Кровь моя

      Она стояла у окна.       Сперва Эймонд принял её за Хелейну — те же вьющиеся локоны, волнами ниспадавшие до самого пояса. Но потом девушка, точно потревоженная его взглядом, обернулась, и эта иллюзия рассеялась.       Юная и печальная, она была ниже сестры, хрупче, у́же в плечах, и её лилово-сиреневое платье из невесомого лисенийского шёлка струилось по точёной фигуре, оттеняя индиговую тьму задумчивых глаз. В ней, безусловно, тоже текла кровь старой Валирии, но лица её Эймонд не знал. Знаком был только её взгляд — отстранённый и затуманенный грёзами.       — Кто ты? — спросила она, будто ничуть не удивившись его появлению, и сложила руки под грудью тем изящным движением, которое сразу выдало в ней знатную госпожу, а не служанку в хозяйском платье. — Тебя послал отец? Или Геймон?       “Нет”, — хотел сказать Эймонд. — “Меня никто не посылал”, — но губы и язык покалывало от онемения, и ему не удалось выдавить из себя ни звука.       Девушка нахмурила светлые, изогнутые тонкими дугами брови и отступила к окну, чуть склонив голову набок, и непослушный, выбившийся из-под тонкого золотого обруча локон лёг на её плечо.       — Кто вы, господин? — повторила она настойчивее и, оперевшись об оконную створку из цветного стеклянного витража, распахнула его шире, впуская в комнату свежий бриз, пахнущий согретым под солнцем морем и терпкой сладостью цветущих виноградников.       Над её плечом разливалось от края до края только безоблачное, пронзительно-синее небо — летнее. И Эймонд лишь сейчас ощутил, как невыносимо жарко ему было здесь в своих тёплых одеждах из плотной, вываренной кожи.       Как он тут оказался? Почему? Он же был…       (В море)       …где-то в другом месте, разве нет?       Девушка молчала, безразлично крутя в пальцах плетёный золотой поясок, и Эймонд молчал тоже, никак не в силах вспомнить, что привело его в эту комнату, обставленную по непривычной ему моде и отчётливо чуждую.       Зачем он был здесь?       Ветер несмело качнул приоткрытые створки окон, и они лениво разъехались в стороны. По застеленному узорчатым мирийским ковром полу и затянутым жемчужно-серым атласом стенам разбежались разноцветные солнечные зайчики, а за окном глазу Эймонда открылся город, такой же чуждый и незнакомый, как и всё здесь, — с белыми башнями, увитыми виноградной лозой и украшенными резьбой, широкими улицами и выложенными оплавленным камнем дорогами. Не Королевская Гавань, но тоже стоявший на берегах залива — искрящаяся сапфировая гладь, по которой скользили прогулочные парусники.       Чужой город, да. Но всё же что-то в голове кольнуло узнаванием, и в виноградную сладость вкрался удушливый смрад гнили, болезни и смерти.       “Башню, в которой маги Валирии творили таинства на крови, нарекли Аногрионом”, — рассказывал отец, держа его, едва научившегося говорить, на руках и указывая на стол, заставленный вырезанными из дымчато-белого мрамора домиками. — “Теперь всё это исчезло в огне и под дождями из серы и пепла, но когда-то величие столицы Валирии поражало воображение каждого странника, которому посчастливилось побывать в ней”.       Исчезла в огне и под дождями из серы и пепла. Но прямо сейчас Эймонд видел её наяву, видел вырезанные в белом камне ступени и утопавшее в садах подножие, её длинную тень, ломаной линией лёгшую на дома.       А затем, не дав ему додумать эту тревожную мысль, Аногрион накрыло тенью, и огромный, воистину исполинский дракон, крупнее даже Вхагар, приземлился на вершину башни, сложив крылья за спиной. Серебряная чешуя с синими отметинами на рогатой голове и костистом хребте сияла на палящем летнем солнце до слепоты, заставляя задерживать восхищённое дыхание, и лишь тёмные путы седельных канатов, равнодушно качавшиеся у вздымавшихся драконьих боков, слегка приглушали его великолепие.       Кто бы не оседлал это прекрасное существо, ему бы стоило благодарить богов за такой немыслимый в своей щедрости дар. Эймонд, забыв обо всём, шагнул вперёд, желая разглядеть его получше, но его вернула в чувство лёгшая на грудь женская ладонь. Её могильная прохлада обожгла кожу сквозь все слои одежды — и осторожно коснулась его тут же ускорившего свой бег сердца.       — Кто ты? — повторила девушка в третий раз, и её взгляд наконец обрёл серьёзность, ожил и наполнился тёмным, удивлённым осознанием. — Тебя не должно здесь быть.       Не должно было, согласился Эймонд, с трудом собирая воедино расползавшиеся от жары и ослепительного сияния мысли.       Всё здесь было не тем и не его: ни это место, ни это — сердце, частя, пропустило удар, — время.       — Уходи отсюда, — прошептала девушка, качая головой, и от её серебряных локонов дохнуло тлением и пеплом. Нежная кожа посерела, точно от каменной хвори, и пошла тонкими трещинками, светящимися изнутри алым подземным огнём. — Уходи, уходи туда, откуда пришёл. Тебе не место здесь.       — Куда мне идти? — голос наконец прорезался, но девушка ему не ответила и с неожиданной силой толкнула к окну.       Её лиловое платье расползалось и на глазах теряло цвет, обнажая обтянутые кожей кости, а серебро волос потускнело и обратилось сединой. Девушка — или старуха, которой она так неожиданно обратилась, — протянула к Эймонду руку, будто хотела вновь толкнуть его или, напротив, притянуть к себе, но он невольно отшатнулся от её желтоватых, загнутых когтей — и ощутил за спиной пустоту.       — Ты знаешь, куда, — улыбнулась ему дева-старица, пока он тщетно хватал руками воздух, пытаясь сохранить безнадёжно ускользавшее равновесие. — Тебе просто надо вспомнить.       И Эймонд упал.       Пальцы впустую разодрали хлипкие переплетения лоз, и, пытаясь ухватиться хоть за что-то, он ободрал их об спрятанный под листьями камень. Бесполезно, он всё равно летел вниз, и оставалось только закрыть глаза и принять свою смерть…       (Удар)       (Хруст, сдавленный крик, обвисшая плетью рука, разрывающая нутро боль между лопаток — и немеющие ноги)       …но разве он не умер прежде? Было что-то ещё, огонь, и море, и оглушительный треск, и глухой драконий рёв… Вхагар? Он называл это имя в своих мыслях, она, она была с ним, и они летели вместе, единые в своей ярости.       Разве нет?       Эймонд падал всё ниже, но, сколько бы он не ждал, удара о каменные мостовые, неотвратимого и смертельного, всё никак не случалось. Под судорожно сомкнутыми веками то разливалось пульсирующее алое зарево, то воцарялась тьма, и лишь когда Эймонд с трудом перевёл дыхание и раскрыл глаз, то понял, почему падал так долго.       Потому что он и не падал вовсе — Эймонд летел, точно подхваченный ветром осенний лист, к Аногриону, вдоль безлюдных улиц, над грядой покатых крыш, туда, где на башне разворачивал кожистые крылья прекрасный серебряный дракон с сапфировыми глазами. Между его расставленных лап чернело выжженное жерло входа, и лежащие подле него иссохшие виноградные плети вяло шевелились, словно костлявые пальцы, — и именно туда Эймонда тянуло с такой немыслимой силой.       — Тебе здесь не место, — в мёртвом шелесте листьев ему вновь послышался печальный девичий голос. — Вспомни, куда тебе надо вернуться, — или ты останешься здесь навеки.       Что он должен был вспомнить?!       Море, он помнил море, и солёные капли на лице — дождь или слёзы? — и оглушительный треск, рёв пламени и…       (Удар)       …темнота, глухая и беспросветная, как беззвёздная ночь. И точно такая же темнота ждала его внутри стремительно приближающихся пыльно-белых стен Аногриона — башни, ставшей прибежищем мертвецов и построенной мертвецом, цвета высохшей кости и снега. Узоры, вырезанные в граните, заплясали перед глазом, складываясь в приплясывающие от нетерпения людские фигуры, и каждая из них держала в руках копьё, меч или боевой трезубец. Немые, закованные в камень стражи, послушные колдовской воле, подняли своё оружие, но не нападая — приглашая Эймонда присоединиться к ним и обрести бессмертие на покрытых солёной пылью белых стенах, в кругу давно забытых героев и воителей, держа в руках свой верный меч…       (Песнь)       Песнь.       Неведомое притяжение, исходившее из мёртвого жерла Аногриона, ослабло, хотя Эймонд всё ещё чувствовал его липкие нити на своей коже, так что торопливо воскресил в голове этот образ — ночная синева, отразившаяся и навеки запечатлённая кузнецом в стали.       Имя ей было Полночная Песнь, и её перековали в Пентосе квохорские мастера и поставили оттиск на рукояти, чтобы потом она перелетела Узкое море и нашла своего хозяина в мрачных чертогах Драконьего Камня. Её подарили, мелькнуло в голове, потому что таков был обычай — приносить дары брачующимся по случаю свадьбы. Вкус крови на губах, шершавая щека под рукой, доверчивое дыхание. Клятвы, о которых Эймонд не просил, бремя, к которому он не был готов.       “Вспомни”, — твердила ему умершая сотни лет назад провидица. “Вспомни”, — вторил ей гул ветра и нежный шелест листьев.       Стражи на стенах, будто услышав эти тихие, настойчивые голоса, нахмурились, и их лица исказились гримасами демонов. Ветви лозы ударили в воздух, словно щупальца неведомого чудовища, торопясь втянуть Эймонда в раздавшееся шире голодное жерло башни, поскорее, поскорее, пока он не вспомнил…       Но опоздали.       Люцерис.       Люцерис.       Люк.       Воспоминание ударило в грудь, точно камень, и выбило из лёгких воздух. Эймонд судорожно закашлял, хватаясь за горло: глотка горела огнём, и на языке горчило серой и дымом.       Вспомни, куда тебе надо вернуться.       Дура. Болтунья, а не провидица.       Не куда — к кому.       Теперь Эймонд видел его как есть — мёртвый город, обиталище призраков и чудовищ, прятавшихся в тенях. Теперь, когда они поняли, что упустили его, то могли лишь бессильно скалиться, задрав свои изуродованные ожогами и гниющими язвами морды, пока Эймонд нёсся над ними и падал вдоль широких улиц.       Ступени, выжженный камень, опустевший порт с безлюдными призраками лодок под собранными парусами, а после белизну камня и золото узкой песчаной косы сменила непроглядная морская синь. Эймонд напоследок всё же вскинул голову — Аногрион окутали облака из серы и жирного серого пепла, расползшиеся по всему городу, а потом и вовсе накрывшие остров с головой, спрятав его от чужих взглядов.       И почему-то Эймонд знал, что больше ему не суждено увидеть его белые улицы и насыщенную зелень виноградников.       Ну и пусть. Его место было не здесь.       — Возвращайся, — шептали Эймонду морские волны, вспениваясь на узких гребнях. — Туда, где тебя ждут.       — Но как? — он выгнул шею, пытаясь разглядеть в синей толще вод лик своей нежданной спасительницы. — Я ведь не знаю дороги!       — Она сама тебя найдёт, — волны грустно рассмеялись, рассыпаясь белыми бурунами. — Ты должен лишь ступить на неё, так что не отводи взгляда.       Что она имела в виду, Эймонд спросить не успел: море заволновалось и потемнело, накрывшись сизым одеялом тумана, а солнце, ещё недавно лениво пылавшее посреди неба, ускорило свой бег. Дни и ночи сменяли друг друга, окрашивая небо пурпуром и синевой, ветер то хлестал его по лицу ледяными ладонями, то осыпал жаркими поцелуями, словно переменчивая любовница, и Эймонд запутался во всём и сразу — зима это или лето, рассвет или закат…       Сон или явь?       Туман сгустился, наполнился удушливой влагой, окутал летящего сквозь него человека с ног до головы, а потом и вовсе взревел в его ухо раскатами грома. Эймонд содрогнулся и обхватил себя руками: влага просачивалась сквозь одежду и оседала на коже тонкой и липкой плёнкой. Дурное предчувствие встало в горле комом, пустая глазница налилась въедливой, ноющей болью, и всматриваться в клубы мрачных туч, выискивая обещанную дорогу, оказалась непросто из-за навернувшихся слёз. И всё же Эймонд упрямо вглядывался в развернувшуюся вокруг бурю, почти ослеплённый молниями и стучащий зубами от зябкой сырости. Шторм исхлестал его тело ледяными плетьми, но боли почему-то не было, только внутри, под сердцем, разливался сосущий холод.       Нет, это тоже была не его дорога. Всё это — разъярённый осенний шторм и предчувствие скорого кровопролития, разлитое в воздухе, — ждало не его.       Молнии подсвечивали тяжёлые туши облаков изнутри, бросая вниз длинные, извилистые тени. Эймонд видел в них то морских чудовищ, то корабли под чёрными парусами, то искривлённые от криков ужаса лики чардрев, но в какой-то миг одна из теней отделилась от тучи и на глазах облеклась плотью. За её спиной развернулись кожистые крылья, чешуя растеклась по огромному, могучему телу, но Эймонд узнал её, только когда над тучами прокатился глухой, раскатистый рык.       — Вхагар! — крикнул он прежде, чем успел подумать, но она даже не повернула к нему головы.       Вытянув шею, Вхагар жадно смотрела куда-то вперёд, и поводья на её боках раскачивались на ветру.       — Я тебя вижу, бастард!       “Этого не могло быть”, — сказал Эймонд сам себе, немо шевеля губами. Сон, наведённый морок, видение, сродни тем, что приходили к Эйгону, стоило ему перебрать крепкого, разведённого всякой дрянью вина в Блошином конце. Что угодно, но правдой это быть не могло.       И всё же перепончатые крылья слабо дрожали на ветру, прямо как настоящие, и всадник в намокшем от дождя плаще знакомым до ужаса жестом оттягивал поводья в сторону, направляя дракона в стремительный полёт.       Эймонд, подхваченный неведомой силой, нёсся сквозь шторм — и он же крепко сжимал коленями седло Вхагар и заливался исполненным торжества хохотом. Таким радостным, будто боги послали ему в дар исполнение самого заветного желания.       Тучи расступились, взрезанные отвесными скалами, и второй дракон, словно наспех слепленный из обрывков облаков и пены на гребнях волн, ловко запетлял между стенами ущелья, спасаясь от когтей и огня старшего собрата.       — Ты мне задолжал! — предвкушающий вопль. — Мальчишка!       Белый дракон всё же нашёл укромный уголок среди скал, и Эймонд — оба Эймонда, если на то пошло, — потеряли его из виду, но запах соли и металла бросался в нос всё острее, и предчувствие, что вот-вот, прямо сейчас, произойдёт что-то очень плохое, лишь окрепло.       Вспышка огня, бесполезное, безнадёжно опоздавшее “нет, Вхагар, нет, служи мне, Вхагар”, солнце, сияющее над тёмными комьями туч…       Крик.       Хруст.       — Это не твоя дорога, — сухо шелестели листья и шептали волны, пока под рёбрами стыл пронзительный холод, раня нутро колкими ледяными иглами. — Ты должен идти дальше. Ты должен вернуться.       Голова, крыло и ошмётки хвоста падали сквозь серую пелену, чтобы найти упокоение на морском дне — будто боги напоследок сжалились, признав его Веларионом.       Последним, что Эймонд успел увидеть перед тем, как ветер вновь его подхватил и унёс дальше, сквозь клубы белых облаков, стало его собственное лицо — растерянное и неверящее.       Дальше, дальше, дальше, над зелёными холмистыми просторами, по которым снежными хлопьями разбрелись овечьи стада под перезвон колокольчиков, над полноводными реками, сходящимися у старого замка с покрытыми бурым мхом стенами, над бездонным озером, у берегов которого женщина с пустым лицом и вздувшимся под простым льняным платьем животом окунала руки в тёмную неподвижную воду, над стеной изо льда, далеко за которой, у самого горизонта, заснеженные вершины искрились под белыми небесными огнями.       Дальше, дальше, дальше, Эймонд жадно хватал воздух ртом, потому что даже его уже не хватало в пересохшем от ветра горле, нёсшем его под падающими звёздами и кровавыми рассветами. Города вырастали посреди алых пустынь и рассыпались в пыль, а между ними, глотая летящий прямо ей в лицо песок, брела дева с короной серебряных, коротко остриженных волос на голове, нагая и державшая на ладонях живое, не обжигающее ей кожу пламя.       Дальше, дальше, дальше, пока Эймонд вовсе не потерялся в переплетении дорог и судеб. Мутная пелена слёз размывала образы, и всё же увиденное то заставляло задерживать дыхание от ужаса, то кусать губы от зависти, но чаще лишь оставляло в растерянности.       Сломанный горный хребет гудел от диких, полузвериных-полулюдских криков, а по алому, точно выкрашенному кровью, песку метался, спасаясь от великаньих кулаков, мужчина с копьём в руках и белыми узорами на смуглой от загара коже, и что-то в его стремительных движениях показалось Эймонду знакомым, но ветер унёс его прежде, чем получилось вспомнить.       Дальше, сквозь пучину чужих жизней и решений. Матери, сцепившие ладони в кровавой клятве. Хижина, прячущаяся между зелёных холмов, и распахнутая в ожидании гостя дверь. Ведьма, молившая о любви принца, и принц, влюблённый в мертвеца. Юный король на Железном троне — и его семейство, братья и сёстры, вставшие верной стражей у его колен, и Эймонд почти не удивился, увидев среди них и себя.       Дороги, чужие, не те, на которые ему было предначертано ступить, скользили мимо, точно вода сквозь пальцы, и обретали вовсе дикие и странные формы, в которых Эймонд, оглушённый и потерянный, уже не находил ничего знакомого. Всё меньше зелени и чёрных плодородных земель, всё больше безлико-серых стёкол и металла под визгливые и скрипучие звуки нездешних миров. Неестественно яркие огни ламп придавали людским фигурам слишком чёткие, режущие глаз очертания, и всё же Эймонд видел: стальной блеск цепей и резкие взмахи занесённой плети, тонкие ткани на стройном теле и ослепительный блеск.       Ни запомнить, ни даже успеть осмыслить — ветер гудел в ушах, унося Эймонда всё дальше, в ледяную иссиня-чёрную пустоту звёздного неба. Где-то на краю окоёма, там, где горела северная звезда, переливались зелёные и голубые огни, но внизу остались лишь грязно-серые громады облаков и туч, скрывавшие под собой землю, и ещё никогда раньше вид их неторопливого бега не внушал Эймонду столь животного ужаса. Будь у него крылья, будь у него Вхагар, разве нашлась бы в мире хоть одна сила, что могла бы швырять его в небесах, точно тряпичную куклу? Но крыльев у Эймонда сейчас не было — лишь набившие оскомину слова печальной провидицы.       Он должен был вернуться, должен был найти дорогу — ту, что привела бы его домой.       К Люку.       Тело, ещё недавно не имевшее веса и летевшее по небесам подобно сухому осиновому листу, в один миг — немой звук имени на губах — отяжелело и рухнуло вниз. От стремительного падения воздух выбило из груди, и едва получилось сделать новый вдох — даже крик ужаса застыл на языке, так и не сорвавшись. Облака грозно летели ему навстречу, и их серые, наполненные влагой глыбы казались на вид твёрже иного камня.       И когда Эймонд всё же погрузился в их туманные объятия, их сырая тяжесть обволокла его тело, забралась в горло и грузом легла в груди, точно хотела вовсе задавить его и без того неровное сердцебиение.       Эймонд вцепился пальцами в стеганку, раздирая ногтями плотную кожу, — нужная дорога была так близко, он почти видел её в просвете между тучами, чуял запах морской соли и дымной горечи на языке, — но перед глазом темнело, и каждый новый вдох царапал рот и горло изнутри, точно сам воздух был наполнен острыми льдинками.       Нет, он не мог умереть сейчас, когда до дома оставалось всего ничего. Эймонд упрямо стискивал челюсти и через силу проталкивал густой и прелый воздух в лёгкие, пусть даже голова начинала трещать от усилий, а тело немело от мёртвого холода. Но что ещё ему оставалось, совсем одному, беспомощному и брошенному в эту пучину странных видений? — Ещё немного. Опять женский голос, но неразличимо иной — Эймонд вскинул голову, чувствуя, как скулы, лоб и пустую глазницу жжёт от холода, но среди дождливо-серых клоков туч он всё ещё летел в полном одиночестве. Померещилось? — Будь сильным. Ты почти добрался.       Она соткалась прямо на его глазах, из туманной взвеси, капель дождя и пасмурного света, смутно видневшегося в тонких сочленениях облаков. Ветер растрепал её белоснежное полупрозрачное платье, обнажая изящные щиколотки и босые ступни, а потом ласковым прикосновением отвёл от лица водопад серебряных кудрей.       Такое же незнакомое лицо. Или…       Ветер свистел в ушах, яростно и надсадно, заглушая мысли в голове, но то, что родилось в Эймонде при одном взгляде на открытое, с затаившейся в уголках губ улыбкой лицо девушки, падавшей в нескольких футах от него, не было мыслью.       Оно было знанием.       — Ещё чуть-чуть, — пообещала она, руками прижимая к бёдрам рвущуюся от порывов ветра юбку. Её ресницы слиплись от дождя чёрными стрелочками, и карие глаза, когда на них падала тень, казались полуночно-чёрными. — Ты справишься. Я знаю это.       Откуда ей было это знать?!       Эймонд до крови прикусил щеку — всё, лишь бы вернуть себе трезвость рассудка, — но голос, сорванный во время его безумного полёта, так и не вернулся, и он мог лишь в бессильной ярости смотреть на неё, с каждым мигом находя в ней всё больше знакомого: от пухлых, мягко очерченных губ до разлетевшихся от ветра серебряных кудрей, мелких, назойливых, вечно лезущих в лицо…       Нет, нет, он не хотел об этом думать.       Облака редели и расползались рваными клочьями. Что их обоих, падающих вниз людей, ждало там, в стелющейся между шхер бесцветной дымке, Эймонд не видел — просто не мог отвести взгляда от широко распахнутых карих глаз напротив, искрящихся и смешливых, — лишь слышал хриплый рокот уставших от шторма волн и чувствовал на лице солёные, словно слёзы, брызги.       — Я же говорила, что ты справишься, — она улыбалась мягко и нестерпимо нежно. — Ты ведь сильный.       Удар.

***

      По потолку текли синие и болотно-зелёные разводы — неторопливо ласкали выглаженные временем щербинки в камне и оседали в них мутными тенями. Эймонд не знал, сколько времени он разглядывал их неспешное движение, но, должно быть, не меньше часа — во рту поселилась едкая горечь, которую он осознал, лишь когда попытался сглотнуть.       Горло обожгло изнутри, словно он глотнул дикого огня, исцарапало сиплым, сухим кашлем. Под полуопущенное веко словно насыпали песка вперемешку с толчёным перцем, и глаз заволокло жгучими слезами. От мёртвой же глазницы по щеке, к уголку губ, расползлась колючая паутина судороги, вздёргивая его в искажённом подобии ухмылки.       Боль, терпеливо дожидавшаяся пробуждения Эймонда, теперь медленно подбиралась к нему, пульсировала в висках, с каждым ударом сердца пуская свои ядовитые отростки всё глубже в тело. На вдохе она сладострастно била его под рёбра тупым ножом, на выдохе — ворошила им внизу живота, будто собиралась выпустить потроха, и Эймонд сдержал мучительный стон лишь потому, что пересохшее горло смогло издать лишь тихий, свистящий хрип.       Пожалуй, прежде ему в бою не доставалось так сильно. Синяки, ушибы, порезы, потянутые связки — сир Кристон редко отпускал его с ристалища целым, что уж говорить о Ступенях? Но всякий раз он находил в себе силы подняться и вновь взять в руки меч, задавив усталость и желание бессильно обмякнуть на земле, — было чем гордиться, особенно в сравнении с братом, только и ждавшим повода отшвырнуть меч подальше и сбежать в замок, жалуясь на беспощадность их наставника.       Если Эйгон действительно чувствовал себя так после тренировочных боёв с сиром Кристоном, то Эймонд готов был извиниться перед ним за прежнее высокомерие. И впрямь невыносимо: он едва мог шевельнуть пальцем или кистью, но даже столь простое движение бросило его в пот. И мыслей не собрать — голова тут же принималась сердито гудеть, точно отлитая из чугуна, и Эймонд вскоре оставил это бессмысленное дело.       Потолок медленно светлел: синие оттенки окрашивались в голубые, а болотные — в свежую весеннюю зелень. Утро? До чего же светлое, а ведь последние дни выдавались до того пасмурными, что полдень порой было не отличить от сумерек.       Полдень? А тогда?.. Который был час, когда?..       Нет. Эймонд прикрыл глаз — от игры света на потолке и тупой боли, раскалывающей голову, к горлу подкатила тошнота, и на какой-то миг он даже испугался, что захлебнётся рвотой прямо вот так, в собственной постели, и умрёт, неспособный даже повернуться набок. До чего было бы обидно — пережить такую битву и подохнуть, как распоследнему пьянице.       Битва. Да, Эймонд, стиснув челюсти от мятущейся между висков боли, её вспомнил — гул, с которым крылья Вхагар загребали воздух, рвущий паруса ветер, огонь, пляшущий на обломках кораблей и их чёрных, дымящихся на воде остовах. Это он помнил, но то, что произошло дальше, тонуло во мраке, лишь изредка озарявшемся просветами: сизые, набрякшие от влаги тучи, горячие руки на лбу, что-то липкое и тёмное на ладонях…       Тьма выдохнула ему в лицо смердящим палёной плотью дымом, и из-под сомкнутых век щеку вновь окропили слёзы. Эймонд всё же раскрыл глаз, заморгал, прогоняя с него мутную пелену, — на потолок по-прежнему набегали неторопливые голубые и зеленоватые волны, поверх которой расплескалась на свету серебристая рябь. Что-то в её беспокойном, лишённом ритма танце чудилось ему знакомым, словно прежде он не один час провёл без сна, разглядывая именно этот потолок. Не дом, нет, не Высокий Прилив, не деревянные стропила форта на Ступенях. Рябь колыхнулась резче, рассеклась тенью, точно в неё забросили рыбацкую сеть или разбило о низкие скалы, и…       Море, низкие скалы, огонь, горящие корабли.       Голову словно разломили на несколько кусков, а потом попытались сложить обратно, подогнав их неровные края друг к другу. И Эймонду, до скрипа стиснувшему зубы, мерещилось, что он слышит отдающийся в челюсти скрежет их трения. Семеро, как же ему было плохо.       Но теперь он хотя бы понимал, где находится: за витражными дверями, защищающими его чертоги от морского бриза — частого гостя берегов Ланниспорта. Семеро, Семеро, как же плохо. И горло пересохло: фунт золота бы отдал за глоток воды.       Горло опять разодрало кашлем, но эта боль хотя бы немного отвлекла его от немых стенаний и позволила собрать упорно выскальзывающие из некрепкой хватки разума мысли.       Итак. Эймонд спрятал глаз за опущенными ресницами, чтобы игра света на каменных стенах не мешала ему размышлять. Было о чём: что он мог делать здесь, вдали от Кайса и от Светлого острова? Даже будь Эймонд ранен в бою, не было нужды тащить его так далеко: на кораблях хватало мейстеров, которые знали толк во врачевании ран.       Пекло, пекло, как же болела голова. И ладно бы только она: что-то беспокойно ворочалось под рёбрами, в подвздошье, словно чья-то когтистая рука распорола ему живот и теперь капризно перебирала органы, выискивая кусок послаще — почки, желудок, печень?       Невыносимое ощущение пробирало до дрожи в позвоночнике, и Эймонд глухо простонал сквозь зубы — не столько от боли, сколько от мучительной беспомощности. Он мужчина, в конце концов, не младенец и не повергнутый болезнью старик, чтобы лежать в постели, завёрнутым в одеяло до самого подбородка, и ждать, пока к нему придут и заботливо вольют в глотку пьянящее маковое молоко.       Ну же, глупое тело, давай же! Служи мне!       Руки не просто подрагивали — тряслись, как у завзятого пропойцы, и Эймонд с трудом упёрся локтями в проваливающуюся под его весом перину. Предплечья тоскливо заныли, грозя вот-вот растерять и без того собранные по крохам силы, но Эймонд, упрямо закусив разбитую в кровь губу, — когда только успел? — приподнял голову над подушками и огляделся.       Пусто.       И тихо. Будто весь замок вымер, и из-за дверей не доносилось ни звука: ни бряцания доспехов стражи, ни обеспокоенных голосов. Ничего. Будто его бросили тут, бесполезного, сломанного, и ушли туда, где всё ещё кипел бой.       От злой, ударившей в голову алым маревом обиды в груди закололо — разве мало он старался? Разве нашлось то, в чём его можно было бы упрекнуть? Разве, разве, разве — злость напитала ослабевшее тело долгожданной силой, и Эймонд одним рывком выпрямил руки и сел, тут же поспешно жмурясь. Голова пошла кругом, и во рту стало солоно, — будто вот-вот кровь пойдёт носом, — но обошлось. Ворох оставленных позади подушек осыпался кучей, и Эймонд с облегчением опёрся о неё спиной, наконец осматриваясь как следует.       Мало что изменилось с тех пор, как он сменил эти покои на сырые и разграбленные комнатушки Кайса, — те же пёстрые витражи, выглаженные временем каменные стены и вездесущий атлас. Разве что низкий стол, на который прежде Эймонд складывал одолженные в замковой библиотеке книги и собственноручно набросанные карты, теперь заставили мутными склянками, деревянными сундучками, ветошью да странного, а порой и откровенно пугающего вида мейстерскими инструментами.       И прежде у постели Эймонда лежал только прикроватный коврик, расшитый водорослями и пучеглазыми морскими рыбами, — а сейчас прямо на нём, опустив на сложенные поверх одеяла руки голову, дремал Люк.       Вид его оставлял желать лучшего: нечёсанные кудри спутались неряшливыми кольцами, щёки и подбородок потемнели от пробивавшейся щетины, алый плащ, измятый и выпачканный в саже, понуро стекал с плеч — что же он, даже не сподобился сменить одежду, вернувшись из боя?       “Щенок”, — прошептал Эймонд одними губами. Лежал тут, как верный пёс, прямо на полу, и эта мысль должна была бы развеселить, но вместо смеха в горле встал ком.       Откуда-то из-за витражных дверей донёсся шумный плеск — ударившиеся о воду вёсла, — и створки дробно задрожали от ударившего в них ветра, заставив Эймонда хмуриться от разыгравшейся между висков боли. Люк же только сонно, сладко вздохнул и поднял голову, щурясь и морща нос от бьющих прямо в глаза низких утренних лучей. Отдохнувшим он не выглядел: лопнувшие сосуды в налившихся краснотой белках глаз, искусанные, обветренные губы, белёсые следы на щеках. На шее и около левого уха темнели кровоподтёки с расплывчатыми, уже желтеющими краями. Лицо у мальчишки, сейчас вовсе не казавшегося хоть сколько-то сильным и взрослым, неприглядно опухло, расцветилось неровными, болезненно-алыми пятнами румянца, и Эймонд сжал в пальцах стёганые квадраты одеяла, когда понял причину.       Сколько же он пролежал тут, не приходя в себя, что Люк успел так нарыдаться?       — Эймонд?       Голос у него звенел до того пронзительно, что стало больно ушам: словно он боялся поверить в то, что видел, — словно он боялся, что если дотронется до Эймонда, то он рассеется между его пальцев, как дым над костром. Оттого, наверное, и схватил его так крепко и в то же время осторожно — поймал пальцами запястья и кончиками нашёл бьющееся под кожей сердцебиение.       — Эймонд? — повторил Люк чуть громче. Он дрожал, да так сильно, что его плащ мелко трепетал — даже в глазу зарябило. — Ты… — Он с усилием втянул воздух. — Ты… очнулся?       Не самый умный вопрос, но и Люк явно был не совсем в себе: слишком бледный, чего не скрывали даже потёки румянца на щеках, с тёмными кругами под глазами. Не спал он, что ли, всё это время, оттого и задремал прямо на полу?       — Сколько времени прошло? — Эймонд с трудом вытолкнул неповоротливые слова изо рта, стараясь не прислушиваться к собственному голосу, скрипучему, словно у древнего старика. — Много?       Люк под его взглядом съёжился, но рук не убрал.       — Не так уж. Третий день всего, — он откашлялся, отвернувшись в сторону, и синяк, что расцвёл у его уха, предстал перед Эймондом во всей красе — крупный, уже посветлевший с краёв, но густо-фиолетовый в середине. Праща, удар кольчужной перчаткой? — Мейстер Герардис говорил, что если ты ещё день или два пролежишь вот так, то пора начинать волноваться.       — Долго.       Неудивительно, что голова шла кругом, а в теле поселилась липкая слабость. Три дня в постели без единого движения, и Эймонду даже не хотелось думать, каково теперь ему будет просто встать на ноги. Как же его так угораздило?       Дышать всё ещё было больно — сев, Эймонд нащупал стягивающую ему бока повязку. Но всё остальное, казалось, было цело: он на пробу шевельнул пальцами ног, напряг неохотно подчинившиеся бёдра и икры, сложил руки на животе — вязкая боль осела в каждом уголке тела, но лишь под рёбрами бесновалась особенно зло, не уступая головной.       — Долго, — Люк как-то растерянно кивнул. — У тебя-то и ран… почти нет. Два ребра только сломано, но мейстеры сказали, что переломы хорошие, чистые, быстро срастутся.       — Хм.       Воспоминания возвращались неспешно, но сейчас это пошло на руку, иначе б он снова лишился сознания: во рту и так стоял стальной привкус крови, а перед глазом прыгали чёрные точки. Но сдаваться Эймонд не собирался.       — Я помню, как летел на Вхагар за Грейджоем, — Люк опять кивнул и подсел ближе, пытливо заглядывая в глаз. — Мы… Я его упустил, отвлёкся, и мы опустились слишком низко к кораблям. На нас упали мачты.       Это он помнил отчётливо — треск ломающейся древесины и яростного пламени, а потом…       Эймонд поднял дрожащую руку к лицу — левую, что в его смутных воспоминаниях обвисла после удара, сломанная сразу в двух местах: ещё бы, будто поднятой рукой можно защититься от трёхсот фунтов горящего дерева.       Но сейчас она была цела, пусть даже разукрасилась мелкими синяками и глубокими царапинами с ещё багровыми, воспалёнными краями. Померещилось?       — Я, кажется, видел это, — Люк опустил взгляд, уронив на лицо спутанную чёлку, и суетливо перебрал пальцами шов на одеяле. — Жаль, мы не сразу поняли, что с тобой что-то случилось.       — То есть?       Мальчишка вздохнул, почти даже всхлипнул и спрятался за ладонями, оставив на виду только искажённые болью губы.       — Мы поняли, что с тобой что-то не так, только когда вы с Вхагар упустили сразу несколько кораблей, ушедших от погони, и вместо этого вернулись обратно в залив. Сперва я подумал, что ты нашёл что-то важное, может, самого Красного Кракена или кого-то из пленных лордов, так что просто хотел узнать у тебя, не нужна ли подмога, а потом увидел… — он осёкся и судорожно перевёл дыхание. Эймонд всмотрелся в его руки, исцарапанные, с обломанными ногтями, и опять прижал ладонь к животу — знать не хотелось, как бесновалось в его чреве отродье, пока он беспробудно спал, но внизу живота тянуло и тонко ныло. — Повезло, что твои цепи выдержали, и ты не выпал из седла.       В этом он был прав. По телу пробежали мурашки: Эймонд ещё помнил, как седло швыряло из сторону в сторону по спине Вхагар. Поистине чудо, что он, будучи без сознания, не вывалился из него прямо в море и не пошёл на корм придонным рыбам.       — Как мы оказались в Утёсе? — самого полёта он как раз не мог вспомнить, и всё же при одной мысли о восьми, а то и девяти часах в седле в потерянных чувствах, под ненадёжной защитой уже изрядно ослабших цепей, у него немели ноги.       — Вхагар сама полетела за нами. Сначала мы хотели вернуться в Кайс, туда ведь было ближе, но… — Люк покачал головой. Его ладони сползли вниз, приглушая слова, а глаза лихорадочно заблестели. — Решили не рисковать. Мы не знали, сколько времени ты провёл без сознания, и нам показалось… Потом-то мы узнали, что всё было не так серьёзно, но мне сперва показалось, что у тебя сломана рука, и твоя голова так… Ты весь был в крови, — мальчишка нервно повёл плечами, силясь подобрать слова, и Эймонд лишь сейчас, с запоздалой оторопью заметил, что рукава его нижней сорочки, выглядывающей из-под стеганки, стали бурыми и ломкими от засохшей крови. — А в Утёсе и мейстер Герардис, и мейстер Доллан. Другой бы мейстер мог не справиться с твоими ранами, тем более в твоём, — Люк весь скривился, будто готов уже был заплакать, но всё же взял себя в руки, — положении.       Верно, не хотелось бы, чтобы кто-то к нему лез своими грязными руками — а потом хвалился перед моряцким сбродом, что видел брюхатого мужика. Хоть что-то Люк да научился понимать.       — Что с Грейджоем? — Эймонд мягко помассировал ноющие виски, прогоняя назойливую головную боль. — Смог уйти?       — Так ты всё-таки его видел?       — Да, — и руки жгло от того, как глупо он его упустил. — Но не успел схватить.       Люк подсел ещё ближе, одним движением отщёлкнул застёжку на плаще, и, не глядя, отбросил его куда-то за спину, оставшись в одной стеганке. В грубую ткань въелись чёрные и бурые пятна, давным-давно высохшие и теперь осыпавшиеся на одеяло жёсткой тёмной крошкой.       — Теперь ты хотя бы знаешь его в лицо, — тихо сказал он, вновь касаясь Эймонда — предплечья, осторожно упёршись большим пальцем в локтевую ямку. От него всё ещё пахло битвой — дымом, копотью, морской солью, терпким потом, немного кровью, — и Эймонд, не таясь, вдохнул поглубже: даже тошнота поутихла. — Если ты расскажешь нам, как он выглядит, как выглядит его “Кровожадная”, мы непременно узнаем её при следующей встрече.       Эймонд, не открывая глаз, хмыкнул себе под нос.       — Не придётся. Я сам его найду, — ткань одеяла надрывно затрещала в его стиснутых пальцах — жаль, что не вражеская кость. — Нужно только принести извинения леди Джоханне, до её палачей он не доживёт.       Люк шумно вздохнул где-то над ухом, а потом и вовсе вжался в его шею лицом, грея кожу заполошным дыханием.       — Ты всегда такой, — прошептал он, дрожащей рукой зарываясь в волосы Эймонда, и на языке стало сладко от его густого, тяжёлого запаха. Он ведь не мылся несколько дней, напомнил себе Эймонд, но брезгливости эта мысль почему-то не вызвала, только желание уткнуться носом в его макушку и прижать к себе покрепче. — Только и думаешь о том, как бы побыстрее отправиться в битву.       Надо бы его оттолкнуть, подумалось как-то вяло и неубедительно, чтобы мальчишка так не наглел. А то ведь так и решит, что теперь у него есть право лезть к нему со своими объятиями, когда вздумается.       Надо бы, да. Чтобы не наглел. Поэтому.       — Я ведь мужчина, — Эймонд с трудом забросил непослушную руку на его плечо и отстранил от себя. — И драконий всадник. Летать на драконе, держать меч — зачем всё это нужно, если ты не воин?       Люк неохотно повиновался и, подмяв под себя край одеяла, всё же сел рядом и прикрыл глаза. Его ресницы, всё ещё мокрые и слипшиеся стрелочками, мелко подрагивали в утреннем свете, и Эймонд невольно засмотрелся: даже боль будто ослабела, пусть и продолжала беспокойно ворочаться под лежащей на животе рукой.       — Лучше ведь, когда не приходится брать в руки меч, разве нет? — спросил он, пока солнце золотило крохотные слезинки, дрожавшие в уголках его глаз. — Просто мне иногда кажется, что тебе и дяде Деймону битвы ценнее мира. Я знаю, — он примирительно поднял ладонь, пресекая немые пока что возражения, — ты скажешь, что невозможно королевству прожить без войн и приграничных стычек. И будешь прав.       — Если всё понимаешь, зачем спрашиваешь?       Его лоб пошёл хмурыми складками, а плечи поникли пуще прежнего.       — Мы платим за это слишком большую цену, — ответил Люк отрывисто, вновь утирая заплаканные глаза. Эймонд не знал, зачем: слезой больше, слезой меньше, всё равно его щёки уже были испятнаны белёсыми, наверняка солоноватым на вкус следами. — Корабли, города, людские жизни — слишком много, не находишь?       — Иначе никак, — Эймонд неохотно качнул головой. — Лучше сто жизней сейчас, чем тысяча — потом.       — Я тоже так считал. Но одно дело, когда ты теряешь в бою незнакомцев, пусть даже они клялись тебе в верности и склоняли голову, и совсем другое — когда это кто-то из близких.       Вот, значит, почему у него глаза были на мокром месте.       Кто же? Лорд Корлис всё-таки отправился к Светлому на борту “Принцессы Лейны”? По старику Эймонд скучать не собирался, тем более, что о такой смерти он наверняка и мечтал — в море, в пылу сражения, быстро, ярко и незабываемо, чтобы менестрели складывали песни о его последней битве. Но Люк-то был к нему до странного привязан, к тому же, со смертью лорда Корлиса на Плавниковый трон предстояло сесть именно ему. Есть от чего расстроиться.       И всё же слов утешений у Эймонда не нашлось. Да и какой был в них толк? Слова не утишают боли и не приносят покоя, это Эймонд, увы, знал на своём опыте. Слова не вернули ему глаз, и вернуть Люку деда им тоже было не под силу.       Но чужое горе всё равно злило — быть может, потому, что Люк не имел права предаваться ему сейчас, когда они так обидно и глупо проиграли. А быть может, потому, что оно напоминало о собственной беспомощности — будто Эймонду не хватало того, что он и сидел-то с трудом, мучаясь от тянущей боли, поселившейся внизу живота.       — Никто из нас не вечен, — Эймонд обнял отродье уже обеими ладонями — то сидело тихо: видимо, знатно намяло ему бока за время вынужденного сна и умаялось. — И, отправляясь в бой, мы знаем, чем рискуем.       Нет, точно, прежде он Люка таким не видел, даже после смерти сира Харвина и сира Лейнора: если мальчишка и горевал по ним, то держал чувства при себе и не ласкал душу Эймонда своим зарёванным видом. А теперь, смотрите-ка, то и дело утирал глаза, нимало не смущаясь, и не рыдал в голос, наверное, лишь потому, что выплакал все слёзы раньше.       — Мы — да, — Люк нервно, с каким-то болезненным огнём в глазах, поймал его за руку, отняв её от живота. — Но ведь не все. И это я виноват во всём, мне не стоило… — его пальцы стиснули ладонь, едва не ломая кости. Эймонд нахмурился и попытался вытянуть ладонь, но Люк лишь вцепился крепче. — Не стоило думать, что мне под силу всех вас защитить. Ты, она — я виноват перед вами обоими.       Она? Эймонд окончательно растерялся: разве была среди них женщина? Он помнил разве что Вхагар, но она сейчас — присыпанная песком грязь, тусклое осеннее тепло на чешуе — ждала его возвращения где-то на берегах залива, сытая и отдохнувшая.       Под оставшейся на животе рукой тянуло.       — Кто погиб, Люк? — мальчишка раскрыл рот, чтобы ответить, но тут же скривился и покачал головой. Эймонд толкнул его в плечо — откуда только силы взялись? — Прекрати реветь!       Теперь он смотрел на него со страхом. Не тем, что не так давно грел душу, не страхом того, что ему придётся ответить за все те злые шутки, которыми они с Джекейрисом и Эйгоном в детстве без меры осыпали Эймонда. Тот разливался на языке слаще мёда и лопающихся от спелости дорнийских персиков — а этот отравой стекал в горло, солёный, как кровь и морская вода. Отрава, да, поймавшая его тело в ледяную ловушку, — иначе почему он не мог отнять взгляда от глаз Люка, темневших под чёлкой двумя бездонными провалами? Почему серебряно-голубая рябь, избороздившая стены, замедлила свой бег, точно стих ветер, волновавший её волны?       Почему отродье, никогда не упускавшее шанса испортить ему утро, так упорно молчало, не отзываясь на ласковое прикосновение ни пинком под рёбра, ни сонным колыханием под кожей?       — Люк? — повторил Эймонд, и на этот раз голос всё-таки его подвёл, сорвавшись в конце на сиплый вздох.       Мальчишку встряхнуло, резко, как от удара. Алые пощёчины румянца бесследно растворились на его побледневшей коже, и заживающие синяки потемнели на ней хуже прежнего. Он открыл рот — тут же закрыл, впустую растратив набранный в грудь воздух, зажмурился и сцепил челюсти до проступивших желваков.       — Наш ребёнок, — наконец выдавил он, всё так же плотно смыкая ресницы. Трус, трус — если б в руках ещё остались силы, Эймонд бы схватил его за ворот и как следует встряхнул, чтобы тот не смел прятать взгляд. — Мейстер Герардис сказал… Он сказал, что это была девочка.       Это невесомое, набитое лебяжьим пухом одеяло и впрямь более подобало юной деве или капризной старухе. Слишком мягкое и пухлое, оно путалось в руках, и вместо того, чтобы послушно отлететь в сторону, вздымалось вверх птичьими крыльями. Проклятая тряпка словно не желала ничего ему показывать — а Эймонд взамен не желал с ней церемониться. Прочь, прочь, на пол, да хоть за двери, в море!       Длинная льняная сорочка, в которую его заботливо переодели, прикрывала тело до самых щиколоток и заслуживала отборнейших ругательств, но Эймонд растерял их все: с губ рвался только сдавленный рык. Он задрал подол до самой груди, не заботясь о том, что подумает Люк, — хотя мальчишка и так не смел поднять глаз, — и за повязками, стягивающими ему бока, не сразу разглядел, что было не так.       Живот казался рыхлым, точно опадающее тесто, и, пусть даже Эймонд, неверяще впившийся пальцами в податливую плоть, едва видел за ним своё мужское естество и светлую поросль в паху, явственно опал.       Оставленная моллюском ракушка, брошенный, опустевший дом.       Эта маленькая тварь, это проклятое, нечистое отродье что, решило, что может само решать, когда ему дозволено уходить?       Под сердцем, под сломанными рёбрами ныло от пустоты.       Эймонд поднял оба глаза на Люка — повязку с него сняли, но камень всё ещё лежал внутри и, подставленный солнечным лучам, осыпал лицо напротив синими, ледяными бликами. Губы, язык, глотка — ничего больше не повиновалось Эймонду, и незаданный вопрос разросся в груди чудовищной опухолью, отнявшей у него дыхание. Но Люк, набравшись наконец смелости, его всё же понял — то ли вычитал в изломанных яростью чертах лица, то ли всё это время ждал его и теперь просто позволил ответу сорваться с губ.       “Как?”       — Мы добрались до Утёса поздно ночью, в час летучей мыши, — начал Люк нетвёрдым голосом. Пальцы его беспокойно ухватились за бурые края рукавов и разлохматили их до пушистой бахромы. — Вхагар сама приземлилась у ворот замка, но мы не знали, как тебя снять, — она же никого к себе не подпускает. Деймон забрал у городской стражи коней, и мы отдали их Вхагар, пустили кровь ножом. Она была не особо голодна, так что пришлось распотрошить одну из лошадей, прежде чем она подошла и начала есть. А я в это время залез на её спину и вытащил тебя из седла. Ты вроде был цел…       Люк запнулся и резко, ударив кудрями осунувшиеся щёки, отвернул голову к стене, но Эймонд видел, куда он невольно посмотрел перед этим.       Туда, где под пальцами тихая, почти даже безобидная боль глодала его нутро беззубыми челюстями, оставляя после себя только мёртвую, вымерзшую пустоту.       — Мы донесли тебя до замка. Стража уже позвала мейстеров, и леди Джоханна тоже пришла. Ты будто даже начал приходить в себя, открывал глаза… глаз, — Люк шмыгнул носом и тут же утёр его краем рукава. — Мейстер Доллан сказал, что надо снять с тебя стеганку: вдруг ты повредил спину. И тогда лучше отнести тебя в нижние покои, а не таскать по лестницам. Мы сняли, ран на тебе, кроме сломанных рёбер, не нашли, хотя ты весь был в крови. А потом…       Мальчишка перевёл дыхание. Эймонд не отрывал от него взгляда, хотя глаз уже начало пощипывать от сухости, и лицо Люка расплывалось, теряя чёткость.       Быть может, это вовсе был не он, и Эймонд всё ещё спал, напоенный маковым молоком, — а холод, и мурашки на коже, и задранная сорочка, и боль от впившихся в живот ногтей ему просто привиделись.       Грёзы. Сны. Ложь.       И Люк тоже лгал, да, от первого слова до последнего.       Надо было убить его, ещё тогда, в тот вечер за ужином, накануне смерти отца. И ничего бы этого не случилось.       — …а под тобой осталось кровавое пятно, — Люк сглатывал слова, и порой его речь сливалась в один звенящий, режущий ухо звук. — Мейстер Герардис велел снять с тебя всё, прямо тут, и потом… и ты… прямо там, у дверей…       Он задохнулся — втянул в себя воздух для нового слова и не смог выпустить обратно, только губы дрожали. Эймонд уже ждал, когда он посинеет и свалится на пол — а лучше бы сразу за балкон, на рассыпанные у подножия замка порванными бусами скалы.       Пусть он исчезнет со своей отвратительной ложью.       — Что случилось дальше? — сдавленное горло выпускало слова неохотно, но каждое из них повисло в воздухе, точно влажная туманная хмарь, от которой ломило в висках.       Море и битва, долгий полёт, которого он не помнил, высокие потолки и чужие руки на теле, у самых срамных мест — и острая боль внизу живота, точно отродье кромсало его клыками и зубами, прогрызая себе путь наружу. Между ног горело — мокро, липко, так, что он не мог свести коленей, и…       Под ладонью было пусто.       — Ты даже не закричал, — выдохнул Люк, наконец совладав с волнением. — Просто… Мы даже ничего не успели сделать, сперва там была вода, а потом кровь, и ты… прямо на пол. Мейстер Герардис взял её на руки, но она уже не дышала, Эймонд, я клянусь, — он всё же заплакал опять, но теперь даже не пытался вытереть глаза, только скривился и с мольбой воззрился на Эймонда.       Чего он от него ждал? Сочувствия?       — Она была мертва? — Люк только кивнул, но этого было мало. — От чего она?..       Маленькая, своевольная тварь, как же Эймонд её ненавидел — сдохла, сдохла, сдохла прежде, чем он сам до неё добрался!       Люк растерянно повёл плечами, обхватив себя руками.       — Не… не знаю. Она была… какая-то не такая. Мейстер Герардис сказал, что она бы всё равно не выжила, если бы родилась, и…       — Покажи.       Мальчишка прервался на полуслове и тупо затрепыхал ресницами, словно растерял последние крохи разума в своей бестолковой голове. Идиот.       — Покажи мне её, — повторил Эймонд ещё раз, медленнее, чтобы до него наконец дошло.       Теперь они смотрели друг на друга — пристально и цепко. Эймонд знал, что сейчас услышит: что не дозволено, что он болен и должен избегать всяческих волнений, что сперва его должны осмотреть мейстеры, а беспокоить его мёртвыми детьми запрещено королевским указом.       Но вместо этого Люк поднялся с кровати, подобрал валявшийся на полу плащ и, поправив сбившуюся на плечах стеганку, вышел из комнаты, даже не оглянувшись.       Время без него текло медленнее. И занять себя было нечем, только глотать высушенной собственным гневом воздух. Но Эймонд всё же поправил на себе сорочку, терпеливо подтащив неповоротливое тело, сел выше и сцепил пальцы замком над опустевшим чревом.       Боль под ними всё ещё не унималась, лишь насыщалась новыми оттенками: отдавалась в поясницу, лозой взбиралась по позвоночнику и стекала между ног. Эймонд даже коснулся себя там, безжалостно вжал пальцы в сомкнутый, но тут же отозвавшийся острой болью вход — сухо. Должно быть, вся недобрая кровь покинула его тело вместе с отродьем.       Как будто его и не было.       Вот, значит, как оно решило. Вот, значит, как оно выбрало мучить его на сей раз.       Маленькая мстительная тварь. Эймонд впился ногтями в ладони, но боль не уняла ярости, лишь распалила её хуже прежнего.       Отродье. Надо было всё-таки избавиться от него раньше, выволочь из себя, насадив на стальную спицу, и пусть бы даже они истекли кровью вместе, но оно бы сдохло у него на глазах, а не вылезло из его живота мёртвым, так и не позволив Эймонду узнать, каким отвратительным его создали боги. Иного и быть не могло, что бы там не говорил Морской Змей, приведя его к бастардам своего сына. Эймонд знал, всегда знал, с того самого дня, как понял, что понёс: отродье, зачатое из его плоти и семени Люка, и родиться должно было таким же маленьким уродливым чудовищем.       Но оно должно было родиться! Родиться — а не вылезти из него с кровью раньше срока, бездыханным и мёртвым!       Сдохла, сдохла, сдохла, маленькая тварь, как же Эймонд её ненавидел — окажись она сейчас рядом воскресшей, сам бы сдавил ей шею и задушил в ней жизнь! Пусть бы она провалилась в самое глубокое и горячее пекло, туда ей и дорога! И гореть ей там до скончания веков в расплату за то, что это отродье с Эймондом сотворило.       Как оно посмело просто взять и умереть? Как?..       Гнев бурлил внутри, клокотал, точно жидкий огонь, извергаемый Драконьей горой, и Эймонд уже ждал, когда постель начнёт тлеть от его жара и рассыпется серым пеплом. И эти серебристые тени на стене — разве не дым, тянувшийся из трещинок-царапин на его коже? Эймонд ведь чуял его горечь, и глаз так знакомо и едко жгло — от чего ещё, если не от дыма?       Время в ожидании Люка тянулось медленно, и всё же за своей яростью Эймонд даже не услышал шагов за дверью и вздрогнул, когда распахнутая дверь глухо ударилась о стену. Люк толкнул её плечом, входя в покои: руки у него были заняты алым свёртком, заботливо прижатым к груди.       Небольшим, подумалось как-то отстранённо. Совсем небольшим, но ведь и оно появилось на свет раньше срока, не успев как следует вырасти.       Лица Люка было не разглядеть под завесившими его кудрями, словно он нарочно отвёл их вперёд, прячась от любопытных взглядов. Эймонд, впрочем, и не пытался: он видел лишь его исцарапанные руки, тонувшие в алом полотне плаща, покрасневшие от холода.       — В самых нижних подземных чертогах Утёса не теплее, чем зимней ночью, — Люк пересёк комнату медленно и не торопился расставаться со своей ношей. Держал он её привычно: должно быть, наловчился, пока возился со своими младшими братьями. — Это обитель Молчаливых Сестёр, служащих дому Ланнистеров. Они уже хотели заняться и ею, чтобы проводить в последний путь, но я попросил подождать твоего пробуждения. Ты ведь… хотел с ней попрощаться?       Нет, Эймонд желал лишь взглянуть в её мёртвое лицо и высказать всё то, что решил держать в себе до дня её рождения. И пусть даже теперь она не могла ответить, это был не повод избавлять её от сполна заслуженного.       Свёрток Люк передал ему неохотно — можно подумать, маленькой твари ещё что-то угрожало. Эймонд брезгливо кривил губы, пока разворачивал алую ткань, оставлявшую на пальцах тёмно-серые разводы сажи: Люк закутал её так старательно, будто та ещё была жива и могла замёрзнуть. Вот только отродье оказалось совсем лёгким и холодным, точно в плащ завернули не младенческое тело, а свежий снег, податливый и невесомый.       Цветом она тоже была как снежная гладь — белая-белая, без единой кровинки или тёмных следов под тонкой, полупрозрачной кожей. Единственное, что Эймонд нашёл в ней красивым.       — Мейстеры, оба, твердили, что если бы они сами не осматривали тебя прежде, то непременно решили бы, что она лежала в твоём чреве мёртвой уже много дней, — тихо шепнул Люк, садясь рядом. Эймонд его не видел — за пределами алого полотна мир исчезал, расползался лоскутами, оставляя лишь оборванные нити. — И мейстер Герардис сказал потом, что обычно дети не выживают с такими серьёзными… — он замешкался, подбирая нужное слово.       Эймонд нашёл его первым.       — Уродствами.       Да, уродствами.       Правая — и единственная — рука этого маленького чудовища прижалась к груди, словно оно пыталось прикрыть ею провалившиеся внутрь кости, за которыми виднелись сморщенные, будто иссохшие или выжженные органы — крохотное сердце и чёрные паутинчатые лёгкие. Пасть разорвала губы: кривые, наползающие друг на друга зубы скорее походили на клыки и были слишком крупными для детских челюстей. Между слипшимися веками белело что-то мутное, и Эймонду уже не хотелось думать, что именно: выдавленные ли глаза или что похуже. Хотя куда уж хуже — чудовище как есть.       Отродье.       — Но с ней ведь всё было в порядке? — беспомощно спросил Люк, будто Эймонд и в самом деле откуда-то знал ответ. — Она же шевелилась, я сам это чувствовал, когда тебя касался. Почему… Что сделало её такой?       Отродье лежало в руках холодное и безнадёжно мёртвое. Эймонда замутило от вида его искривлённого тельца, но он всё равно заставил себя смотреть, подмечая всё новые и новые уродства: выгнутая горбом спина с острыми, разорвавшими кожу позвонками, тоненькие и короткие, совсем слабые ножки, раздувшийся затылок, шелушившийся зазубренными белёсыми чешуйками, уже осыпавшимися на плащ. Эймонд поймал одну из них на палец — совсем маленькую и тонкую, как цветочный лепесток, — и прижал обратно, к белой коже, туго обтянувшей череп, но лишь затем, чтобы она вновь соскользнула вниз, увлекая за собой тонкий, как паучья нить, белый волос.       Мало того, что оно сдохло, так ещё и распадалось, гнило прямо на коленях Эймонда, несмотря на обнявшие его ладони, — будто торопилось поскорее исчезнуть из этого мира. Зачем же тогда вообще приходило? Зачем мучило его изо дня в день своими капризами и тычками под рёбра? Зачем, если всё, что теперь осталось у Эймонда, — это окоченевший и изуродованный труп на руках?       Стежки на одеяле, витражная рябь на стенах, складки на плаще — всё плыло и теряло очертания. Эймонд моргнул, возвращая зрению резкость, и щеку обожгло чем-то мокрым и горячим.       — Откуда мне знать? — ответил он вслух, когда Люк, наверное, уже позабыл о своём вопросе, и прикрыл глаз, весь обращаясь в прикосновение — первое, глухо стукнуло в висках, первое прикосновение к своему ребёнку. — Откуда мне это знать?       Мальчишка скорбно молчал. Может быть, опять лил слёзы и не хотел смешить его своим дрожащим голоском. А может, у него тоже не было ответа.       Какая же она была холодная. Даже кончики пальцев онемели — будто держали не сжатую в кулачок руку, а осколок льда, режущий кожу острыми гранями. Эймонд накрыл её ладонью, пытаясь согреть, и тут же отдёрнул, испугавшись, что она и впрямь растает и стечёт ручейками по плотной ткани, оставив на память о себе лишь полупрозрачные чешуйки, прилипшие к пальцам.       Отчего же она родилась такой? Из-за его слов? Из-за его злости и ненависти?       Из-за того, что он бросился в бой, не подумав о ней?       — Она ещё была жива, когда мы сражались с железнорождёнными, — произнёс Эймонд вслух, скорее для себя. Люк безмолвно горевал под боком, и о его присутствии напоминало только осторожное, слишком размеренное дыхание. — Она двигалась. Ей не нравится… не нравилось, когда я долго находился в седле.       И она так и норовила ударить его посильнее, чтобы вернуть на землю. Будь она уже тогда изуродована неведомым проклятием, разве стала бы капризничать?       — Но что с ней могло стать за то время, что мы добирались до Утёса? — подал голос Люк и ухватился за край плаща. Отродье качнулось, безвольно свесив слишком тяжёлую голову в ложбинку между коленей Эймонда, и вновь безжизненно замерло. — Прошло не больше половины суток. Чтобы здоровое дитя стало таким, нужно больше времени, разве нет? И тебе не кажется, что она похожа… — он на миг замялся, но всё же продолжил мысль, от очевидности которой сводило скулы, — …на детей короля Мейгора?       Кажется? Да любой бы дурак подумал об этом первым делом. Такие же уродливые младенцы, рождённые раньше срока, покинувшие чрева своих матерей безнадёжно мёртвыми: потому что король Мейгор был проклят богами за своё тёмное сердце и за пролитую кровь своих же родичей.       Но в чём же была вина Эймонда? В чём была вина Люка? В чём они так провинились перед богами — Семерыми, валирийскими, северными с их ликами на чардревах, какими угодно, — что они отняли жизнь их ребёнка так чудовищно и беспощадно?..       — Ты — не король Мейгор, — Эймонд пытливо взглянул в сомкнутые веки напротив — глаза, которым так и не суждено было увидеть солнечный свет. — И я — не королева Тианна или иная из его жён. Она такая, — он покачал головой, и выбившиеся из косы пряди упали на плечи, — по иной причине.       — Какой же? — голос Люка звучал не громче шёпота волн за окнами. — Только лишь из-за твоего ранения?       Выходило,       (удар, серые клочья облаков, свист ветра в ушах, жаркое дыхание смерти из разверзшегося жерла, сотканная из капель дождя фигура)       что так?       — Не знаю, — ответил он вместо этого и опустил руки под холодное тельце: выступившие сквозь кожу позвонки впились в ладонь, а затылок тяжело лёг на пальцы. Отродье было до того мало, что уместилось на одной руке, только конечности безвольно обвисли вниз — зато второй можно было накрыть его грудь и впалый живот, чтобы оно не соскользнуло обратно на плащ. — Но если это так, то я знаю, на ком лежит вина.       Надо было убить его сразу. Не говорить с ним — истинным отродьем и сучьим выродком, — а отправить его корабль на дно без лишних слов и удовлетворения собственного самолюбия. И ничего этого бы не случилось. И эта маленькая тварь продолжала бы портить Эймонду жизнь изо дня в день, росла бы в его чреве до срока, а после вылезла здоровой и живой, как оно и было задумано его странной, неестественной природой.       Если бы только не Дальтон Грейджой и та высокомерная злоба, которую он посеял в Эймонде своими дерзкими речами. Если бы только не он.       — Я убью его, — прошипел Эймонд сквозь зубы, и отродье качнулось в его руках, ударив короткими ножками по одеялу. — Убью. Разорву на куски и выброшу в море, чтобы он рассказал своему богу о гневе драконьих владык.       Сперва отрежет пальцы, потом кисти, предплечья, и так, пока Красный Кракен не превратится в столь же красный, визжащий от боли кусок плоти. Но и это будет истинным милосердием — по крайней мере, Эймонд позволит ему умереть. Хотя за совершённое ему и одной смерти было мало.       Мало, мало, маленькое, до чего же оно было маленькое, совсем крохотное — почему? Живот ведь так сильно вырос, разве отродье должно было быть таким маленьким? Эймонд даже отбросил локтем одеяло в сторону и прижал отродье ко всё ещё слабо вздымающемуся под сорочкой животу, примериваясь — разве не должно было оно быть крупнее?       — Эймонд…       Совсем маленькое. А ведь у Эймонда не такие уж и широкие ладони, и всё же он мог накрыть отродье почти целиком, оставив на виду только непомерно большую голову и обмякшие в окоченении ноги и единственную руку, точно оно спряталось за ними от всего мира, защищённое и спокойное. Зря, конечно, ему бы ткнуться сейчас своим провалившимся носом и сердито засучить худыми ножками, чтобы намекнуть о своём недовольстве: зачем его вынули из родительского чрева так рано?       — Я убью его, — повторил Эймонд ещё раз, громче, едва осознавая, что вжал холодное, безжизненное тело отродья к животу, будто оно могло просочиться сквозь ткань, кожу, плоть — и вернуться на положенное ему место. — Я клянусь, он пожалеет, что… — он остервенело покачал головой — пряди плетьми ударили по щекам. — Как он посмел, у него не было права…       — Эймонд, — Люк коснулся его запястья, и это прикосновение словно ослепило, оглушило его в один момент, оставив только ощущения: тёплая, дрожащая рука и холодное, окоченевшее тело.       — Это был мой ребёнок! — он вцепился в него ещё крепче — обхватил пальцами перекошенные плечи и кривые бока, царапаясь о зазубренные чешуйки. — Мой! Только я мог решать, жить ему или умереть! Не Грейджой, не ты, не боги — только я! Никто из вас не смел его отбирать! — глаз едко жгло, и он уже не видел ни комнаты, ни ряби на стенах, только алое пятно перед глазами. — Оно было моё, — голос сорвался на хрип, горло свело судорогой, но слова всё срывались с языка, обжигая нёбо. — Моё. Ничьё больше. Я не разрешал ему умирать — оно ведь было моё. Его жизнь была моей, и никто, никто не смел отбирать его у меня!..       Как смели они, как смели распоряжаться тем, что принадлежало Эймонду? Эта маленькая тварь, со всеми её уродствами и скверным характером, была его, до последней чешуйки, — и как мог кто-то, звавший себя хоть богом, хоть королём, тянуть к ней свои руки и отнимать у него? Она была только его, и она должна была жить — пусть бы потом она стала головной болью Люка, росла себе при дворе Дрифтмарка, позорила его, позорила их обоих, — но сперва родилась и огласила бы свой приход в этот мир громким, пронзительным криком.       А не приветствовала его тишиной, такая холодная и твёрдая — всё равно что лёд или заиндевевший камень. Пусть бы даже она всё равно оказалась таким страшилищем, с Люка бы сталось любить её ещё сильнее, вопреки чужому отвращению, а что до Эймонда — он и без того считал её отродьем, что изменило бы её уродство?       Она бы всё равно осталась их дочерью.       — Этого не должно было случиться, — сдавленное горло позволило ему только шептать, а пелена, застилавшая зрение, — гладить крохотное лицо кончиками пальцев: глазные впадины, ввалившийся нос, зубастая, оскаленная пасть. — Я не… Она не должна была умереть.       Он не знал, сколько ещё бы просидел так, в тщётной надежде согреть её теплом своего тела, если бы Люк не сжал его запястья, вынудив опустить её обратно на расстеленный плащ. Эймонд не хотел — она ведь принадлежала ему, зачем было её отбирать? — но Люк перехватил его руки одной своей и крепко обнял, не обращая внимания на судорожные попытки оттолкнуть. И деваться стало некуда: ярость схлынула, лишив тело последних сил и оставив после себя только вымерзшую пустоту и холод под рёбрами. Голова отяжелела, и Эймонд уронил её на плечо Люка, уткнувшись лицом в пропахшую гарью и дымом ткань.       Темно. Душно. Пусто.       — Ты прав, — прошелестел Люк едва слышно. Можно было бы решить, что это прибрежный бриз тревожит последние осенние листья или страницы раскрытых книг, тоскливо и осторожно. — Никто не должен был отбирать её у тебя. И Грейджой за это ответит, я обещаю тебе. — Его сухие, искусанные губы прижались к скуле в скользящем поцелуе. — Но прежде, чем это случиться, мы должны… мы должны её отпустить. Попрощаться.       Она всё ещё лежала на коленях, маленькая и одинокая. Эймонд чувствовал сковавший её холод сквозь тонкий лён сорочки — почему же она никак не могла согреться?       — Если она должна уйти, — глухо пробормотал он, вновь упираясь лбом в плечо Люка, — то пусть уйдёт, как моё дитя. Как Таргариен.       Ей было не место на морском дне. Она и без того замёрзла — разве жаль им было для неё пламени?       — Хорошо, — губы Люка скользили по его шее, не столь целуя, сколько согревая дыханием. — Как скажешь. Я… Арракс справится. Я попрошу, чтобы во дворе сложили костёр, и после соберу её прах. И ещё… — Люк замер, и его тело ощутимо напряглось. Эймонд вяло втёрся в его грудь головой, не понимая, что происходит, но заволноваться не успел. — Ей нужно дать имя. Мы как-то спорили, помнишь?       Целую жизнь назад. Как он тогда их обоих ненавидел — и её, упорно растущую в его чреве, и его, упрямо лезшего в самое нутро и рассуждавшего о вещах, в которых, казалось, он мало что понимал. Мальчишка — будто Эймонд и сам им не был. Иначе зачем вступал в тот глупый спор?       — Если не хочешь, — торопливо зашептал Люк, обхватывая его за плечи и прижимая к себе теснее, ближе, — так, что теперь их разделяло только зажатое между ними тельце на алом плаще, — то не нужно. Я выберу сам.       Какая же холодная. И маленькая. Если бы даже она родилась и выросла, наверное, всё равно была бы ниже и Рейниры, и Хелейны. Хрупче них, у́же в плечах, со светлыми кудрями, темноглазая, улыбчивая…       Он знал, какое имя ей бы подошло.       — Дейнис, — Эймонд сглотнул и повторил ещё раз, окрепнувшим голосом, стискивая в пальцах алую, словно кровь, ткань. — Её зовут Дейнис.