Всегда недостаточно

Самое забавное в том, что Сукуна даже не делает это специально. Они пересекаются случайно – просто ждут вместе лифт на общей площадке. Девушка – длинноногая, симпатичная, бросающая на него очевидно заинтересованные взгляды; когда-то Сукуна определенно воспользовался бы представившейся, самостоятельно плывущей в руки возможностью. Сейчас... Ну, сейчас, когда между ними завязывается разговор, процентов на девяносто состоящий из флирта – Сукуна не ощущает ничего. Ни капли заинтересованности, ни тени возбуждения. Он даже не смотрит на девушку, продолжая механически отвечать на вполне очевидные подкаты – хотя может объективно признать, что она вполне красивая. И не труслива, раз сама решилась к нему подбить клинья – но откровенно глупая. Все реплики ее скучные, предсказуемые, и Сукуна ловит себя на том, что отчаянно хочет зевнуть. Сукуна ловит себя на том, что вспоминает едкие, колкие, остроумные реплики Фушигуро – от которых член встает, как по команде. Ух ты. В какой именно момент Сукуна дошел до того, что его возбуждает чужой мозг? Вполне конкретный мозг. Не удержавшись, он коротко фыркает от последней мысли – и, кажется, девушка воспринимает эту его реакцию на свой счет, тут же воодушевляясь и принимаясь клеить Сукуну с удвоенной силой. Да где этот чертов лифт? Сукуна даже успевает задумываться о том, а не пойти ли ему пешком, когда вдруг ощущает это. Очень знакомое покалывание между лопатками. Даже не оборачиваясь, Сукуна уже знает, что Фушигуро там, позади него. Смотрит на него. И один этот факт делает то, что не смогли длинные ноги, почти вываливающиеся из декольте сиськи и отчаянные подкаты девушки рядом, явно готовой запрыгнуть на член Сукуны здесь и сейчас. Но этот самый член реагирует, дернувшись, на один только ебаный взгляд Фушигуро. Блядь. И как Сукуна до такого докатился? Разряд ярости простреливает жилы – потому что он тут не псина дрессированная, по одному зову, по одному взгляду, к ногам Фушигуро мчащаяся. И Сукуна тут же поворачивается к девушке, улыбаясь ей искусственной, соблазняющей улыбкой. И Сукуна принимается активнее отвечать на ее реплики, осматривая девушку с головы до ног – и все еще не ощущая даже намека на хоть какой-то интерес к ней. А в это время взглядом ебаного Фушигуро продолжает жечь лопатки. А в это время все внутри на дыбы встает, оскаливается, туда, к Фушигуро тянется – нуждающееся, жалкое, ничтожное. Блядь. Сукуна старательно игнорирует это, пытаясь сконцентрироваться на девушке перед собой. Игнорирует. Игнорирует... А в следующую секунду Сукуна ощущает, как на его бедро опускается рука; как его откровенно резким, острым движением притягивают к себе. А в следующую секунду Сукуна слышит тихий ровный голос, опаляющий ему ушную раковину жаром: – Твоя знакомая? Сукуна чуть поворачивает голову. Сукуна видит лицо Фушигуро – знакомо невозмутимое, знакомо холодное. Сукуна видит взгляд Фушигуро – знакомо закрытый, знакомо темный. А еще он видит мрак, в этом взгляде застрявший. Видит угрозу, царапающую радужку по касательной. На него Фушигуро не смотрит. Фушигуро смотрит на девушку напротив. Ха. А вот это уже любопытно. Сукуна на секунду скашивает на девушку взгляд, находит ее глаза своими. И видит там, где еще совсем недавно была дымка возбуждения и желания – откровенный животный ужас. Точно. Это на Сукуну мрак Фушигуро действует так, что с ним тут же трахаться тянет – обычных людей такое пугает. О чем Фушигуро, конечно же, прекрасно знает. Дважды «ха». Становится все любопытнее. А уже в следующее мгновение все инстинкты Сукуны на Фушигуро настроены; все его внимание от и до – вновь Фушигуро принадлежит. И он принимается что-то в его глазах, в выражении его лица выискивать, сам не зная, что именно; о существовании девушки Сукуна почти забывает к тому моменту, когда спустя всего секунду-другую она наконец выходит из ступора и принимается испуганно лепетать: – Нет, что вы... Мы не... Я просто... Что-то лифт долго не приходит, пойду я пеш... В этот момент двери лифта с глухим грохотом открываются. Краем глаза Сукуна улавливает, как девушка, фразу так и не закончив – на сто восемьдесят разворачивается и ретируется, почти бегом отправляясь к лестнице. Он бы рассмеялся, если бы не падал в глаза Фушигуро так основательно; если бы в голове не вертелось почти отчаянное, почти обнадеженное. Что это, нахрен, было? Потому что Сукуна ведь помнит собственную недавнюю реакцию там, в клубе; реакцию на девушку, с которой Фушигуро танцевал. Помнит, как наизнанку выворачивало, как яростью кости грызло – почти до трухи; как кости грызло страхом, что Фушигуро может однажды поставить точку во всем том дерьме, что между ними. Сукуна помнит. И Сукуна сотню раз сказал себе тогда, что это не ревность, не может быть ревностью; Сукуна тысячу раз повторил себе это после. Но… Но. А в следующую секунду Фушигуро уже вталкивает его в лифт. А в следующую секунду Фушигуро уже вжимает нужную кнопку. Первый этаж. Второй. Пока Сукуна приваливается спиной к стене – Фушигуро становится напротив, нависает мрачно, смотрит внимательно и остро; они взглядами сцепляются и Сукуна через раз дышит. Третий этаж. Четвертый. Сукуна облизывает губы и широко оскаливается. Спрашивает интимным и сиплым голосом, разрывая повисшую между ними душную тишину – и пытаясь скрыть то, насколько на самом деле нуждается в ответе. И насколько этого ответа боится. – Это что было, Фушигуро? Уж не приревновал ли ты? Пятый этаж. Шестой. Фушигуро продолжает смотреть, прожигает кожу и кости своими все чернеющими, адовым огнем наливающимися глазами, от которых Сукуну основательно ведет – ради которых Сукуна в пламя преисподней с готовностью сам бы прыгнул. Впрочем, это он и делает. Впрочем... – Ты трахаешься еще с кем-то? – в конце концов, спрашивает Фушигуро тихим ровным голосом, и если бы Сукуна не знал его достаточно хорошо – сказал бы, что в этом голосе проскользнула едва уловимая нотка уязвимости. Вот только. Фушигуро – и уязвимость? Перед ним, Сукуной? Пф-ф. Но сам по себе вопрос действует на Сукуну, как стальным кулаком по челюсти. Что-то пылающее, к Фушигуро отчаянно тянущееся – на секунду притухает и исходит паром, будто на раскаленную лаву плеснули ледяной водой. Сукуна поджимает губы. Серьезно, Фушигуро? Серьезно, блядь? Седьмой этаж. Восьмой. – Если бы трахался – сказал бы. С хули мне такое скрывать? Мы друг другу ничего не должны, – холодно отвечает Сукуна, ощущая, как смывает собственный оскал, как на его место приходят поджатые губы и стиснутые челюсти. Он почти тут же жалеет о том, что сказал. Он почти тут же ощущает, как собственные же последние слова оседают на изнанке тяжело, липко и мерзко. Мы друг другу ничего не должны. Истина. Аксиома. Но с каких пор ее осознание стало так сильно душить? С каких пор хочется основы мироздания переломить – и новые, свои собственные аксиомы в него заложить? Девятый этаж. Десятый. Еще пару секунд Фушигуро внимательно, остро в Сукуну вглядывается, будто что-то выискивая – а затем вдруг тянется одной рукой к панели лифта, от Сукуны взгляда не отрывая. Лифт останавливается. Сукуна едва успевает осознать, что тот вжал кнопку «стоп» – как губы Фушигуро уже оказываются на его губах. Их поцелуи всегда – грубые, жесткие, злые. Их поцелуи всегда – где-то на грани, с привкусом крови. Их поцелуи всегда – падение в пропасть, из которой Сукуне не хочется выбираться. Но так Фушигуро еще никогда его не целовал. Сукуна вдруг вспоминает руку Фушигуро на своем бедре только что, считанные минуты – даже секунды назад. Вспоминает, как Фушигуро его к себе притянул. И наконец разрешает себе очень нужную, до предела отчаянную мысль, в которую верить страшно – страшно даже ее осознать. Разрешает себе мысль о том, что этот жест – он же был откровенно собственническим. И поцелуй сейчас тоже чем-то собственническим отдает, отдает злым и возбуждающе-диким – мое. Мое. Мое. Был бы это буквально кто угодно другой – за такое дерьмо по роже получил бы здесь и сразу, без разговоров. Но это не кто угодно другой – это гребаный Фушигуро, и вместо того, чтобы кулаками махать, Сукуна ощущает, как его основательно ведет. Как из его рта вырывается глухой стон, оседающий где-то в чужой глотке. И, когда Фушигуро вдруг отрывается от его губ – Сукуна едва не скулит разочарованно, тут же инстинктивно за ним потянувшись. Но Фушигуро только хрипит Сукуне в рот: – Я не люблю делиться. И целует вновь. И сейчас. В эти самые секунды. Сукуна может представить себе, будто это значит что-то большее. Будто между ними. Что-то большее. Сукуна никогда и никому принадлежать не хотел – не столько потому, что он, блядь, не вещь, сколько потому, что никого и никогда не было, кто вызвал бы внутри что-то, кроме потребительского потрахались-разбежались-друг-о-друге-забыли. Мысль же о принадлежности Фушигуро хотя бы здесь, хотя бы в тесной кабине лифта, хотя бы на считанные доли секунды… Эта мысль заставляет что-то внутри Сукуны воспарить. Когда его пальцы почти инстинктивно, бездумно, на чистой потребности тянутся к ширинке Фушигуро – тот их останавливает, перехватывая за запястье, и это на секунду Сукуну встряхивает и отрезвляет. На секунду заставляет его испуганно застыть – сейчас его опять пошлют, да? Сейчас ему опять скажут это? Ебаное «нет»? Но Фушигуро только хрипит ему куда-то в горло, не прекращая его целовать и прикусывая кожу: – Камера. Блядь. Да. Точно. Сукуна тут же расслабляется. Возбуждение по новой затапливает сознание туманом, но его еще хватает на то, чтобы поднять взгляд и проверить – да, так и есть. – Не работает со вчера, – хрипит он на выдохе, и этого хватает. И Фушигуро тут же его запястье отпускает, набрасываясь с новым кусачим поцелуем. Блядь. На самом деле, по-хорошему, до квартиры Сукуны – всего несколько минут. Им нужно только подняться еще на несколько этажей. Им нужно только пройти по общему коридору несколько шагов. Им нужно только открыть дверь... Сукуна не думает, что способен сейчас хоть на что-то из этого. Фушигуро слишком редко себя полностью отпускает. Слишком редко – а сейчас, вот. Сначала клуб. Теперь лифт. Но там, в клубе, Фушигуро, мудак такой, Сукуну кинул – и провернуть этот финт еще раз Сукуна ему не позволит. Не позволит, блядь. За исключением того, что всегда – всегда, сука – остается вот эта, здравомыслящая, рациональная часть Фушигуро, которая продолжает соображать даже тогда, когда возбуждением кроет. Которая вспоминает о ебаной камере даже тогда, когда весь мир Сукуны – один только Фушигуро. И никогда. Никогда Фушигуро настолько контроль не теряет, чтобы они могли трахнуться где-то в переулке или в сортире клуба. Никогда. Но – в этот раз? В этот раз Фушигуро – тот, кто отпугивает от Сукуны случайных, готовых запрыгнуть ему на член девушек. В этот раз Фушигуро – тот, что собственнически к себе притягивает, что собственнически целует. В этот раз Фушигуро – тот, кто набрасывается на Сукуну так, будто готов взять что угодно из того, что Сукуна, в свою очередь, готов дать. И так уж случилось. Что Сукуна дать готов все. И он не собирается упускать эту возможность. Он почти уверен – если сейчас прерваться и добраться до квартиры, вот этот, отчаянный, жадно берущий Фушигуро опять возьмет себя под контроль. И плевать, что за такой потерей контроля стоит. Плевать, если вот это «не люблю делиться» абсолютно нихрена не значит. Плевать, что сам Сукуна хотел бы, чтобы оно значило. Плевать, блядь. Он не будет сейчас думать – нахуй такой бесполезный функционал. У Сукуны есть шанс. А он своих шансов никогда не упускал. Поэтому Сукуна опять тянется к ширинке Фушигуро, тянет язычок молнии вниз – и вытаскивает его член. Поэтому Сукуна нащупывает в кармане пакетик смазки, зло рвет его, несколько раз проводя по члену Фушигуро ладонью. Поэтому Сукуна поворачивается в кольце рук Фушигуро – и приспускает собственные штаны, прижимаясь задом к Фушигуро. – Сукуна... – хрипит тот ему на ухо – и Сукуна сильнее подается назад, трется о его член, вырывая из Фушигуро низкий выдох и удовлетворенно скалясь. Фушигуро не отталкивает. Фушигуро не шлет к чертям. Отлично. Отлично. Когда Сукуна ощущает палец Фушигуро внутри себя – то тянется рукой назад, останавливая его. Он знает – у Фушигуро терпения и выдержки столько, что он часами растягивать может. Сейчас это не то, на что у них время есть. Сейчас это не то, чего Сукуна хочет. – Давай так, – сипит он, и, на Фушигуро даже не глядя, может увидеть, как тот хмурится. – Будет больно, – отвечает Фушигуро с откровенно недовольными нотками в голосе – и хотя Сукуна знает, что это ничего не значит, знает, что Фушигуро просто вот такой. Что, будь на его, Сукуны, месте кто-либо другой – Фушигуро вел бы себя точно также, точно также не хотел бы боль причинить… Мысль о потенциальных других определенно делу сейчас, блядь, не помогает. Поэтому Сукуна разрешает себе это, всего лишь секундную слабость – только сейчас, только здесь. Разрешает себе подумать, что дело в нем самом – что Фушигуро не хочет причинять боль ему, что Фушигуро заботится о нем. Поэтому Сукуна сам нащупывает пальцами его член, направляя в себя – показывая, что ему сейчас нужно. Поэтому Сукуна хрипит: – Хорошо. Потому что, действительно – хорошо. Они трахаются достаточно регулярно, чтобы Фушигуро его не порвал – этого более, чем достаточно. Сейчас, когда адреналином шибает по венам, когда от Фушигуро кроет так, что почти на землю валит – Сукуна ничего против боли не имеет. Сукуна хочет такой боли. Он почти может ощутить недовольство Фушигуро кожей, но отступать не планирует – в то же время, принуждать Фушигуро к чему-то не хочет тоже, поэтому только ведет ладонью по его члену, приставленному к собственному входу. – Я хочу, Мегуми, – хрипит Сукуна бесконтрольно, едва ли себя осознавая – едва ли осознавая, что именно несет, только понимая: ему нужно больше. Еще больше. Больше Фушигуро – больше Мегуми – во всех возможных гребаных смыслах. И Сукуна слышит сиплый выдох позади себя, опаляющий ему кожу. И Сукуна ощущает пальцы Фушигуро, сильнее впивающиеся ему в бедра. И в конце концов, Фушигуро все же сдается – в кои-то веки сдается. И в конце концов, Сукуна ощущает, как он начинает двигаться вперед. Это действительно больно. А еще это охеренно. Когда Фушигуро оказывается внутри, он замирает, давая Сукуне привыкнуть – но Сукуне привыкать не нужно. Поэтому он сам подается вперед – и тут же резко назад, насаживаясь. Фушигуро рычит ему в плечо – но намек понимает. И начинает трахать. Грубо, жестко, втрахивая Сукуну в кабину лифта так, что ему приходится кусать щеку изнутри, чтобы не стонать грубым, глухим голосом вслух. Это странно – но выяснилось, что Сукуне сложно быть тихим, когда Фушигуро сверху. Выяснилось, что Фушигуро совершенно ничего не имеет против. Но Сукуна все еще краем сознания помнит, что они в ебаном лифте. И если сам Сукуна не так уж и против устроить своим соседям-в-целибате звуковое шоу, из-за которого они от зависти губы себе изгрызут и руки в дрочке до кровавых мозолей сотрут – то Фушигуро вряд ли будет от этого в восторге. С другой стороны – именно Фушигуро сейчас его трахает. Здесь. В кабине лифта. Где кто угодно может их услышать. Трахает жестко. Грубо. Собственнически. Так, что если Сукуна забудется – он легко может представить, как Фушигуро рычит ему в ухо – мое. Мое. Мое… ...и этой мысли хватает, чтобы Сукуна кончил – так к себе не прикоснувшись, прямиком в белье, потому что штаны он стащил только сзади. Кажется, это становится гребаной традицией. По крайней мере, в этот раз Фушигуро его хотя бы трахнул. Хорошо трахнул. Восхитительно трахнул. И Фушигуро еще несколько раз грубо вталкивается в него прежде, чем кончает сам – чувствуя его сперму внутри, Сукуна думает о том, что мог бы кончить от этого ощущения, если бы уже не. А еще. Мимолетно. О том, что в этот раз Фушигуро, придурок, со стояком от него не ушел. Один-один, чтоб его. На пару секунд они замирают, тяжело дыша. Фушигуро зарывается носом ему в шею, все еще из Сукуны не выходя – и Сукуна не уверен, то ли ему в посторгазменной дымке мерещится, то ли он и впрямь ощущает короткий и мягкий поцелуй в изгиб шеи, от которого что-то внутри до страшного приятно и тепло вздрагивает. Но в следующую секунду Фушигуро уже отстраняется. Но в следующую секунду Фушигуро из него уже выходит. Да. Точно. Померещилось. Померещилось, блядь. Сукуна на секунду прикрывает глаза, пытаясь собрать свои вязкие мозги в кучу, чтобы не ляпнуть какое-нибудь сентиментальное дерьмо, которое даже думать не хочет. Натягивая на себя джинсы и застегивая ширинку, он немного морщится – ему определенно нужен душ – но ни о чем не жалеет. Не может пожалеть. Не хочет жалеть. Вдох-выдох. Сконцентрироваться. Встряхнуться. Прийти в себя – хотя бы немного. Хотя бы для того, чтобы не растечься перед Фушигуро жалкой лужей и не начать его умолять – хуй знает, о чем. Оборачиваясь к Фушигуро – Сукуна уже натягивает на лицо привычный оскал. – Значит, чтобы трахнуться с тобой в каком-нибудь неожиданном месте – всего-то и нужно, что заставить тебя ревновать? Мог бы раньше сказать, Фушигуро, – убедившись в том, что реплика звучит именно так едко и саркастично, как планировалось – Сукуна едва не выдыхает с облегчением. Фушигуро же только невпечатленно хмыкает, окидывает Сукуну взглядом – явно убеждаясь, что тот привел себя в порядок – и вжимает кнопку лифта, вновь приводя его в движение. Когда двери наконец открываются, и они выходят на общую площадку, Сукуна уже уверен, что никакого ответа не получит. Вполне в духе Фушигуро – вместо того, чтобы тупое предположение о ревности начать отрицать, просто его проигнорировать. Как вовсе не заслуживающее внимания. Остатки тумана из головы эта мысль вымывает надежнее, чем любые попытки в самоконтроль; надежно вымывает остатки чего-то странного, чего-то теплого из грудной клетки – исключительно последствия хорошего секса и мощного оргазма, конечно. Конечно. Сукуна тут же напрягается и заостряется весь, ему хочется оскалится и прыснуть ядом, хочется яростью смыть вот это, необоснованное, безнадежное разочарование. Ревность. Ха. Сукуна не ревновал в клубе – Фушигуро не ревновал только что, у лифта. Между ними всего лишь секс – а не какое-то сопливое дерьмо вроде отношений, при котором ревность имеет смысл. А Фушигуро всего лишь – всего лишь. …не любит делиться. И это уже больше, чем то, на что Сукуна мог бы рассчитывать – на что рассчитывать хотел бы. Но потом вдруг, когда ярость уже начинает вскипать, прикрывая собой все то, о чем Сукуна думать нихрена не хочет – он вдруг слышит это. Тихое. Твердое. Заставляющее его застыть. – Мог бы и сам догадаться, – коротко бросает Фушигуро – и тут же уверенной походкой отправляется к двери Сукуны, доставая собственный ключ. Будто ничего особенно не сказал. Будто ничей мир только к хуям наизнанку не вывернул. Что-то внутри на секунду обрывается. Падает. И воспаряет, обнадеженно сжимаясь. Любой намек на ярость забывается, пока отмерший наконец Сукуна зачарованно следует за Фушигуро в свою собственную, блядь, квартиру. Что же Фушигуро с ним делает-то? Что же он, нахрен, делает?