Всегда недостаточно

Когда взгляд Сукуны упирается в знакомую дверь – он замирает. Палец его застывает в дюйме от дверного звонка. Что именно сейчас творит, Сукуна в душе не ебет. Какого черта сюда притащился, Сукуна в душе. Блядь. Не ебет. Стиснув челюсть так, что почти до крошева из зубов, он опускает голову. Наблюдает за тем, как сорвавшаяся с подбородка алая капля разбивается об пол. Хмыкает. Палец наконец вжимает дверной звонок. Его гул отдается эхом в ушах Сукуны. Когда дверь открывается – он глубоко, шумно вдыхает и голову наконец вскидывает. Чтобы тут же вмазаться в холодные, мрачные глаза, к которым нутро на цепи тащит. Фушигуро смотрит бесстрастно. Фушигуро смотрит равнодушно. Фушигуро окидывает его с головы до ног внимательным, ничего не выражающим взглядом, задерживаясь всего секунду-другую на ссадинах, украшающих лицо; на окровавленной футболке; на сбитых костяшках – и Сукуна почти уверен. Фушигуро сейчас молча захлопнет перед его лицом дверь. И, в общем-то, будет вполне себе прав. Так что, когда Фушигуро разворачивается на сто восемьдесят, Сукуна ждет, что ему сейчас и впрямь прилетит дверью по ебалу... но Фушигуро лишь уходит вглубь квартиры, дверь оставляя широко распахнутой. Сукуна с силой сглатывает. И делает осторожный шаг внутрь, не до конца в происходящее веря. В квартире Фушигуро до этого он никогда не бывал. Все, что до сих пор оставалось Сукуне – только пялиться в закрытую равнодушную дверь, которая для него не откроется. Хотел бы он сказать, что никогда не приходил сюда раньше; что никогда не стоял вот прямо здесь, перед этой самой гребаной дверью – как наглухо отбитый придурок; что не тратил на это хер знает сколько времени и не повторял это хер знает сколько раз. Что не пытался снова и снова то ли отыскать свои яйца, чтобы позвонить – и быть посланным, то ли попросту ожидая какого неведомого охеренного чуда. Чуда никогда не случалось. Сукуна всегда уходил. Всегда – кроме одного-единственного раза, о котором успел тысячу тысяч раз пожалеть. Возможно, пожалеет он и о сегодняшнем. Но все же, сейчас Сукуна здесь – внутри квартиры Фушигуро, и он судорожно вдыхает, тихо проскальзывая дальше и прикрывая дверь за собой; со странным, давящим ощущением в диафрагме осматриваясь вокруг. Квартира небольшая – но с первого же взгляда, с первого же глотка воздуха ощущается, насколько она уютная, живая. Куда более живая, чем огромное пространство его собственной квартиры – будто сошедшей с обложек журналов. Его собственной квартиры. Пустой и мертвой. И Сукуна принимается жадно выхватывать детали – пока есть возможность, пока не погнали вон, как псину: озлобленную, потасканную и жалкую. Ноутбук на диване. Плед на подлокотнике. Чашка на столе. Книги. Цветы. Фоторамки... Но он не успевает даже на сотую долю насытиться, даже на сотую долю выхватывать всего, что просится, что нуждается – не успевает даже на сотую долю где-то в подкорке выжечь, чтобы навечно и монолитно. Как Фушигуро уже возвращается, сжимая в руках аптечку. Все внимание Сукуны тут же – на него. Все нутро Сукуны тут же – на него. Когда Фушигуро, все еще ни слова не говоря, бросает взгляд на стол – Сукуна послушно к нему подходит. Послушно подтягивает себя на руках, усаживаясь и разводя ноги, между которых Фушигуро устраиваться, доставая из аптечки медикаменты. Между ними всегда было что-то – что-то, блядь, – позволявшее без лишних слов, даже без лишних движений понимать друг друга. Вот и сейчас, Фушигуро – молчание. А Сукуна – послушная псина, с ходу не только понявшаяся, чего от нее хотят, но и послушно это исполнившая. Блядь. Глубоко вдохнув-выдохнув, Сукуна сжимает зубы и силой выталкивает из головы лишнее – это их гребаное понимание все равно за границы ебли никогда не выходило. И, может быть, это одна из причин того, что их секс настолько охуенный – они всегда без лишних слов понимают желания друг друга. И им следуют. Ну а то, что прямо сейчас нихрена они не трахаются… Что ж. Это все равно нихрена не значит. Это все равно нихрена не значит, – говорит и повторяет, повторяет, повторяет себе Сукуна. А в это время выражение лица Фушигуро – хмурое, сосредоточенное. А в это время Фушигуро так же хмуро и сосредоточенно принимается обрабатывать ссадины – и Сукуна под его рукой замирает; и Сукуне под его рукой вдруг почему-то приходится напомнить себе, как нужно дышать. Он не думал, что все закончится этим – он в принципе не думал. Ни когда шел сюда, ни когда ввязывался в драку. Когда в принципе в последний раз думал, блядь, прежде чем какую-то хуйню сотворить – Сукуна вспомнить не может. Сукуна просто смотрит. Наблюдает за отточенными, почти профессиональными движениями Фушигуро. Отслеживает морщинку между его бровей. Выхватывает слабую тень раздражения в его глазах, не успевшую спрятаться за обычным холодом. Сукуна просто – чуть-чуть – благоговеет. Это нихрена не значит – напоминает он себе. Нихрена. Вот только… Это ведь что-то значить должно? То, что Фушигуро не послал его? То, что Фушигуро не захлопнул дверь перед его носом? То, что Фушигуро молча принялся обрабатывать его раны – хотя нихрена, в общем-то, Сукуне не должен? То, что Фушигуро наконец – наконец – впустил его в свое личное пространство? В те четыре стены, которые – его дом? Его дом, который Сукуна успел осмотреть лишь мельком, лишь поверхностно – но уже знает, что он наполненен уютом и жизнью больше, чем что-либо в его собственном существовании. Пусть даже причина была хреновой. Но все же Фушигуро – впустил. Или, может быть, дело совсем не в Сукуне? Может быть, дело исключительно в том, что Фушигуро просто вот такой – и не стал бы захлопывать дверь перед чьей-то избитой рожей, даже если это рожа Сукуны? Потому что Фушигуро ведь, по сути своей, совсем не мудак – в отличие от Сукуны. Потому что Фушигуро ведь, как показывает практика, мудак только с Сукуной – потому что Сукуна, очевидно, этого заслуживает. Может быть, Фушигуро не захлопнул дверь не потому, что перед ним была рожа Сукуны. А вопреки тому, что – Сукуны. Блядь. Когда Сукуна непроизвольно морщится – последние мысли оседают горечью в гортани и отчего-то саднят в солнышке, – Фушигуро на секунду останавливает движение. Хмурится. Спрашивает холодным ровным голосом: – Болит? И это – первое его слово, сказанное Сукуне за сегодня. И этого достаточно, чтобы Сукуна немного разрушился от совсем короткого, едва заметного проблеска беспокойства в глазах Фушигуро – не заметишь, если не знаешь, куда смотреть. – Да, – хрипит Сукуна в ответ, не уточняя, о какой именно боли говорит – физической или той, внутренней, которая в солнышке саднит, которую антисептиком не залечить. Которая каждый раз – при взгляде на Фушигуро. При мысли о Фушигуро. Что ж. Ладно. Даже если Фушигуро впустил Сукуну только потому, что он, ну, Фушигуро; только потому что не смог бы захлопнуть дверь перед чьей-либо в принципе избитой рожей – пусть так. Пусть хоть что-то. Сукуна готов довольствоваться объедками, которые Фушигуро швыряет ему. Довольствоваться. Благодарить. Ластиться к ногам, выпрашивая еще. Еще. Еще… Когда Фушигуро отвечает все так же холодно – и немного едко: – Заслужил. Сукуна не может удержаться – и коротко, хрипло смеется. Потому что, ну и правда же. з а с л у ж и л Во всех ебаных смыслах. Не столько то, как по роже от каких-то безликих ублюдков прилетело – сколько, стократно сильнее, то, как от Фушигуро прилетает по изнанке. Сукуна ведь все о себе понимает. Понимает – но нихрена с этим делает. И делать не планирует. Зачем, если ради себя – да нахуя? Зачем, если никому другому оно все равно не нужно? Зачем, если не нужно единственному человеку, ради которого… Ради… Сукуна не будет развивать эту мысль. Не будет, блядь. Тем временем движения Фушигуро – вопреки его же словам – становятся осторожнее, едва не бережнее. Если немного включить воображение. …можно даже представить себе, что нежнее. Когда Фушигуро принимается обрабатывать разбитую бровь – Сукуна в этот раз чуть морщится уже от боли физической. А Фушигуро тут же, совершенно внезапно, вперед подается – и принимается на рассеченную бровь дуть. И вдруг резко застывает. Они оба – застывают. Сукуна окончательно забывает, как правильно дышать. Кажется, для этого он должен сделать вдох. Кажется, легким для функционирования нужен воздух. Но зачем им воздух. Если есть Фушигуро? Если есть Фушигуро, глаза которого вдруг – близко-близко, так близко, что нырнуть и не выплыть. Если есть Фушигуро, с которым Сукуна бывал и гораздо ближе, теснее, тело которого исследовал руками и языком – а все равно здесь и сейчас ощущается во многие разы интимнее; во многие разы важнее. Ощущается так, что к чертям вышибает дух – вместе со слабыми отголосками здравого смысла. Если есть Фушигуро, Фушигуро, Фушигуро, до которого сужается вся ебаная вселенная – и который уже поджимает губы, будто сам не знает, какого хуя только что сделал… …и тут же отстраняется, кажется, на несколько пропастей от Сукуны. А тот едва удерживается, чтобы за Фушигуро не потянуться. Чтобы не начать умолять его быть ближе. Ближе. Ближе... Легкие жалобно скулят: кажется, они и сами успели забыть, что для функционирования – воздух, а не Фушигуро. Воздух же, блядь. – Что? Даже не спросишь? – хмыкает Сукуна слишком низко, до жалкого хрипло – пытаясь сглотнуть горечь в глотке, пытаясь самого себя со всем своим внутренним разъебом сглотнуть; пытаясь отвлечься, переключиться; пытаясь вспомнить, что вселенная – это не только гребаный Фушигуро. Не только глаза гребаного Фушигуро. Блядь. Да блядь же. О чем именно говорит, Сукуна не считает нужным уточнять – он знает, Фушигуро поймет и так. Фушигуро всегда понимает. Несколько секунд тот молчит, продолжая вновь сосредоточенно обрабатывать раны Сукуны – а когда наконец бесцветно выплевывает: – Это не мое дело, – что-то внутри Сукуны с хрустом раздавливает. Сукуна думает – ни одна драка не покалечит его так, как умеет Фушигуро всего парой слов. Хотя, по сути, ничего из ряда вон он не сказал. Хотя, по сути, так ведь все и есть – это не дело Фушигуро. Даже если существует ужасающая, тщательно отрицаемая Сукуной часть его самого, которая хочет, которая жаждет и требует, чтобы оно было делом Фушигуро. Чтобы весь Сукуна – от и до – был делом гребаного Фушигуро Мегуми. Сукуна не планирует эту часть себя признавать. Не планирует, блядь. На самом деле, он и сам понятия не имеет, зачем в драку ввязался. Он мог просто пройти мимо группы ебланов, до него доебавшихся. Он мог проигнорировать. Мог сделать вид, что не заметил. Не услышал. Мог. Вместо этого он развел махач. Что-то внутри него – сырое, отчаянное – этого требовало. Что-то внутри него – нуждающееся, жалкое – должно было найти хоть какой-то выход, хоть какой-то способ наружу выплеснуться. Что-то внутри него – что-то, к чему Сукуна все еще не готов. Что-то внутри него – что-то, на Фушигуро зацикленное. Заставляющее его о Фушигуро думать все чаще. Заставляющее его по Фушигуро тосковать все мощнее, все бессильнее, все безнадежнее. Что-то внутри него – с ума к хуям сходящее. И Сукуна нихрена не знает, что с этим делать. Мысли, сомнения, гребаная рефлексия – это не по части Сукуны; по части Сукуны – махать кулаками; кулаками все свои проблемы решать. Так что он ввязался в драку. Так что он заявился на порог Фушигуро. На порог того самого Фушигуро, которого совсем не волнует, что именно с Сукуной произошло – это ведь не его гребаное дело, – но который вместе с тем все равно обрабатывает раны Сукуны. Потому что не может пройти мимо побитой шавки? Потому что вот такой дохуя благородный, да? Внезапную вспышку злости Сукуна сглатывает – он не может, блядь, злиться на Фушигуро в то время, когда тот разбирается с его побоями, чинит его тупую пострадавшую рожу. У Сукуны нет никакого ебаного на это права. А потом, вдруг – слишком внезапно, слишком быстро – все заканчивается. Мир заканчивается. А потом, вдруг – Фушигуро заканчивает обрабатывать раны Сукуны и принимается собирать медикаменты обратно в аптечку. А потом, вдруг – пальцы Фушигуро перестают касаться лица Сукуны. А потом, вдруг – глаза Фушигуро больше не сосредоточены только на Сукуне; до иллюзии того, что лишь его одного во всем мире эти глаза видят, что всего остального мира для этих глаз не существует. А потом. Вдруг. Сам Сукуна жалеет, что не дал себя избить посильнее. Что эта минутная, не завязанная на сексе близость, что осторожные пальцы Фушигуро, что мимолетное, мелькнувшее в его глазах беспокойство – все это уже закончилось. А сам Сукуна, совсем во времени, в пространстве, в глазах Фушигуро потерявшийся – не успел отловить момент, когда это произошло. Не успел этот момент остановить, заставить его во времени застыть. Не успел. Не успел… И теперь остается только задаваться вопросом. А было ли все это вообще? Когда Фушигуро подхватывает аптечку и отступает на шаг, оставляя Сукуну сидеть на столе – у того внутренности ледяной коркой обрастают; у того по венам – колотый лед. Мысли в его голове начинают лихорадочно, испуганно метаться, и Сукуна ляпает первую хуйню, которая просится под язык: – Знаешь, уже поздно. Так что, может... Но Фушигуро не дает ему договорить. Фушигуро поднимает на него мрачный, острый взгляд, который лезвием впивается Сукуне между ребер. Фушигуро обрывает его коротким. Твердым. – Думаю, тебе пора. ...тебе пора. ...пора. ...пора. Слова эхом остаются в голове Сукуны, заставляя его примерзнуть к месту. Прошибают пулевыми навылет и превращают в решето его грудную клетку. Что-то внутри цепляется за эти слова, какая-то ускользающая мысль, какой-то образ – Сукуне слишком больно, чтобы за него ухватиться. Тебе. Сука. Пора. Когда Фушигуро вновь отворачивается, уже собираясь уйти – Сукуна действует раньше, чем успевает подумать; раньше, чем успевает себя остановить. Сукуна уже соскальзывает со стола. Сукуна уже тянется за Фушигуро пальцами. Сукуна уже вжимается лицом в его шейные позвонки. Сукуна уже хрипит – отчаянно, сбито, жалко, – обвиваясь руками поперек грудной клетки Фушигуро. – Почему профессиональный мудак здесь я – но ведешь себя, как равнодушная мразь, все равно ты? Они застывают. Фушигуро в руках Сукуны каменеет, превращается в ледяную статую имени самого себя. А Сукуна все равно цепляется. А Сукуна все равно лицом в стальную жердь спины этой статуи вжимается. А Сукуна все равно почему-то – почему-то. Не готов отпустить. Когда Фушигуро наконец отвечает, обдавая внутренности арктическим холодом: – У меня были хорошие учителя, – то тут же выворачивается из хватки Сукуны. Собственные руки безвольно повисают вдоль туловища. Что-то внутри разбивается – тотально и необратимо – когда Фушигуро отступает от Сукуны на шаг. На еще один... Но в дверном проеме он застывает и, не оборачиваясь, говорит бесцветным, ничего не выражающим голосом: – Диван в твоем распоряжении, если хочешь. После чего наконец уходит. Сукуна невидяще пялится в пространство перед собой. Сукуна ощущает, как тяжело бухает сердце в грудной клетке – будто извещая о собственной скорой кончине. Нужно уйти. Определенно нужно. Ему здесь не рады – это, сука, чуть более, чем очевидно. Фушигуро сказал это прямым текстом, блядь! И даже если в результате он по какой-то уебищной причине все же остаться разрешил … Из жалости ли к побитым шавкам? Сукуна был настолько отчаянным и ничтожным, когда за ним потянулся? Блядь. Сукуна все равно не может остаться. Не может остаться. Он не... ...он остается. А ночью, вжимаясь носом в диванную подушку и пытаясь выхватить остатки запаха Фушигуро, Сукуна, уже на грани сна и яви – вдруг резко распахивает глаза. От сонливости – довольно внезапной, так-то сон довольно редкий гость для него – не остается и следа. Потому что Сукуна наконец вспоминает. Грудную клетку накрепко перетягивает бинтами – до треска в ребрах, до сжатых в черные дыры легких, не пускающих кислород. Думаю, тебе пора. Это слова, которые Сукуна сказал Фушигуро после того, как они впервые переспали.