые буду держать меч, стоя на корабельной палубе. Опыта у меня в таких сражениях не больше, чем у вчерашнего оруженосца. Мне нечего советовать бывалым морякам, так что я чаще провожу время на учебном ристалище — хорошо, если каждый третий здесь знает, с какого конца надо браться за меч.       Эймонд присел на грубо сколоченный табурет, устроившись по левую руку от собеседника — так, чтобы он не задел его мечом, лежавшим на коленях. Внизу живота тонко, ноюще потянуло, и Эймонд, ссутулившись и понурив голову так низко, что кончик растрёпанной на ветру косы щекотнул бедро, ослабил впившийся в него пояс дублета. Сир Кристон ничего на это не сказал и взгляда от клинка не отвёл, однако крепче сжал челюсти, вмиг ожесточившись и заледенев.       — Если так, они обрели лучшего учителя из возможных.       — Не думаю, что успею сделать из них мастеров меча за то время, что отпущено нам до решающего сражения, — сир Кристон через силу улыбнулся, однако мрачная озлобленность всё ещё искажала плавные линии его лица, делая их до странного незнакомыми. — Ваш дядя скор на гнев и не намерен слушать никого, за исключением голоса своей праведной ярости, а лорды его военного совета опасаются ему перечить, так что ждать его осталось недолго.       Эймонд невесело усмехнулся, как заворожённый глядя на мутное стекло лампы. Свеча за ним казалась зависнувшим в воздухе болотным огоньком — тусклым и бледным.       — А вас он даже до совета не допустил?       Как это было бы похоже на Деймона. Боги не обделили его мелочной мстительностью и злопамятством, и всё же Эймонд не думал, что он зайдёт в ней так далеко.       — Допустил, раз уж на то согласилась сама королева, — с губ сира Кристона сорвалась усмешка — презрительная, в пику его вежливым словам. — Её милость настояла, чтобы мне оказали полагающуюся моему статусу честь и допустили на судно, что возглавит атаку, — отдавать распоряжения и следить за ходом битвы.       В чём-то предложение Рейниры Эймонд мог бы счесть действительно достойным, и всё же сестру он видел насквозь — тем более, если она даже не старалась скрыть своих намерений. Рейнира бы не расстроилась, расстанься сир Кристон с жизнью в сражении с железнорождёнными, и никто не смог бы упрекнуть её в том, что она отправила его на заведомую смерть. Кто бы вообще стал скорбеть о нём, не имеющем семьи, когда в этих водах и так погибло столько…       — Но у меня нет желания сидеть в совете, где мой голос всё равно никто не слышит, — продолжил тем временем сир Кристон, ведя пропитанной лимонным соком ветошью вдоль острия с той нежностью, с какой иные мужчины прикасались лишь к своим жёнам, и сияющая сталь словно бы сама ластилась к его руке. — И раз уж Его милость меня не ищет, полагаю, такой расклад устраивает нас обоих.       — Он глупец, если поступает так.       — Может быть. А может, я и верно ничего не смыслю в том, что здесь происходит, а он лишь воздаёт мне должное. — В скудном пламени свечи, спрятанным за мутным стеклом лампы, влага на стали мерцала янтарными всполохами, притягивая к себе застывший взор. — В пути у меня было время поразмыслить, что меня ожидает тут. Я знаю, что… королева не рада моему присутствию в столице, и ей по душе любой повод отослать меня. Особенно, если я могу и не вернуться. И всё же… — он помолчал, ветошью вытирая досуха опустевшую плошку, и вернул руку на клинок, но протирать лезвие вновь не стал — замер и, сам того не замечая, сжал тряпьё в кулаке с такой силой, что испачкал выступившим соком свои штаны из белёной шерсти.        Во дворе приглушённо зазвенел колокол, теперь созывая на обед кузнецов, плотников, немногочисленных конюхов и прочих слуг — кормить их одновременно с моряками и солдатами в небольших залах Светлого замка не хватало места. Гул за стенами арсенала набрал силу — торопливые шаги, переходящие на бег, окрики, смех, сочная ругань — и стих вновь, прежде чем сир Кристон наконец заговорил.       — Мне жаль, — сказал он глухо, не поднимая глаз, — что меня не было рядом. Надев белый плащ, я поклялся защищать короля и всех, в ком течёт его кровь. И вас я должен был защитить тоже.       Меч в его руке мелко задрожал, и отражённый свет заплясал на отливающей лунным светом стали, слепя взор. Эймонд сморгнул невольно выступившую слезу и отвёл его в сторону — в уютный полумрак арсенала, готовый вот-вот сомкнуться над чахлой свечой и утопить её пламя в оплывшем воске.       — В случившемся нет вашей вины, — тусклым голосом произнёс он, сам себя ненавидя за то, что не смог найти иных слов, кроме этих, пустых и затёртых. — Даже успей вы добраться до Утёса Кастерли ко времени битвы, вы бы всё равно остались на земле — а в небесах я отвечаю за свои поступки сам.       — Я знаю, что всего лишь человек и не могу подняться за вами к облакам, — ответил сир Кристон чуть жёстче, как только Эймонд умолк, и в отстранённом отчаянии его голоса слышался отзвук тех долгих часов, которые он провёл, должно быть, говоря обо всём случившемся сам с собой за неимением иного собеседника. — Но… быть может, я смог бы сказать что-то, сделать что-то до самого сражения… что помогло бы вам поступить правильно. Я… вовсе не виню вас за то, что вы бросились за Грейджоем в погоню, мой принц, — торопливо добавил он, пристыженно сведя плечи. — Мало кто на вашем месте поступил бы иначе, а вы к тому же ещё совсем юны. Но всё же это моя оплошность, что я не предупредил ни вас, ни короля о том, что юности присуща и порывистость, не всегда уместная в сражении.       — Я должен был знать сам. Это не первое моё сражение.       Сир Кристон усмехнулся, но веселья в той усмешке нашлось не больше, чем тепла под стылым осенним небом.       — Но и не сотое. А некоторые уроки усваиваются именно спустя сотни битв, — он поглядел на свои ладони, мозолистые и крепкие, — дрожавшие сейчас вокруг стали и телячьей кожи эфеса. — И мой долг, как вашего наставника, заключался в том, чтобы вам не пришлось учиться этому так жестоко и больно.       — Не бывает людей, которые никогда не проигрывают в битвах.       С тонувшей в полутьме стене на него презрительно косились нарисованные на щитах львы, раззявив зубастые пасти в издевательских усмешках. В неверном пламени свечи их косматые гривы трепетали, как на ветру, и казалось, что сейчас их кривые морды развернутся к Эймонду и расхохочутся ему в лицо, зная, что ему нечем будет на это ответить.       — Но мало кто из мужчин теряет то, что потеряли вы.       — Я не хочу, — выдавил Эймонд, ссутулившись и жмурясь до рези в глазу, срываясь на шёпот, — об этом говорить.       Не сейчас, не здесь, не перед ним — не перед кем-либо ещё. Никогда, никогда, никогда больше не слышать о ней, не помнить её имени, выцарапать память о ней из своей головы, выблевать её кровавыми ошмётками — неужели он просил о многом?       Под ослабленным поясом ныла и глодала нутро ледяными клыками пустота, от которой Эймонд и так не знал, не придумал, как спасаться, — незаживающая рана, вырванная на живую плоть. Что изменили бы чужие слова и сожаления, когда она сдохла, сдохла, сдохла…       — Мой принц.       Эймонд соскочил с табурета, бросившись в сторону двери, но в размытом полумраке не разглядел углов мебели и боком ударился о край армуара. От резкой боли в и без того сломанных рёбрах из глаза всё же брызнули слёзы, которые он, закусив губу, наскоро вытер краем рукава, надеясь, что в тусклом свете лампы сир Кристон их не увидел.       — Мой принц, — повторил тот уже тише и осторожно коснулся его плеча. Отброшенный на стол меч с гулким звоном ударился о стойку, и от прокатившегося по арсеналу эха вдобавок заныло между висков. — Мой принц, я… я забылся и прошу меня извинить. Мне не стоило об этом говорить.       И правда не стоило. Но горло сдавило, и соглашаться вслух Эймонд побоялся — голос бы точно выдал его вернее влаги на ресницах.       Впрочем, сир Кристон будто его ответа и не ждал, в мучительном молчании продолжая стискивать его плечо в крепкой хватке. Эймонд видел лишь протянувшуюся от него по полу сгорбленную тень с расплывчатыми краями, но оборачиваться к нему не спешил — плескавшееся в нём сожаление и без того забивало глотку: горше яда и солонее морской воды.       — Мне не стоило об этом говорить, — повторил сир Кристон, ещё тише, но убеждённее. — К счастью ли, к печали, но мне и правда никогда даже не приблизиться к пониманию, потому что, надев белый плащ, я сам лишил себя шанса однажды стать отцом… родителем, — он сглотнул, и голос его вдруг растерял уверенность, стих до шёпота, будто говорил он вещи не просто нежеланные — кощунственные. — Но у меня нет никого ближе вас, мой принц. И ваше… горе для меня равно собственному. Я не учился у мейстеров, и мне не доводилось читать великих мыслителей, потому вряд ли я смогу подобрать иные, более мудрые слова. Но… если вдруг вы всё же захотите этого разговора — я всегда буду рядом, мой принц.       Он умолк, вконец стушевавшись, но рука его всё ещё лежала на плече Эймонда, собрав частыми складками шерстяную ткань. Хватка сира Кристона, вопреки неожиданной ломкости его голоса, оставалась крепкой и тяжёлой — знакомой по всем тем изматывающим часам, проведённым с ним на ристалище. Иных поощрений он, его извечный наставник, не знал: не трепал его волос, как сир Харвин — своим сыновьям, не брал под руки и не касался ласково щеки, как мама. Но всякий раз, когда Эймонд поднимался с земли, кривясь и сплёвывая угодивший в рот песок, сир Кристон брал его за плечо и с редким для него терпением указывал, в чём он ошибся, а что сделал верно.       И на какой-то миг страстно захотелось, чтобы он поступил так и сейчас, после чего всё случилось бы заново: беснующееся в шторме море, затяжной дождь, зелёное пламя, брошенная насмешка и погоня. Только в этот раз Эймонд бы знал, что именно он должен исправить любой ценой.       Он бы вернулся в Утёс, да хоть бы и в столицу, окружённый пересудами и глумливыми ухмылками. Не должно принцу и воину оставлять поле боя, но какой толк в победах, которые даются столь кровавой ценой? Пусть бы её платили другие, да пусть бы Грейджой подавился всем западным побережьем от Стылого берега Застенья до островов Арбора, повелевая им на несколько лун дольше, а потом бы его царствованию всё равно положили конец, принеся в жертву немало жизней.       Но самая главная, самая драгоценная, та единственная, что от и до была во власти Эймонда, уцелела бы, и он никогда бы не узнал, каково это — жить без неё вовсе.       Он бы спрятал её, свернулся клубком вокруг, огнём и сталью охранняя её покой. Никто не посмел бы причинить ей вред — такой маленькой, такой хрупкой, уместившейся в одной его ладони…       Толку жалеть о случившемся. Сир Кристон — не один из Семи ликов, да и нет больше богов, что ходят среди людей, норовя одарить достойнейших из них чудом. И даже окажись они здесь, какое им сталось бы дело до Эймонда и его отродья?       — Благодарю вас, сир Кристон, — ровным голосом сказал он и вывернулся наконец из-под его руки, отступая назад и сцепляя за спиной пальцы, через силу обнажая пустое вот уже вторую неделю чрево. — Однако мне уже пора идти. Прошу прощения, что прерву нашу беседу, но я должен найти кастеляна, сира Лиддена, чтобы сообщить ему, что дядя оставил командование на меня. Мы можем обсудить расстановку сил и план атаки позже, если у вас на то выдастся время. И все иные вопросы… — он на миг запнулся, — …тоже, если они не столь срочны.       Лампа за спиной сира Кристона обволокла его мягким сиянием, размывая жёсткие сочленения стальных полос его доспеха и кольчужные звенья, выглядывающие из-под наплечников. Его рука медленно опустилась, безвольно повиснув вниз, и Эймонд глядел на её расслабленные пальцы, не желая поднимать взгляда выше.       — Не посмею отвлекать вас и дальше, мой принц. Но с вашего позволения… У меня есть небольшая просьба.       — Какая же?       Сир Кристон шумно выдохнул, и каким-то наитием Эймонд понял, что сказанное им сейчас понравится ему лишь немногим больше, чем прежний их разговор.       — Это касается вашей матери. — В голосе сира Кристона прорезалась новая нота, горькая, но отчего-то неуловимо нежная, и Эймонд обречённо опустил веки, до боли впиваясь ногтями в одеревеневшие пальцы. — Она печалится, что до сих пор не получила от вас ни единого письма, хотя и я, и ваш дядя исправно пишем ей, так часто, как только можем. Мой принц, — взмолился он истовее, будто чуял в нём вернувшееся желание сбежать от его тягостных слов, — ваша матушка ведь не просит многого, ей хватит и пары строк, лишь бы они были оставлены вашей рукой. Прошу вас, не лишайте её хотя бы такой малости, когда она тревожится о вас так сильно.       Будто Эймонд и сам всего этого не знал.       Мама писала ему почти каждый день, изведя на это дело, должно быть, всех воронов мейстера Орвиля. Сперва её письма едва умещались в свиток, но в последних и десятка слов не насчиталось бы промеж пятен от упавших на пергамент капель. Невысохшие чернила в них развезло и смазало, отчего очертания букв больше походили на узорную вязь, и всё же Эймонду не составило труда сложить их в слова, ответить на которые ему было нечем. Потому сломанные печати с драконами на зелёном сургуче множились день ото дня, и набралось их, наверное, больше, чем всех прочих писем, но те Эймонд бросал в огонь, не читая, и чернила обращались пеплом, подобно…       Не сейчас, не здесь, никогда больше.       Чего мама от него ждала в ответном письме? Прохладных благодарностей за проявленное сострадание? Гневных речей о мести? Сир Кристон сказал, что ей бы хватило и пары строк, да вот только у Эймонда не нашлось бы и одной.       Нечего ему было ей писать. И его ждали другие дела, пусть даже, по словам сира Кристона, прозябавшего в порту с промокшей провизией кастеляна можно было не ждать до самого вечера. Кладка восточной стены обвалилась сразу в нескольких местах, погребя под собой пару фуражей и с полдюжины человек, а временно согнанные в один из шатров псы вырвались и метались теперь по двору, одурев от долгожданной свободы и задирая оцарапанные морды к дождливым небесам. За западной стеной же виднелся отливающей тусклой бронзой хребет Вхагар, которую Эймонд не навещал со вчерашнего утра.       Ему было чем заняться. Как и предсказывал Деймон, даже без крупных переполохов суета в замке не утихала, требуя надзора и твёрдой руки его владетеля.       Однако, вместо того, чтобы отправить уже слугу в свои покои за тёплым плащом и пойти на ругань стражников, вяло раскидывающих гранитные завалы, Эймонд, подобно одуревшей псине, сам подставил лицо дождю, вслепую бредя вдоль проложенной у стены тропки: во дворе уже и шагу некуда было ступить не выпачкав сапоги в бурой грязи.       От промозглой сырости в груди стояла камнем свинцовая тяжесть, грозившая вскоре вырваться наружу яростным кашлем. Горячая ванна и та от неё не спасала — не в такие затяжные дожди, сшивавшие землю с небесами тысячами бликующих серебром нитей. Дождь всё лил и лил, не теряя силы, прибивал к земле опавшую листву и пыль, пускал между камнями в дорожке мутные ручейки. Низвергнутая из пухлых, продырявленных редкими молниями туч вода насквозь промочила и одежду, и волосы, пока Эймонд добирался до вороньей вышки, даже не пытаясь от неё укрыться.       Мейстер при виде него всплеснул руками и тут же усадил к жаровне, сунув в озябшие пальцы кубок с подогретым вином и пряностями. Бормоча под нос извинения напополам с робкими укорами, он накинул на плечи Эймонда поношенный плащ, подбитый куцым лисьим мехом, и лишь тогда он, уже клацавший зубами, перестал мелко дрожать. От тепла и терпкого вина его мигом развезло, и он уже начал было клевать носом, но вороньё в клетях раскаркалось, беспокойно захлопало крыльями, перенимая волнение своего кормильца. Мейстер негромко на них прикрикнул и даже стукнул кулаком по стене, заставив умолкнуть, но спать под пристальными взглядами нахохлившихся от обиды ворон Эймонду перехотелось.       — Я бы хотел отправить письмо, — сообщил он мейстеру, кутаясь в плащ плотнее, по самый подбородок. — В Королевскую Гавань.       Тот кивнул, тряхнув острой козлиной бородкой, и вскользь провёл пальцами по клетям, остановившись на одной из них, с крупным, распушившим перья вороном, важно шагавшим по своему обиталищу, время от времени примериваясь клювом к замку — вдруг не выдержит удара и отпустит его к мешку с зерном?       — Этот домчится до столицы уже завтра к обеду. — Мейстер, отперев клеть, поманил птицу к себе, но та предпочла его рукам жерди у окна и, усевшись, хрипло каркнула, кося чёрным глазом на мешок с зерном. — Запечатать ваше письмо?       Услышав, что Его милость только собирается его написать, мейстер опять затряс бородкой и забегал по комнате под глухой грай своих подопечных: налил свежих чернил и поделился заточенным пером, расстелил на столе чистый пергамент и прижал его края двумя камнями, размером с гусиное яйцо, кривыми, с перекошенными углами, но сглаженными водой и отполированными частыми прикосновениями.       Осталось лишь придумать, о чём ему писать.       Мейстер покинуть его, всё ещё оправляющегося от раны, не решился, но удалился в дальний угол комнаты, со свечой в руке сверяясь с расходной книгой. Вскоре он ушёл в свои подсчёты с головой, беззвучно шевеля губами, но Эймонду его молчание оказалось лишь на руку — и так с трудом выходило найти слова, которых так от него ждала мама.       Спустя полчаса, когда он наконец отпустил ворот плаща, а вино в кубке иссякло, по пергаменту расползались лишь несколько бледных чернильных пятен, да вверху ютилась одна-единственная строка.       “Здравствуй, матушка”.       Он мог бы ограничиться только этими словами. Мама бы всё равно узнала его почерк, его витиеватые, узкие буквы, так похожие на её собственные. Мама бы узнала.       Кончик пера распорол рыхлую поверхность пергамента, но следа не оставил — чернила на нём уже высохли. Может, оно и к лучшему, может, ему и правда не стоило больше ничего писать, чтобы не сказать ей чего-то лишнего — такого, что встревожит её только сильнее вместо того, чтобы успокоить.       “Не тревожься обо мне. Я уже встал на ноги и скоро поправлюсь”.       В чернильной вязи букв он не спрятал ни слова лжи, и всё же от них так и тянуло её гнилостным душком. Эймонд не лгал ей в этом письме, разумеется, не лгал… и всё же искренним не был тоже.       Да и чего она от него ждала на самом деле? Может быть, маму устроила бы и откровенная ложь, лишь бы Эймонд сказал её сам. Вряд ли бы она прогнала все её тревоги, но даже появись он перед ней во плоти и уткнись лицом в подол её платья, ища блаженного забытья, это не принесло бы спокойствия им обоим. Да и мама никогда не искала его с ним — умиротворение она находила лишь у алтаря Семерых. Оно и понятно: боги не заставляли её плакать, злиться и волноваться, боги не пьянствовали и не тянулись к огню, который пугал её так сильно.       Боги, в конце концов, не теряли детей и не дрожали под изъеденными молью плащами — от холода, от стыда, от всего того тягостного сонма чувств, в которых не желали разбираться.       Эймонд не был ей богом. Всего лишь сыном, редко её радовавшим и заставлявшим гордиться. Что бы он ей не написал, мама всего лишь смиренно вздохнёт, наверняка заплачет и на ежеутренней молитве будет истово молить столь жестоких к нему богов о милосердии и снисхождении.       Пусть так, если ей от этого станет легче. Пусть так. Пусть она поёт гимны, встав на колени и сцепив ладони у лица, пусть разжигает свечи, называя Отцу имена тех, кого Неведомый забрал у неё, моля о том, чтобы он позаботился о них в своей солнечной обители.       На кончике пера набухла чернильная капля, жирная, опустившая книзу пухлое брюшко. Миг — и она полетела вниз, разбиваясь о бок чернильницы и оставив на выбеленном пергаменте крохотные чёрные крапинки. В неярком свете они отливали позолотой и походили на веснушки, которые он с самых юных лет так старательно выводил с лица. Со временем они исчезли сами, но прежде вылезали на носу и скулах всякий раз, как ему случалось задержаться на солнце. Эйгон над ними смеялся, но ему бы любой повод для насмешек сгодился, но мама целовала его в кончик носа и успокаивала, что нет в этом никакого проклятия или уродства — просто каприз природы. В детстве, говорила она, её тоже обсыпало веснушками, и теперь, повзрослев, она даже по ним скучает и потому рада видеть их хотя бы у своего сына…       У его дочери они тоже могли бы быть. Веснушки.       Эймонд вновь опустил перо в плошку с чернилами, поводил кончиком, не позволяя им загустеть. А после метнулся рукой к пергаменту и, не обращая внимания на россыпь мелких клякс, оставил под уже сказанным ещё несколько слов, в которые он не вложил желания утешить или обрадовать — лишь поделиться тем, что никак его не отпускало и оказалось слишком велико для него одного.       На чернила, на выведенное ими имя, упал песок, после сброшенный на стол, а поверх скрученного пергамента легла печать с трёхглавым драконом. Мейстер, успевший уснуть прямо на расходной книге, на зов Эймонда встрепенулся, но мигом прибежал, кинул птице горсть ржаного зерна и сноровисто привязал письмо к вороньей лапке, пока та склёвывала его, тычась клювом в щербатую столешницу. Лишь насытившись, она соблаговолила пересесть мейстеру на руку и вспорхнула с неё в распахнутое окно, вскоре исчезнув в вечернем небе.       Да, вечернем. Смеркалось по осенней поре рано, и, покинув воронью вышку, Эймонд с трудом разглядел сбежавшую во двор каменную дорожку. Лишь когда облетевшие клёны расступились, пропуская его, стало светлее: в башенных окнах горели огни, и белые стены тонули в серебристом тумане, которым тяжело и влажно дышало успокоившееся море.       Во дворе тоже хватало огней: факелы, укрытые от дождя, костерки у палаток, сползшихся к замку, точно птенцы к матери, — маленькие, дрожащие, словно готовы были вот-вот стухнуть от порывов ветра и моросящего дождя. Но всё же они горели, хотя света их не хватало, чтобы разогнать вечерний сумрак и густеющий туман.       Поднявшись по ступеням к дверям замка, Эймонд промедлил, а потом оглянулся на них через плечо, и хотя дымка скрадывала трепет пламени, огоньки всё же пробивались сквозь подступающую мглу, и, мерещилось, что это не костры — свечи, тысячи свечей, разожжённых на алтаре столичной септы. Том самом, подле которого всегда молилась мама.       Завтра она вновь отправится туда, встанет на колени перед ним, печальная, неулыбчивая, убрав собранные в узел волосы под тёмную вуаль. Сперва она будет молчать, сцепив руки у лица, а после начнёт петь в унисон с теми, кто разделит с ней утреннюю молитву. А когда стихнут гимны, и мама останется с богами наедине, то примется неторопливо разжигать свечи — по одной на каждого человека, о котором отныне она могла лишь скорбеть, без надежды когда-либо увидеть.       По одной свече — на имя мертвеца.       Алерия Флорент, скажет она, прикрывая глаза и на миг вновь становясь той испуганной девочкой, давно сгинувшей в её сердце.       Визерис Таргариен, продолжит она, поджав губы и сожалея обо всём том, чем не делилась со своими детьми.       Быть может, мама скажет и иные имена — ей было о ком тосковать. Но покончив с ними, она не сразу решится назвать ещё одно — впервые, так и не успев хотя бы в своих мыслях позвать им ту, в ком текла и её кровь тоже.       Вряд ли мама заплачет, но Эймонд и не хотел её слез — достаточно и того, что она разделит его скорбь, поднеся огонь к одинокой свече.       И произнесёт ещё одно имя.