Всегда недостаточно

Закрытая вип-кабинка. Серьезные кислые рожи. В этот раз Сукуна здесь исключительно по работе – самому хочется от недоверия фыркнуть. Ну докатился же, а! И, тем не менее – дорогой, распиздатый клуб, где развлечений – на каждом шагу и еще немного больше, а Сукуна сидит тут, решает дохрена важные вопросы. Пытается не зевать от скуки и не морщиться от отвращения, на те самые серьезные-кислые рожи глядя. Правда, как только все вопросы оказываются решены, а все дела закончены – за этим тут же следует неестественное, лихорадочное оживление; следует «а теперь можно и побухать… то есть, расслабиться». Вот только расслабляться Сукуне ни черта не хочется. В чем он сам себе поражается. Сам себе поражается, когда понимает, что просто так, исключительно отдыха ради сюда очень давно не приходил – потому что отдых его обычно был сопряжен с потрахаться, а Сукуна... Ну, Сукуна кроме Фушигуро теперь ни с кем не трахается. Бля. Рассматривая через одностороннее стекло вип-кабинки общий зал, Сукуна ощущает, как неприятно тяжелая голова тянет к земле – и понимает, насколько просто это было бы. Вкинуть в себя сейчас стопку-другую-третью вместе со всеми, а потом пойти – и найти согласное на все тело, которое скрасит ему ночь. Проблема в том, что Сукуна не хочет. Проблема в том, что у Сукуны все мысли – в сторону Фушигуро, и расслабляться ему хочется только с Фушигуро, и ебаный ты ж нахуй. Да что с ним вообще не так? Сукуна даже на секунду задумывается о том, чтобы отправиться к тому самому Фушигуро и попытать счастья – но он слишком устал для внутренних разъебов, для равнодушных взглядов, для холодных отказов. Время – десять вечера, а Сукуна думает о том, чтобы вместо ночи отрыва в клубе отправиться домой, закинуть что-нибудь в микроволновку, сожрать это за очередным дерьмовым фильмом, а потом завалиться спать. Как стар и скучен он стал! Сукуна не выдерживает – и все же фыркает себе под нос, когда выходит из вип-кабинки, где коллеги – еще минуту назад такие охуенно презентабельные и до пиздеца серьезные – теперь во всю бухают. Без каких-либо сомнений, он тут же отправляется к выходу из клуба... Но, когда Сукуна проходит сквозь беснующуюся под музыку толпу – его взгляд вдруг за что-то цепляется; собственная голова поворачивает так резко, что он почти сворачивает себе шею. И тут же тормозит. Несколько секунд Сукуна хмуро осматривает толпу, пытаясь понять, что именно привлекло его внимание, что цапнуло настолько, магнитом гребаным притянуло – хотя на самом деле он уже знает, знает же, сука... Сукуна судорожно сглатывает, когда находит то, что искал. Фушигуро. Фушигуро, который стоит там, у барной стойки, и что-то себе заказывает – а Сукуна, как ищейка гребаная, под один-единственный запах выдрессированная, безошибочно чувствует его в огромной толпе, в полутьме, бликующей флуоресцентом. Почти сразу Сукуна ощущает, как начинает хмурится; как что-то внутри него неприятно стягивается. Потому что это совершенно не в стиле Фушигуро – по клубам шастать. Потому что, по настолько дорогим клубам шастать, как этот – тем более не в его духе; Фушигуро слишком рационален, чтобы расшвыривать деньги на вещи, которые даже особенного удовольствия ему не принесут. Фушигуро ведь не фанат толпы, не фанат шума, не фанат бессмысленной траты времени. Не фанат веселья – хмыкает Сукуна мысленно. Тогда что Фушигуро здесь, нахрен, делает? На секунду оторвав от него взгляд, Сукуна сканирует остальную часть толпы; быстро и предсказуемо находит неподалеку розововолосую макушку, уже к Фушигуро несущуюся. Сукуна едва удерживается от того, чтобы закатить глаза – ну, конечно же. Где один – там и второй. Вот только – на идею Юджи происходящее тоже не походит. Тот – слишком невинный и глуповатый пай-мальчик; нужно влияние извне, чтобы на такое его подтолкнуть. Но в следующую секунду Сукуна наконец это влияние находит – девчонка, закидывающая Фушигуро с Юджи руки на плечи и между ними почти повисающая; с широкой, акульей улыбкой им что-то вещающая. Хотя с ней Сукуна почти не знаком, но все еще эту девчонку узнает. Все же припоминает, что она – Кугисаки кажется? – часто с этими двумя таскается. И на ее идею вот это все как раз вполне походит. Сукуна понимает, как сильно напряжен был, только когда пружина внутри расслабляется и его немного отпускает. По крайней мере, теперь он знает, что пришел сюда Фушигуро, потому что его, кажется, силком затащили – а не по тем причинам, по которым сюда когда-то ходил Сукуна. Чтобы найти себе кого-нибудь на одну ночь. И, да, Сукуна все еще прекрасно помнит – Фушигуро слишком честный ублюдок, чтобы с кучей людей одновременно спать. Если бы он захотел кого-то другого – то для начала все сказал бы Сукуне прямо и поставил бы точку в происходящем между ними дерьме. И все-таки. Все-таки... И Сукуна не понимает, в душе не ебет, почему именно одна мысль о том, что прийти сюда Фушигуро мог по первой пришедшей в голову причине – так прицельно и болезненно царапает; не понимает, почему мысль о том, что Фушигуро может захотеть прекратить то, что между ними – царапает еще сильнее. Не желает, блядь, понимать. Сукуна лишь думает о том, что пора валить – пусть детишки расслабляются, даже если детишкам этим по двадцатнику уже; кому, как не Сукуне знать, что двадцать – все еще чертовски далеко от взрослости? Пусть открывают для себя мир веселья и отрыва. Пожалуй, Фушигуро это только на пользу пойдет. А Сукуна... Ну, Сукуне здесь точно нет места. Его Фушигуро здесь точно видеть не захочет. Не захочет видеть его в своем настоящем, в своей реальности, которая у Фушигуро – для важных и близких людей; не захочет видеть там, где он может быть собой, расслабленным и искренним. Не захочет видеть Сукуну за пределами их разделенных на двоих секунд-минут-часов – не захочет видеть там, где целью для них не стоит либо ебля, либо выдирание друг другу глоток. И эти мысли – они тоже царапают. Царапают куда сильнее, куда болезненнее, чем Сукуна готов признать перед самим собой. Он поджимает губы. Он совсем не думает о Фушигуро в своих руках – там, на диване в гостиной. Совсем не думает, как правильно и нужно это ощущалось – Фушигуро держать, Фушигуро в шею носом тыкаться. Совсем не думает о том, как сильно не хотелось Фушигуро отпускать. Совсем не думает о том, как больно было все же отпустить. Сглотнув фальшивую ярость, которой пытается перекрыть эту боль – Сукуна почти отворачивается. Почти уходит. Почти. Но потом он замечает, как эта девчонка – Кугисаки, да? – со смехом тащит парней на танцпол. Юджи с улыбкой поддается. А Фушигуро... Фушигуро блестит глазами и даже не пытается сопротивляться. Сукуну ведет. Сукуна на инстинктах, бесконтрольно вперед движется, боясь Фушигуро из виду упустить, боясь потерять его в толпе. Сукуне нужно убедиться, что он все понял правильно. Сукуне нужно увидеть... Сукуна до этого дня даже не подозревал, что Фушигуро в принципе умеет танцевать. Но, вот он – ритмично движется под музыку, с холодной острой грацией, с жесткими и зазубренными – но все равно плавными, все равно отточенными, все равно идеально вплетающимися в музыку движениями. В горле пересыхает. Сукуна не уверен – то ли происходящее подарок ему за какой-то, совершенный в прошлой жизни подвиг. То ли проклятие, на которое он тоже явно в прошлой жизни нагрешил – потому что в этой, каким бы мудаком ни был, не успел он еще намудозвонить настолько. Мир вокруг исчезает. Толпа извивающихся тел смазывается окончательно. Свет софитов – на одном Фушигуро, и даже бьющие по барабанным перепонкам басы отходят на второй план, когда слух сбоит белым шумом. Тот момент, когда Юджи с Кугисаки куда-то исчезают, Сукуна отловить не успевает. Не успевает – потому что слишком сосредоточен на Фушигуро. Слишком Фушигуро поглощен. Но вот он моргает. И Юджи с Кугисаки – нет. И Фушигуро посреди танцпола – один. Вот только не один. Потому что к нему уже прижимается девушка – объективно красивая, с идеальными округлыми формами и миловидным личиком, с сияющими глазами, которые смотрят на Фушигуро с оттенком восторженной мимолетной влюбленности, хотя эти двое очевидно, даже не знакомы; просто вместе танцуют. Ну. Пока не знакомы. И хотел бы Сукуна сказать, что не понимает, как в Фушигуро влюбиться можно всего за один танец, всего за какие-то считанные минуты… Эту мысль развивать дальше он не собирается. Ну нахуй, бля. Нахуй. Вместо этого мозг цепляется за другую мысль – за ту, где Фушигуро, может быть, и не пришел сюда с целью кого-то подцепить, но это не означает, что он подцепить не может. Особенно, когда на него сами вешаются и щенячьими глазами смотрят. И Сукуна вдруг ощущает обмораживающий холод и стылую, режущую отрешенность, глядя на этих двоих будто с какой-то совсем иной стороны; будто всего лишь посторонний зритель, который видит просто красивую, танцующую посреди клуба пару. И с этой холодной отрешенностью приходит в голову мысль: наверное, вот такая вот миловидная, мягкая, податливая девушка – это та, кто Фушигуро подходит. Не Сукуна, в котором мягкости – ни на грамм. Не Сукуна с его острыми срезами, с его жесткостью, с его озлобленностью, которая наружу рвется оскалами и потоками яда. Не Сукуна, с кровью на его руках, которая к земле тянет. Которой он не имеет права Фушигуро марать. Сукуна вздрагивает. Сукуна встряхивается. Сукуна оскаливается. В голове что-то проясняется. В грудной клетке что-то взрывается. Нет, блядь. Нет. Эта девчонка – да, симпатичная, да, приторно-сладкая – она ведь меркнет на фоне Фушигуро, яркого и мощного, от которого манящим мраком за мили тянет. Этого ведь недостаточно. Недостаточно для Фушигуро, которому не нужно, чтобы его только покорно слушали и покорно ему подчинялись. Которому нужен вызов. Которому нужен тот, кто будет с ним на равных стоять и этот вызов бросать. И Сукуна может ему этот вызов дать. Сукуна может заставить его кровь кипеть – а не обмерзать в скуке и равнодушии. Сукуна может… И Сукуна не знает, почему ему так важна эта мысль – будто он в состоянии что-то Фушигуро дать. Будто ему есть, что Фушигуро предложить – вместо этой покорности, вместо этой приторной сладости, вместо этой щенячьей восторженности. Сукуна не знает, почему вид Фушигуро, танцующего с какой-то неизвестной, совсем неприметной на его фоне девушкой – так в ребра врезается, до трещин и сколов. Сукуна не знает, блядь. Но Сукуна нихрена не альтруист. Сукуна нихрена не праведник. Сукуна не будет просто стоять тут и, сука, наблюдать, в то время как… Как… В грудной клетке пробуждается ярость – теперь уже не фальшивая. Теперь уже вполне настоящая, огненная. Сукуна рычит. Он больше не думает. Он делает. Спустя секунду-другую остановившись за спиной Фушигуро, Сукуна перехватывает взгляд девчонки. Оскаливается, из последних сил удерживая себя от того, чтобы просто ей глотку вырвать. Дымка влюбленности в глазах напротив тут же сменяется ужасом; в собственной грудной клетке расползается мрачное удовлетворение. Девчонка что-то лепечет – за громкой музыкой этого не слышно. И отчаливает. Наконец-то, блядь, отчаливает. Хотя Фушигуро все еще на него не смотрит – Сукуна вдруг понимает: он уверен где-то на сто один процент, что тот прекрасно знает, кто именно за ним стоит. И Сукуна ждет, что Фушигуро обернется. Ждет, что обматерит. Ждет, что нахуй с такими вывертами пошлет. Вместо этого Фушигуро... Подается назад. И прижимается спиной к грудной клетке Сукуны. Откинув голову ему на плечо и повернув ее набок, Фушигуро сипло, но различимо даже за басами выдыхает Сукуне на ухо, обдавая мочку жаром. – Обязательно людей распугивать? Сукуна много что мог бы на это сказать. Мог бы спросить: как давно Фушигуро его заметил? Мог бы спросить: если действительно заметил – был ли весь этот танец со случайной девушкой только представлением для него, Сукуны? Мог бы спросить: почему Фушигуро его просто не послал? Сукуна много. Чего. Мог бы. Но он не уверен, что хочет знать ответы – да и похеру, в общем-то, на эти вопросы. Потому что Фушигуро продолжает прижиматься к нему спиной, продолжает откидывать голову ему на плечо. Потому что Фушигуро вдруг перехватывает взгляд Сукуны. В полутьме клуба – его глаза бездонные, в них сквозит бесконечность космоса. Сукуна сглатывает. Ощущая себя странно завороженным, он утыкается носом Мегуми в висок и рычит ему короткое, отрывистое: – Да. Сейчас Сукуна даже не уверен, что именно это «да» значит. Не уверен, помнит ли вообще, о чем Фушигуро его спрашивал. Просто – да. На все, что Фушигуро ему предложил бы. Еще пару секунд Фушигуро смотрит на него своими темными опасными глазами, и Сукуна окончательно забывает о мире вокруг них, о сотнях потных тел, беснующихся вот здесь, бок о бок. Сукуна в глазах Фушигуро пропадет. Но затем тот вдруг взгляд отводит. Вдруг отрывает голову от плеча Сукуны. Вдруг выпрямляется. В реальность возвращает слишком резко и жестко – хуже, чем оплеухой. Сукуна думает, что Фушигуро сейчас уйдет, и начинает судорожно перебирать причины, которые вынудили бы его остаться... Но Фушигуро не уходит. Вместо этого Фушигуро вдруг начинает двигаться. И вдруг – вдруг, блядь – они танцуют. И Сукуна не уверен, что еще пребывает в реальности, что не ловит трип в какой-нибудь распиздатой вип-кабинке. Но они, черт возьми, танцуют, и поначалу Фушигуро все еще прижимается к грудной клетке Сукуны спиной, и заводит руки назад, зарываясь пальцами в его волосы, и Сукуна опускает руки ему на бедра, и они движутся синхронно, и в горле Сукуны перекатываются пески, и Сукуна даже не подозревал, что Фушигуро вообще так умеет, и Сукуна не знает, какого хуя. Какого. Блядь. Хуя. А затем Фушигуро трется ягодицами о его пах – и Сукуна хрипит ему в шею беспомощно, пока член вполне однозначно на это движение отзывается. А Фушигуро уже разворачивается в его руках. А Сукуна уже вмазывается в его глаза – без подготовки, не успевая по тормозам вдать. И это слишком. Слишком, сука. Потому что бесы в глазах Фушигуро – пляшущие, скалящиеся, вызов бросающие – орут Сукуне громче любых слов, что да, да, блядь, Фушигуро более чем понимает, что делает. Сукуна подается вперед. Упирается лбом в лоб Фушигуро, рыча ему в губы. А потом... Сукуна не уверен, кто движется первым. Кто кого за собой тащит. Возможно, они делают это одновременно. Но в следующую секунду Сукуна вдруг понимает, что они заваливаются в туалетную кабину – и не может вспомнить, как вообще сюда добрались. Но в следующую секунду Фушигуро уже прижимает его к стене и глубоко, жадно целует – Сукуна ничего не может сделать с гортанным стоном, в глотке Фушигуро тонущем. Но в следующую секунду Фушигуро коленом разводит ему ноги и прижимается бедром к паху – Сукуна ничего не может поделать с тем, как об это бедро трется. Ничего не хочет. И не собирается с этим делать. Когда Сукуна сжимает в ладонях ягодицы Фушигуро и вскидывает бедра – теперь приходит черед Фушигуро стонать ему в рот, и Сукуна бы оскалился самодовольно, если бы его рот не был занят куда более важным и куда более увлекательным занятием. Стоит признать, Сукуну ведет от любого Фушигуро, но вот такой он – властный, мрачный, собой в стену вжимающий. Это особый вид наслаждения. Потому что Фушигуро слишком редко себя отпускает настолько, чтобы вот таким быть – но атмосфера клуба, их танец, адреналин по венам явно подействовали не только на Сукуну. И на секунду перед глазами Сукуны вновь – Фушигуро там, на танцполе, с прижимающейся к нему девушкой. И на секунду Сукуна ощущает такой мощный всплеск ярости, что перед глазами все застилает алым. И на секунду Сукуна жалеет, что просто испугал и прогнал – а не все-таки выгрыз глотку за то, что посмела коснуться; что потянула свои руки к ей не принадлежащему. И на секунду. Всего на секунду. Но Сукуне отчаянно хочется прорычать Фушигуро в губы, в ухо, куда-то в нутро – меня. Ты должен хотеть только меня. Эти слова Сукуна сглатывает, отказываясь отпускать их на свободу; отказываясь признавать, что даже их подумал. И чтобы окончательно себя заткнуть, чтобы никакая херня точно наружу не вырвалась – Сукуна прикусывает Фушигуро кожу на горле, отставляя на ней свой след. И Сукуна говорит себе, что это совсем не ревность. С хрена ли ему ревность? Сукуна говорит себе, что это все дело только в адреналине, по венам бегущем, кусачем, злом и жаждущем – это он призывает к действиям. Это адреналин требует еще больше, еще сильнее – требует увериться в происходящем еще основательнее, в том, что Фушигуро сейчас здесь, с ним, Сукуной, его жадно, голодно целует, а любые возможные девушки-парни остались там, далеко за гранью. Это адреналин призывает притянуть Фушигуро еще ближе, ощутить Фушигуро всем телом – ощутить Фушигуро в себе. Это адреналин подкидывает смутные мысли о члене Фушигуро и о собственной заднице. На самом деле, Сукуна только за. Фушигуро, трахающий его в кабинке туалета... Ну, это даже звучит горячо. Вот только слабые отголоски здравого смысла подсказывают Сукуне, что Фушигуро не согласится; что даже этот вызванный клубом-танцем-атмосферой адреналин не может настолько его из колеи вышибить, настолько вышибить ему мозги. Так же, как он не собирался трахаться в переулке – он, скорее всего, не будет трахаться в клубной кабинке туалета, даже если сам же к стене этого туалета Сукуну прижимает. Даже если сортиры здесь такие чистые, что почти стерильные – все-таки, не просто так за вход сюда гребут столько бабла. Статус обязывает. Но Сукуна... Сукуна не хочет рисковать. Не готов рисковать. Отказ вдруг не кажется самой большой проблемой – самая большая проблема то, что Фушигуро наверняка, отказав, тут же свалит, оставив Сукуну со стояком, размерами превышающим Сукуновское же эго. И вот это уже охереть, какая проблема. Но Сукуна же может наслаждаться тем, что имеет – и не просить больше, да? Хотя бы один раз в своей ебаной жизни. Поэтому они продолжают сосаться. И сколько они сосутся вот так, в кабине туалета, клеймя друг другу шеи и трясь промежностями, Сукуна не уверен. В чем он уверен – так это в том, что проходит до позорного мало времени к тому моменту, когда он ощущает себя готовым к финалу, смутно осознавая, что они все еще в одежде и даже не дрочат друг другу. – Блядь. Фушигуро. Тормозни. Я сейчас в джинсы кончу, как подросток, – хрипит Сукуна в губы Фушигуро, вопреки собственным же словам только притягивая его к себе ближе и прикусывая мочку уха. Когда же Фушигуро слушается и правда на пару дюймов отстраняется – Сукуна едва не стонет от разочарования, потянувшись за ним. Секунду-другую Фушигуро смотрит своими чернющими, залитыми мраком и возбуждением глазами. А потом утыкается носом Сукуне в висок. Вылизывает ему языком ушную раковину так, что пальцы Сукуны сильнее в плечи Фушигуро вжимаются, а выдох вырывается с хрипом. В его ухо прилетает горячий хрип. – Неужели есть что-то, что подросткам можно, а великому Рёмену Сукуне – нельзя? – и голос Фушигуро, низкий, мрачный, звучит так, что Сукуна себя теряет. И тут же находит – вот здесь, у Фушигуро в руках. Именно там, где найти жаждет. И одновременно с этим Фушигуро опять ведет бедрами, трясь о пах Сукуны – а тот опускает руки, вновь сжимает ягодицы, заставляя быть ближе, и еще ближе, и рычит Фушигуро в губы. И в эти секунды – существуют только они. В эти секунды, когда Фушигуро смотрит на него так, будто кроме Сукуны никто ему больше не нужен; никого он больше не видит. В эти секунды, когда Сукуна забывает обо всех парнях-девушках, которых Фушигуро может захотеть вместо него. И в эти секунды мир до Фушигуро сужается – и Сукуна кажется себе всемогущим. Всесильным. Тысячелетним демоном, способным обратить мир в прах. Требуется всего пара минут таких трений, чтобы Сукуна наконец кончил. Фушигуро тут же перестает двигаться и на какое-то время они так замирают. Пытающийся отдышаться и сморгнуть звезды Сукуна ощущает его руки у себя на спине, ведущие вдоль позвонков – и что-то с этими движениями не так. В них есть что-то слишком непривычное – но одновременно с этим приятное; что-то, импульсами незнакомого тепла в грудную клетку бьющееся. Вот только Сукуна не может сосредоточиться и осознать, в чем именно заключено это что-то. Вот только есть часть Сукуны, которой думать и осознавать не нужно; которая просто хочет остаться вот так, в этих объятиях, навсегда; как хотела остаться там, на диване, с Фушигуро на своих коленях и в своих руках. Но Сукуна не понимает, что это значит. Не понимает же, блядь. А тем временем Фушигуро не дает ему даже шанса понять. Потому что Фушигуро его уже отпускает. Уже отступает на шаг. Сукуна смаргивает остаточный туман перед глазами и опускает взгляд на чужую промежность – чтобы с разочарованием понять: в отличие от самого Сукуны, Фушигуро так и не кончил. Все-таки, у него всегда была абсолютно феноменальная выдержка, с которой не мог соперничать даже Сукуна – далеко не скорострел. Ну, обычно не скорострел – сегодняшнее не в счет. И Сукуна подается вперед, собираясь вернуть Фушигуро назад, собираясь исправить положение – но тот уворачивается от его рук. И тут же выходит из кабинки. Пару секунд Сукуна непонимающе моргает, глядя перед собой – но когда наконец отмирает, тут же спешно выходит следом. Чтобы обнаружить Фушигуро, обстоятельно и сосредоточенно моющим руки. Что за?.. – Ты же не собираешься вот так свалить? – неверяще спрашивает Сукуна, и Фушигуро вскидывает голову – их взгляды встречаются в зеркале; радужки Фушигуро все еще чернющие – но взгляд его уже куда более сдержанный, для Фушигуро типичный. – Юджи и Нобара наверняка меня уже ищут, – следует невозмутимый ответ. Да, точно. Туповатый братец и раздражающая девчонка. Сукуна успел забыть об их существовании. Но отмазка все равно так себе, и Сукуна ядовито хмыкает, бросая многозначительный взгляд на чужую промежность. – Отпускать тебя со стояком – это оскорбительно, Фушигуро. Несколько секунд Фушигуро ничего не отвечает. Вместо этого он прерывает их зрительный контакт в зеркале, чтобы выключить кран, чтобы высушить руки. До выводящего методично. Медленно. И только после этого он наконец оборачивается к Сукуне. Наконец смотрит на него. А в следующее мгновение вдруг губы Фушигуро растягиваются в коротком, едком оскале – совсем не улыбка, но этого достаточно, чтобы немного сойти с ума. В глазах его – бесы, те самые, пляшущие, вызов бросающие. Сукуна настолько видом перед собой заворожен, что почти пропускает следующую реплику. – Значит, тебе придется это оскорбление как-нибудь пережить, – после чего Фушигуро разворачивается и выскальзывает из уборной раньше, чем Сукуна успевает прийти в себя и сообразить, что происходит. Несколько секунд он только пялится в дверь и охренело моргает. А затем запрокидывает голову и начинает хохотать, не в состоянии вспомнить, когда в последний раз так искренне и легко смеялся. Все-таки, иногда Фушигуро – феерический мудак, и даже в самые ломающие моменты Сукуна не может солгать, будто имеет хоть что-то против этого. Но иногда. Иногда. Вот как сейчас. Сукуна вовсе от этого в полном восторге. И он совершенно не хочет думать о том, чем этот восторг обернется для него потом.